Глава 5.«Две половинки одной души»
Глава 5.«Две половинки одной души»
Автор: Snowflakes_you
Редактор: MuMoPro
Анкорн метался в постели, не в силах вырваться из липких объятий сна. Простыня сбилась и обвилась вокруг ног, словно змея, дыхание стало прерывистым, а на лбу выступила холодная испарина.
Дворец.
Старый, величественный, с золотыми шпилями и резными колоннами. Запах сандала и жасмина почему-то смешивается с каким-то другим – металлическим и страшным…
Крики.
Много криков.
Люди бегут мимо, их лица искажены: на них написан ужас. А он (нет, не он, а тот, другой, чьими глазами он сейчас видит) бежит против толпы, туда, откуда все пытаются спастись.
«Матушка!» — кричит его голос, но сейчас это голос Пхра-Ангкуна, высокий, срывающийся от страха.
Перед ним распахиваются двери покоев императрицы.
И мир останавливается…
Она лежит на полу посреди просторной комнаты, освещённой предзакатным солнцем. Её парадные одежды – золотые шелка, расшитые драгоценными камнями – залиты алым.
Из груди, чуть пониже ключицы, торчит рукоять кинжала. Тонкого, изящного, церемониального – такое оружие носят только высшие сановники, приближённые к трону.
Кинжал, который она сама подарила своему телохранителю…
Кровь растекается по белому мрамору пола огромным, страшным цветком.
Она ещё дышит – едва-едва…
Грудь ещё поднимается и опускается, но с каждым выдохом на губах всё больше и больше выступает розовая пена.
— МАТУШКА!!!
Анкорн (или Пхра-Ангкун) рвётся вперёд, но чьи-то руки обхватывают его, прижимают спиной к крепкому торсу, не давая упасть на окровавленный пол.
— Не надо, — голос генерала Чанари звучит глухо, надломленно. Он держит принца так крепко, будто боится, что тот разобьётся. — Не смотри. Не надо, любимый, не смотри…
— Пусти! — Пхра-Ангкун бьётся в его руках, царапается, пытается вырваться. — Матушка! Мама!!!
Императрица с усилием открывает глаза. Её взгляд – уже замутнённый приближающимся исходом – находит сына. Губы шевелятся, пытаясь что-то сказать, но вместо слов выходит только кровавый хрип.
Она ищет его. В последнюю минуту она ищет своего ребёнка.
— Я здесь, матушка, я здесь! — Пхра-Ангкун протягивает руки, но расстояние слишком велико, а объятия Чанари слишком крепки. — Отпусти меня! Дай мне подойти к ней!
— Она не хочет, чтобы ты видел её такой, — голос генерала срывается. — Пойми, она не хочет…
В углу комнаты стоит человек. Высокий, в тёмных одеждах, с безумным взглядом. Тот самый телохранитель, которому императрица доверяла больше всех. В руке предателя – ножны от кинжала, торчащего из груди его госпожи.
Он смотрит на принца.
Улыбается.
— Ваша мать слишком много знала, ваше высочество, — его голос в наступившей тишине звучит зловеще. — Она хотела рассказать императору правду. А правда… правда иногда убивает.
— ЗАЧЕМ?! — крик вырывается из груди Пхра-Ангкуна с такой силой, что, кажется, стены дворца дрожат. — ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?!!
— Затем, что так надо, — убийца поднимает кинжал — второй, маленький, явно припасённый для себя. — Прощайте, ваше высочество. Передайте императору… впрочем… это уже ничего не изменит…
Лезвие входит ему в живот с чавкающим звуком. Он падает на колени, потом заваливается на бок, и его кровь смешивается с кровью императрицы на белом мраморе.
В комнате становится тихо. Только хриплое дыхание умирающей женщины и сдавленные рыдания принца.
— Матушка… матушка, пожалуйста… — шепчет Пхра-Ангкун, теряя силы в руках Чанари. — Не уходи… не оставляй меня…
Императрица смотрит на него. В её глазах – вся любовь мира, вся нежность и… прощание. Она успевает улыбнуться – слабо, едва заметно.
