Глава 3.«Сердце, узнавшее раньше разума»
Глава 3.Сердце, узнавшее раньше разума
Автор: Snowflakes_you
Редактор: MuMoPro
Ночь опустилась на Бангкок плотным влажным пологом. Анкорн лежал в своей постели, уставившись на высокий потолок с лепниной, не видя его.
Перед глазами всё ещё стоял дедушка — его бледное лицо со слабой улыбкой и его рука, гладившая крышку старинного ларца…
А ещё из головы не выходил этот телефонный звонок: «Господин Чан поручил мне разыскать ваш номер…»
«Зачем я согласился? Кто он вообще такой?»
Мысли путались, не давая ни ответа, ни успокоения…
Анкорн со вздохом повернулся на бок, поджав колени к груди, и… сам не заметил, как провалился в сон — глубокий, тёмный, тяжёлый…
А потом появился свет предзакатного солнца.
◇◇◇
Он стоял на берегу широкой реки. Вечерний воздух был напоён влагой: пахло илом, цветами кассии и дымом от множества маленьких свечей. Вода мерцала золотом, отражая свет тысячи огней: вдоль всей набережной плыли кратонги, небольшие лодочки из банановых листьев, украшенные цветами и зажжёнными светильниками.
«Лой Кратонг…» — выдохнул Анкорн.
Но, это были не такие плотики, какие он запускал в детстве с родителями. Это – другой век. Люди вокруг одеты в старинные тайские одежды: мужчины в чонгкрабен, шёлковые штаны, обёрнутые вокруг бёдер, женщины в блестящих па-син с золотым шитьём…
Где-то вдалеке играла музыка. Нежный звук ксилофона ранат и тягучий голос флейты кхлуй звучали на удивление гармонично…
Он опустил взгляд и увидел свои руки. Тонкие пальцы, сжимающие край дорогой ткани — не джинсы̀ и не хлопка, а настоящего шёлка, цвета слоновой кости.
На груди тускло блестел нефрит...
Та самая брошь в форме гаруды!
«Это я??? Но, я… какой-то другой...»
Он чувствовал себя запертым в чужом теле, в чужой коже… Или, может наоборот, это тело было его истинным, а всё, что произойдёт позже – будет лишь долгим и запутанным сном?...
— Пхра-Ангкун.
Голос прозвучал совсем рядом.
Анкорн вздрогнул и обернулся.
В двух шагах от него стоял мужчина. И даже в этом призрачном свете фонарей Анкорн узнал бы его из тысячи! Тот же разрез глаз, та же линия скул и те же самые губы, которые прошептали вчера: «Просто верь в судьбу».
Но, одежда на мужчине была другой: тёмно-синий мундир с золотыми пуговицами, высокие сапоги, на поясе — изогнутый меч в ножнах, инкрустированных бирюзой…
— Генерал Чанари, — выдохнул Анкорн. Это имя сорвалось с его губ само собой, словно он повторял его уже тысячи раз!
Генерал не ответил. Он просто, мягко улыбнувшись, протянул руку и бережно взял пальцы Анкорна в свои. Точно так же, как вчера на крыше!
Это было то же тепло. Та же уверенность.
— Пойдём, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты сам увидел.
Он повёл юношу вдоль берега, туда, где вода была гораздо спокойнее, а людей почти не осталось. В руках у генерала появился фонарик, но не из бананового листа. Изящная конструкция была сделана из рисовой бумаги и бамбука, внутри неё трепетало маленькое пламя.
— Мы сделаем это вместе, — сказал Чанари, опускаясь на корточки у самой воды.
Анкорн присел рядом, их плечи соприкоснулись…
Генерал осторожно поставил фонарик на воду, придерживая пальцами и ожидая пока Анкорн не коснулся противоположного края. Вдвоём они удерживали это хрупкое сияние на поверхности какое-то время, а потом одновременно отпустили…
Фонарик не уплыл. Он замер, словно ожидая чего-то.
— Ты боишься, — тихо сказал генерал. Это был не вопрос.
— Я боюсь потерять тебя, — ответил Анкорн, вернее Пхра-Ангкун.
Да, это говорил сейчас не Анкорн Чайясук, двадцатилетний студент из XXI века. Это говорил его предок. Человек, который любил так сильно, что его чувства прорвали ткань времени...
— Ты не потеряешь, — Чанари повернулся к нему. В тёмной воде отражался свет фонарика, – его отблеск плясал на лице юноши. — Даже если мы когда-нибудь умрём или судьба отдалит нас друг от друга, я всё равно найду тебя. Не важно, где и когда.., но я непременно тебя разыщу!
Он потянулся к Анкорну медленно, давая время на выбор. Но, Анкорн не смог заставить себя отстраниться. Он замер, глядя, как лицо генерала приближается и тёплое дыхание касается его кожи…
Невесомые, полные бесконечной нежности, поцелуи коснулись его век… У Анкорна от эмоций перехватило дыхание…
— Я запомню твои глаза, — прошептал Чанари. — В какой бы жизни мы ни встретились, я узнаю тебя по ним.
Анкорн уже открыл рот, чтобы ответить, но внезапно свет померк. Вода потемнела, фонарик исчез, берег и люди растаяли, и только голос генерала ещё звучал где-то в глубине:
«Я найду тебя… найду… найду…»
◇◇◇
Анкорн резко сел в кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, простыня сбилась и прилипла к разгорячённой коже. За окном уже начало светать — раннее утро пробивалось сквозь плотные шторы…
Он коснулся пальцами век. Они всё ещё горели.
«Это был просто сон», — сказал он себе. — «Просто сон, навеянный рассказами дедушки».