А потом свет в её глазах гаснет.
— МАМА! МАМА, НЕТ! НЕ-Е-Е-ЕТ!!!
***
Анкорн резко сел в кровати с диким криком, вцепившись в простыню побелевшими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, лёгкие горели, по щекам текли слёзы.
— Мама… — прошептал он, не в силах прийти в себя.
В комнате царил предрассветный полумрак. Медвежонок, подаренный Чаном, валялся на полу – видимо, сброшенный во время кошмара. На телефоне высветилось 5:47 утра…
Анкорн закрыл лицо руками и разрыдался – горько, отчаянно, как в детстве, когда узнал о смерти матери. Только теперь всё было по-другому. Он не просто вспоминал прошлое, это прошлое – он увидел своими глазами!
Анкорн снова и снова переживал душевную боль. Он дважды потерял родного ему человека: двадцать лет назад в больнице от рака и только что, во сне, – в роскошном дворце, от руки предателя…
Только… что это вообще было?
Просто кошмар?
Или… сработала регрессивная память?...
Он сидел, обхватив голову руками, довольно долго…, пока за окном не начало светать. Потом заставил себя встать, дойти до ванной и встать под холодный душ. Ледяная вода привела в чувство, но не смогла стереть из памяти лицо умирающей матери – той, из сна, с широко раскрытыми глазами…
— Это был просто сон, — сказал он своему отражению в запотевшем зеркале. — Просто сон. Мама умерла от рака. Я знаю. Я помню.
Но, внутри что-то дрожало от странного неверия.
За завтраком Анкорн почти не притронулся к еде. Пим, старшая служанка, всплеснула руками, увидев его бледное, осунувшееся лицо.
— Най Чай! Вы опять не спали? — она поставила перед ним тарелку с рисовой кашей и жареными яйцами. — Ешьте немедленно! Выглядите хуже покойника.
— Спасибо, Пим, я не голоден, — Анкорн отодвинул тарелку.
— Не голоден он, — проворчала женщина, но тарелку вернула обратно. — Ваш дедушка, когда узнает, что вы себя не бережёте, расстроится. А ему волноваться нельзя.
При упоминании деда Анкорн заставил себя съесть несколько ложек. Пим права – он должен держаться ради Пхра Чавета…
***
В больницу он приехал к девяти. Дед уже не спал – сидел в кровати, опираясь на подушки, и смотрел новости по телевизору, висящему на стене. Увидев внука, он улыбнулся слабой, но тёплой улыбкой, от которой у Анкорна сжалось сердце.
— Анкорн, — голос деда звучал тихо, но внятно. — Ты сегодня бледный. Опять не спал?
— Спал, дедушка, — соврал Анкорн, целуя его в щёку и садясь рядом. — Просто много дел. Как ты себя чувствуешь?
— Старик чувствует себя стариком, — Чавет усмехнулся. — Врачи приходят, таблетки дают, давление меряют. Скука смертная. Расскажи лучше, как у тебя дела. Как университет? Как та встреча, о которой ты вчера говорил?
Анкорн замер. Он не рассказывал деду о Чане. Совсем. Но Пхра Чавет всегда отличался проницательностью.
— Встреча? — переспросил Анкорн осторожно.
— Не делай такое удивлённое лицо, — дед слабо погрозил ему пальцем. — Пим звонила вчера вечером. Сказала, что ты надел лучшую рубашку, полчаса крутился перед зеркалом и приехал домой с цветами и игрушкой. И пахло от тебя не тайской едой, а дорогим рестораном.
Анкорн покраснел до корней волос.
— Пим слишком много болтает, — пробормотал он.
— Пим заботится о тебе, — мягко поправил дед. — Как и я. Так кто он?
Анкорн помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать всё – про сон, про брошь, про странное чувство узнавания – было слишком рано и слишком дико. Но, про саму встречу рассказать можно.
— Его зовут Чан. Чан Апичай. Он военный, полковник. Мы… познакомились случайно. Позавчера в больнице.
— В больнице???— дед нахмурился. — Ты заболел?
— Нет, я… — Анкорн запнулся. — Я просто выходил на крышу подышать. И он там оказался.
Чавет внимательно посмотрел на внука. Этот взгляд – мудрый, всё понимающий – Анкорн помнил с детства. От него невозможно было ничего скрыть.
— Ты был расстроен, — сказал дед. — После разговора с врачом. Я видел твоё лицо, когда ты вернулся.
Анкорн опустил глаза:
— Всё будет хорошо, дедушка.
— Будет, — согласился Чавет. — Но не потому, что врачи всесильны, а потому, что ты со мной. И этот Чан… он тебе понравился?
Снова краска залила щёки Анкорна.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Мы виделись всего два раза. Но рядом с ним… спокойно. Как будто я знаю его давно.
Дед долго молчал, глядя куда-то в окно. Потом перевёл взгляд на внука.
— Знаешь, Анкорн, — сказал он тихо. — В нашей семье всегда верили, что души помнят друг друга. Даже когда разум забывает. Если ты чувствуешь покой рядом с этим человеком — не отталкивай это чувство. Дай ему время.
— Ты правда так думаешь?
— Я старый человек, — улыбнулся Чавет. — Старики часто думают о странных вещах. Но, в одном я уверен: сердце не обманывает. Иди за своим сердцем, внук. А я… я буду здесь. Смотреть за тобой.
У Анкорна защипало глаза. Он наклонился и поцеловал деда в лоб:
— Я люблю тебя, Пхра Пуу.
— И я тебя, малыш.
Из больницы Анкорн выехал в половине одиннадцатого. Впереди был деловой обед в компании – важная сделка, которую он должен был провести лично.
Компания Чайясук Групп занималась недвижимостью и строительством уже три поколения. Когда-то её основал прадед Анкорна, разбогатевший на поставках тика для королевского двора. Теперь это была огромная корпорация с активами по всему Таиланду и несколькими проектами в соседних странах. После смерти отца и болезни деда управление легло на плечи совета директоров, но Анкорн как основной наследник должен был постепенно вникать в дела.
Сегодняшняя сделка была важной: продажа земельного участка в престижном районе под строительство элитного жилого комплекса. Покупатель – крупная сингапурская компания. Сумма сделки — несколько сотен миллионов бат.
Но, для Анкорна это было не просто подписание бумаг. Последние несколько недель он замечал странности в документации по этому участку. Некоторые цифры не сходились, некоторые подписи выглядели подозрительно. Он копнул глубже – и обнаружил, что кто-то из своих пытается провернуть махинацию: продать землю по заниженной цене подставной компании, а разницу положить в карман.
Предатель работал в их отделе продаж уже десять лет. Пользовался доверием. И не знал, что молодой наследник, которого все считали «золотым мальчиком без мозгов», оказался совсем не глуп.
Офис Чайясук Групп располагался в современном стеклянном небоскрёбе в центре Бангкока. Анкорн вошёл в здание ровно в 11:45 – костюм сидел идеально, светлые волосы уложены, на лице – маска уверенности, за которой скрывалось ночное бессонное лицо.
— Най Анкорн, — секретарша вскочила при его появлении. — Гости уже прибыли. Господин Сомчай просил передать, что будет представлять сделку лично.
— Хорошо, — кивнул Анкорн. — Кхапан, позвоните моему другу. Скажите, что пора.
Он говорил о полицейском – Питере Чайвонге, с которым учился в школе и который теперь служил в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. Пит ждал звонка в машине у входа.
Переговоры начались ровно в полдень. Конференц-зал на тридцать пятом этаже, панорамные окна с видом на город, длинный стол красного дерева. Сингапурцы – трое мужчин в безупречных костюмах – уже ждали. С ними был переводчик и юрист.
Сомчай — немолодой, лысеющий таец с вежливой улыбкой и бегающими глазами – встретил Анкорна у дверей.
— Най Анкорн, рад вас видеть, — закивал он. — Не ожидал, что вы лично почтите нас своим присутствием.
— Это важная сделка, — спокойно ответил Анкорн, проходя к своему месту во главе стола. — Мой дед просил присмотреть за ней лично.
— О, конечно, конечно, — засуетился Сомчай. — Всё уже готово. Контракт подписан с нашей стороны, осталось только ваша подпись и подпись гостей.
Он положил перед Анкорном стопку документов. Анкорн взял верхний, медленно пролистал, делая вид, что изучает. Потом отложил.
— Господин Сомчай, — сказал он негромко, но так, что в зале стало тихо. — А где приложение номер семь? С детализацией оценки участка?
Сомчай моргнул.
— Приложение? Э… его нет в финальной версии. Мы упростили документооборот, все данные уже внесены в основной текст.
— В основном тексте указана цена сто восемьдесят миллионов бат, — Анкорн посмотрел ему прямо в глаза. — Тогда как независимая оценка, проведённая две недели назад, дала двести двадцать. Куда исчезли сорок миллионов, господин Сомчай?
В зале повисла тишина. Сингапурцы переглянулись, их юрист нахмурился и что-то быстро зашептал переводчику.
— Най Анкорн, я… — Сомчай побледнел. — Возможно, произошла ошибка. Я сейчас всё проверю…
— Ошибка, — повторил Анкорн. Он поднялся, достал из внутреннего кармана пиджака флешку и положил на стол. — Здесь вся переписка. С подставной компанией, зарегистрированной на вашу жену. Здесь банковские выписки. Здесь проект договора, по которому вы собирались вывести разницу на офшорный счёт.
Сомчай открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Его лицо стало пепельно-серым.
— Я… я могу всё объяснить…
— Объясните в полиции, — Анкорн кивнул на дверь, которая как раз открылась.
В конференц-зал вошли двое полицейских в форме. Впереди — Пит Чайвонг, высокий, крепкий парень с короткой стрижкой и внимательными глазами.
— Господин Сомчай Прапхай, — громко сказал он. — Вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере. Пройдёмте.
Сомчай дёрнулся было бежать, но второй полицейский перекрыл выход. Через минуту на запястьях предателя защёлкнулись наручники.
— Это произвол! — закричал он, когда его выводили. — Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Най Анкорн, это ошибка!
Анкорн не ответил. Он смотрел, как уводят человека, которому дед доверял десять лет, и думал о том, что предательство не имеет срока давности. В любой эпохе, в любой жизни находятся те, кто готов продать за деньги.
Когда дверь за полицейскими закрылась, Анкорн повернулся к сингапурцам.
— Господа, приношу извинения за этот спектакль, — сказал он по-английски чисто, без акцента. — Прошу вас подождать пятнадцать минут. Я принесу новый, правильный контракт, где цена будет указана честно — двести двадцать миллионов. И бонус от компании за доставленные неудобства — десять процентов скидки на первый год обслуживания.
Главный сингапурец — немолодой китаец с умными глазами — вдруг улыбнулся.
— Молодой господин Чайясук, — сказал он с лёгким акцентом. — Вы только что спасли нас от очень плохой сделки. Скидка не нужна. Мы подпишем контракт по полной цене. И будем рады сотрудничать с вами в будущем.
Анкорн кивнул, скрывая облегчение:
— Благодарю.
Через час контракт был подписан. Сингапурцы уехали довольные. Пит прислал сообщение: «Сомчай даёт показания, плачет, просит адвоката. Красавчик».
Анкорн откинулся в кресле в своём кабинете и закрыл глаза. Голова гудела. Перед глазами всё ещё стояла картина из сна: мать в луже крови, предатель с ножом. Только теперь убийца почему-то имел лицо Сомчая.
«Слишком много совпадений, — подумал он. — Слишком много предательства в воздухе.
***
Чан Апичай проснулся в пять утра, как всегда. Солдаты не имеют права валяться в постели, даже если ты полковник и тебе никто не указ. Чан привык к этому режиму за двадцать пять лет службы – с тех пор, как восемнадцатилетним юнцом поступил в военную академию.
Квартира на окраине военного городка была спартанской: минимум мебели, ни одной лишней вещи. Только самое необходимое. И маленький кожаный мешочек на прикроватной тумбочке, который Чан брал в руки каждый вечер перед сном и каждое утро после пробуждения.
Он развязал тесёмку и высыпал на ладонь нефритовую брошь. Гаруда смотрела на него каменными глазами.
— Доброе утро, — тихо сказал Чан. — Сегодня важный день. Приезжают новобранцы. Нужно будет показать им, кто здесь главный.
Брошь молчала, но Чану всегда казалось, что она слышит. Что она – единственная ниточка, связывающая его с тем, кого он искал всю жизнь.
Он помнил себя странным ребёнком. Когда другие дети играли в солдатиков и машинки, Чан часами мог сидеть у пруда в парке и смотреть на воду. Ему казалось, что вода помнит. Что она может рассказать о чём-то важном, что случилось очень давно.
— Ты какой-то не такой, — говорила мать, гладя его по голове. — Всё время о чём-то думаешь. Мечтаешь.
Он не мечтал. Он искал. С самого детства он знал: где-то есть человек, без которого он неполный. Половина души, потерянная очень давно. И нужно найти.
В школе он всматривался в лица одноклассников. В университете – в лица сокурсников и преподавателей. Когда поступил в военную академию, надеялся, что встретит там. Не встретил. Став офицером, искал среди сослуживцев, подчинённых, начальников. Пусто.
Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Что этот образ — красивое лицо с невероятными глазами, которое вставало перед ним во сне, — просто игра воображения. Но брошь, доставшаяся от отца, доказывала обратное.
— Это наше фамильное сокровище, — сказал отец, когда Чану исполнилось шестнадцать. Он протянул сыну кожаный мешочек. — Передаётся из поколения в поколение. Говорят, её носил наш великий предок, генерал Чанари. И что у него была пара — такая же брошь, но в зеркальном отражении. Её носил тот, кого он любил больше жизни.
— Что с ними случилось? — спросил Чан, разглядывая нефрит.
— Никто не знает, — пожал плечами отец. — История умалчивает. Знаем только, что они погибли в один день. И перед смертью поклялись найти друг друга в следующей жизни.
У Чана перехватило дыхание:
— Папа, а ты… ты когда-нибудь искал?
Отец долго молчал, глядя на сына странным взглядом.
— Искал, — наконец сказал он. — Всю молодость искал. Пока не встретил твою мать. Она сказала мне, что иногда нужно перестать искать прошлое и начать жить настоящим. Я послушался. Но тебе… тебе, кажется, это не поможет.
— Почему?
— Потому что у тебя глаза такие же, как у портрета Чанари, — тихо ответил отец. — Беспокойные. Вечно ищущие. Ты найдёшь, сын. Я почему-то в этом уверен.
Отец умер через пять лет. От сердечного приступа, прямо на плацу, во время смотра войск. Чан уже был лейтенантом, стоял в строю и видел, как отец падает. Подбежал первым, пытался сделать искусственное дыхание, но было поздно.
На похоронах мать держалась мужественно, но Чан видел, как она плачет по ночам. Через год её не стало – сказали, сердце не выдержало.
Он остался один.
Карьера наконец-то пошла в гору. Чан оказался талантливым офицером — умным, расчётливым, но при этом заботливым к солдатам. Его уважали подчинённые и ценило начальство. К тридцати годам он стал майором, к тридцати пяти — подполковником, а в сорок получил полковника и должность в аналитическом отделе Генерального штаба.
Но личная жизнь не складывалась.
Отец, ещё при жизни, устроил ему помолвку. Дочь старого друга, тоже военного, из хорошей семьи. Красивая девушка по имени Ратана.
— Тебе нужно жениться, — сказал отец. — Остепениться. Хватит искать призраков.
Чан не любил Ратану. Вообще ничего к ней не чувствовал — ни тепла, ни интереса, ни даже простой симпатии. Но отца ослушаться не мог. Свадьбу сыграли пышную, с сотнями гостей, с традиционными обрядами и благословением монахов.
В первую брачную ночь Чан вошёл в спальню, где Ратана ждала его в шёлковом белье, сел в кресло напротив и сказал:
— Я не могу.
Она удивлённо подняла брови:
— Что значит – не можешь?
— Я не могу прикоснуться к тебе, — Чан говорил спокойно, глядя ей в глаза. — Не потому, что ты некрасива. Ты красива. Но моё сердце… оно занято. Тем, кого я, возможно, никогда не найду. И будет нечестно по отношению к тебе делать вид, что это не так.
Ратана долго молчала. Потом горько усмехнулась:
— Твой отец говорил мне, что ты странный, — сказала она. — Но, я не думала, что настолько.
— Прости.
— Не извиняйся, — она встала, накинула халат. — Я не буду жить с человеком, который меня не хочет. Завтра же уеду к родителям. А через месяц… через месяц у меня будет любовник. Давний. Мы вместе учились. Он уедет со мной в Штаты. Ты не против?
Чан покачал головой:
— Делай, что считаешь нужным.
Так и вышло. Через месяц Ратана улетела в Америку с любовником, а Чан подал на развод. Скандала не было — обе стороны хотели тишины. Родители Ратаны получили хорошую компенсацию, а Чан — свободу.
Свободу, которая оказалась пустой.
Он продолжал служить, продолжал искать. Смотрел на лица людей в метро, в магазинах, на улице. Иногда сердце замирало — показалось, что вот оно, тот самый взгляд. Но нет, ошибка.
Так прошло ещё восемь лет.
13 февраля…
Чан запомнил эту дату навсегда.
Утро началось как обычно — подъём в пять, зарядка, завтрак в столовой для офицеров, плановое совещание в семь тридцать. А в девять поступил вызов: группа новобранцев на учениях попала в аварию. БТР перевернулся на сложном участке трассы. Есть раненые.
Чан выехал на место лично. Координация спасательной операции, вызов вертолёта, связь с госпиталем. Всё как обычно — чётко, быстро, профессионально. Пятерых вытащили, двоих с переломами, одного — с пулей.
Пуля была странной. Откуда она взялась на учениях, где использовались только холостые патроны? Разбираться будут потом, а пока нужно спасать парня.
Сержант Пхон, двадцати двух лет, из бедной семьи на северо-востоке – лежал на носилках с простреленной грудью. Кровь шла горлом, дыхание было прерывистым.
— Держись, парень, — Чан сжал его руку, когда грузили в вертолёт. — Ты сильный, выкарабкаешься.
— Господин полковник… — прошептал Пхон. — Я не… я ничего не делал… кто-то выстрелил…
— Знаю. Потом разберёмся. Сейчас главное — живи.
Вертолёт унёс раненого в госпиталь, а Чан остался на месте происшествия — координировать расследование. Но мысли его были не там. В груди поселилось странное беспокойство, которое он не мог объяснить. Сердце билось неровно, с перебоями, будто предупреждало о чём-то.
К двум часам дня, когда основные вопросы были решены, Чан сел в машину и поехал в госпиталь сам. Не мог объяснить зачем. Просто чувствовал, что должен.
В больнице его встретил запыхавшийся адъютант, лейтенант Сомпхонг.
— Господин полковник! Сержант Пхон в операционной. Врачи говорят, шансы пятьдесят на пятьдесят. Пуля задела лёгкое, но, кажется, обошло сердце.
— Хорошо, — Чан кивнул. — Я подожду.
Он сел на жёсткий пластиковый стул в коридоре отделения реанимации и вдруг понял, что не может усидеть на месте. Какая-то сила тянула его прочь, вверх, будто там, на верхних этажах, было что-то важное.
— Я отойду ненадолго, — сказал он адъютанту. — Если что – звони.
Лифт поднял его на тридцать второй этаж. Чан вышел в коридор и замер. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он шёл, повинуясь не разуму, а какому-то внутреннему зову, мимо палат, мимо поста медсестёр, мимо автоматов с водой.
Дверь с табличкой «Выход на крышу» была приоткрыта.
Чан рванул её рывком и выскочил наружу.
Ветер ударил в лицо, горячий, пропитанный выхлопными газами и запахом города. Солнце слепило глаза. А в двух шагах от ограждения, спиной к нему, стоял кто-то худой, светловолосый, неестественно неподвижный.
Время остановилось.
Чан не думал. Тело сработало быстрее разума — он рванул вперёд, обхватил незнакомца за талию и рванул на себя, падая спиной на бетон, прижимая к себе хрупкое тело, чувствуя, как бешено колотится сердце — и своё, и чужое.
— Ты что творишь?! — выдохнул он, не в силах совладать с голосом. — Ты… ты живой?
Человек в его руках замер, а потом медленно повернул голову.
И Чан забыл, как дышать.
Глаза. Невероятные, голубые, как вода в горном озере, как небо над старым Сиамом, как те глаза, что снились ему каждую ночь на протяжении сорока трёх лет. Они смотрели на него – испуганные, заплаканные, но такие родные, что у Чана перехватило горло.
— Ты… — прошептал он, не веря.
Перед глазами на миг встала другая картина — дворцовый сад, закат, и человек в белых одеждах, оборачивающийся к нему с улыбкой. Тот же взгляд. Те же глаза.
Пхра-Ангкун…
Чан прижал его к себе крепче, чувствуя, как по щекам текут слёзы – впервые за много лет. Он нашёл. Он нашёл.
— Успокойся, — выдавил он, когда смог говорить. — Я подоспел вовремя.
Юноша смотрел на него с таким удивлением, с таким неверием, что сердце Чана разрывалось на части. Его пальцы сами потянулись к мокрому от слёз лицу, стёрли влагу. Такая нежная кожа. Такой знакомый запах.
«Я искал тебя всю жизнь. Всю свою бесконечную, пустую жизнь!!!»
Но, вслух он сказал только:
— Посмотри на меня.
Юноша поднял глаза, и Чан утонул в них. Снова. Как тогда, сто лет назад. Как каждую ночь во сне.
Они стояли так несколько минут, глядя друг на друга, и время перестало существовать. Был только этот миг, эта встреча, это чудо.
Резкая вибрация телефона разорвала тишину. Чан чертыхнулся про себя, но ответил — долг есть долг.
— Полковник Чан, — голос адъютанта звучал взволнованно. — Сержант Дождь в реанимации. Операция прошла успешно, вас ждут.
— Иду.
Он убрал телефон и посмотрел на юношу. Тот всё ещё был растерян, всё ещё смотрел на него с тем же неверием.
— Мне нужно идти, — сказал Чан с болью. — Но мы ещё увидимся. Обещаю. Только… не пытайся делать то, что задумал. Просто верь в судьбу. Мы обязательно встретимся снова.
Он ушёл. Иначе не мог. Но мысленно уже планировал, как найдёт его, как узнает всё, как будет рядом.
Сержант Пхон выжил. Операция прошла хорошо, пулю извлекли, жизнь парня была вне опасности. Чан подписал нужные бумаги, отдал распоряжения по расследованию и только после этого позволил себе выдохнуть.
— Помощник, — позвал он. — Найдите мне этого человека.
Он описал юношу. Светлые волосы, голубые глаза, лет двадцать. Был на крыше сегодня около трёх часов.
— Сделаю, господин полковник.
Через три часа ему принесли досье.
Анкорн Чайясук. Двадцать лет. Студент факультета экономики университета Чулалонгкорна. Единственный наследник состояния Чайясук. Дед — Чавет Чайясук, находится в этой же больнице с диагнозом «рак лёгких третьей стадии».
Рак. Третья стадия…
У Чана сжалось сердце. Он знал, что такое терять близких. Знал, как это больно.
— Назначьте встречу на завтра, — сказал он. — В ресторане «Нам Чао Прайя». Скажите, что я буду ждать.
Ассистент ушёл выполнять. Чан остался один в своём кабинете. Он достал брошь, долго смотрел на неё, поглаживая большим пальцем.
— Я нашёл тебя, мой принц, — прошептал он, и впервые за много лет на его губах появилась настоящая, счастливая улыбка. — Я нашёл.
***
Анкорн вернулся домой около семи вечера. День вымотал его полностью — эмоционально, физически, морально. Кошмарная ночь, разговор с дедом, разоблачение Сомчая, подписание контракта — всё смешалось в голове в один огромный ком.
Он рухнул на диван в гостиной, даже не переодевшись, и закрыл глаза.
Телефон зазвонил в половине восьмого. Незнакомый номер, но Анкорн почему-то сразу понял, кто это.
— Алло?
— Анкорн, это Чан.
Голос в трубке звучал низко, бархатно, и от одного этого звука у Анкорна побежали мурашки по коже. Он сел на диване, прижимая телефон к уху.
— Здравствуй, — ответил он тихо.
— Ты как? Я не помешал?
— Нет, ты… ты вовремя. Я только вернулся с работы.
— Тяжёлый день?
— Очень, — Анкорн помолчал. — А у тебя?
— Тоже, — Чан усмехнулся в трубку. — Новобранцы, раненый солдат, куча бумаг. Но, главное случилось вечером.
— Что?
— Я нашёл тебя, — просто сказал Чан. — И это сделало мой день лучшим за последние сорок три года.
У Анкорна перехватило дыхание:
— Чан…
— Я знаю, что мы знакомы всего два дня, — перебил Чан. — Знаю, что это звучит безумно. Но когда я увидел тебя на той крыше… я понял, что искал тебя всю жизнь. Всю свою жизнь, Анкорн. И теперь, когда нашёл, не хочу терять.
Анкорн молчал. В горле стоял ком, в глазах защипало.
— Я тоже, — наконец выдавил он. — Я тоже что-то чувствую. Хотя не понимаю что.
— И не надо понимать, — мягко сказал Чан. — Просто позволь этому быть. Позволь нам быть. Не торопясь, шаг за шагом.
— Хорошо, — прошептал Анкорн.
Они проговорили ещё час. Обо всём и ни о чём. О том, что Чан любит готовить, но почти не умеет. О том, что Анкорн играет на фортепиано, но стесняется играть при ком-то. О том, что Чан в детстве боялся темноты, а Анкорн до сих пор боится грозы. Обычные разговоры, из которых складывается близость.
Когда они попрощались, Анкорн долго сидел с телефоном в руке, улыбаясь в пустоту. Потом встал, поднял с пола медвежонка, обнял его и пошёл в спальню.
Сегодня он будет спать спокойно.
Чан тоже не ложился. Он сидел в своём кабинете, сжимая в руке мешочек с брошью, и смотрел в ночное небо за окном. В груди разливалось тепло, которого он не чувствовал никогда.
— Я больше не отпущу тебя, — пообещал он кому-то невидимому. — Ни в этой жизни, ни в следующей.
Брошь в его руке чуть заметно нагрелась, будто отвечая.
Где-то в городе, в своей спальне, Анкорн спал, прижимая к себе плюшевого медвежонка. Ему снились фонарики на воде и чьи-то тёплые руки, обнимающие так крепко, что не страшно ничего.
Судьба свела их снова.
Теперь дело было за ними…