Но, почему тогда в груди ныло так сладко и больно одновременно? Почему внезапно он ощутил потерю – потерю человека, которого никогда не знал?
Или знал?
Или помнил?...
Он откинул простынь и босиком прошлёпал в кабинет. Ларец стоял на том же самом месте, где он оставил его вчера – посередине письменного стола.
Анкорн открыл его дрожащими пальцами, достал нефритовую брошь и сжал в ладони.
Камень был прохладным. Но, через секунду он будто откликнулся, нагреваясь, пульсируя в такт его сердцебиению.
— Кто ты? — прошептал Анкорн в пустоту. — Кто мы друг другу?
Брошь молчала. Но, на душе вдруг стало как-то спокойнее…
*****
День Анкорна начался с посещения больницы.
Он приехал к семи утра, когда коридоры были ещё пусты, а в палатах горел мягкий, приглушённый свет.
Дедушка спал.
Анкорн сел рядом, взял его руку в свои и сидел так почти час, глядя, как равномерно вздымается одеяло на впалой груди.
Он не плакал. Он уже принял то, что услышал от врача. Теперь нужно было просто находиться рядом…
Проснувшись, Чавет долго вглядывался в лицо внука, а потом слабо улыбнулся.
— Ты сегодня другой, — сказал он. — Что-то случилось?
— Ничего, дедушка. Просто… плохо спал.
Чавет не стал допытываться. Он лишь кивнул и прикрыл глаза, снова проваливаясь в спасительный сон…
Анкорн просидел так до тех пор, пока в палату не зашла с очередным обходом медсестра.
Он попрощался, пообещав вернуться вечером, и вышел на залитую безжалостным солнцем улицу.
Время до назначенной встречи тянулось невыносимо, мучительно медленно…
*****
Домой он вернулся в третьем часу и застал хлопочущую старшую служанку – Пим, которая растила его с восьми лет. Она всплеснула руками, увидев его бледное, измученное лицо, и немедленно погнала в душ, а потом кормить.
— Сколько можно худеть! — причитала она, ставя перед ним тарелку с пад тай и стакан свежевыжатого сока. — В кого ты такой? Вот и мама твоя (да успокоят её душу небеса), тоже вечно забывала поесть, когда переживала…
Пим отвернулась, удерживая невольную слезу.
Анкорн послушно ел, почти не чувствуя вкуса, постоянно поглядывая на часы. А время, как назло, тянулось бесконечно…
Юноша даже не заметил, как со стола исчезла посуда. Он продолжал сидеть на месте и смотреть в никуда…
15:00.
16:00.
17:00.
— У тебя свидание? — спросила в очередной раз вошедшая Пим. Её старые глаза хитро прищурились.
— Что?! Нет. То есть… это просто встреча.
— Ну да, — протянула она с таким видом, будто всё уже поняла. — «Просто встреча!» Тогда почему ты уже столько времени не отрываясь смотришь на часы?
Анкорн не нашёлся, что ответить…
*****
За час до выхода он пошёл в душ, пустил прохладную воду и долго стоял под струями, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Потом до бесконечности выбирал одежду. Перемерил три рубашки, двое брюк, пиджак; потом передумал и снял пиджак, снова надел – в итоге остановился на чём-то среднем: светлый льняной пиджак поверх простой белой футболки, узкие тёмные джинсы и кеды. Всё вместе выглядело достаточно… располагающе.
Молодой человек посмотрел на себя в зеркало: светлые волосы, уложенные небрежной волной; большие голубые глаза, в которых, кажется, до сих пор светилось потрясение; тонкие черты лица…
«Красивый, но с оттенком женственности».
Сколько раз он слышал подобные разговоры за своей спиной?
— Хватит! — сказал он своему отражению. — Ты просто идёшь ужинать!
Но, рука уже сама потянулась к ларцу.
Анкорн открыл его, поколебался — и… приколол нефритовую брошь к внутренней стороне пиджака, там, где её не видно, но она касается груди, прямо над сердцем.
«Если он и вправду тот самый…» — подумал Анкорн и тут же испуганно вздрогнул от этой мысли. — «То он должен это почувствовать».
*****
Ресторан «Дуанг-дау хэнг фан» («Звезда мечты») стоял прямо на воде – длинный деревянный помост-причал уходящий довольно далеко, с несколькими отдельными беседками в традиционном тайском стиле.
Вечерний Бангкок отражался в тёмной глади миллионами огней.
Где-то вдалеке проплывал прогулочный катер с туристами, с борта судна доносилась приглушённая музыка.
Анкорна встретил метрдотель – немолодой таец в безупречном костюме. Он без лишних слов проводил молодого человека к самой дальней беседке, скрытой от посторонних глаз гигантскими цветочными горшками с орхидеями и папоротниками.
— Господин Чан ожидает вас, — сказал он, отодвигая лёгкую бамбуковую ширму.
Анкорн шагнул внутрь.
Чан сидел за низким столиком, склонившись над какими-то бумагами. На нём был тёмно-серый костюм без галстука, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, рукава закатаны. При свете свечей, плавающих в небольшом декоративном прудике в центре беседки, он казался ещё более совершенным, чем тогда, на крыше.
Словно почувствовав взгляд, Чан поднял голову. Их глаза встретились.
Анкорн не успел ничего сказать. Чан резко поднялся, опрокинув стул, который с глухим стуком упал на деревянный пол, и в три шага преодолел разделявшее их расстояние. Его рука перехватила запястье Анкорна – крепко, но не больно и, почти отчаянно, притянула к себе…
Анкорн застыл, уткнувшись носом в твёрдое плечо, ощущая запах сандала, кожи и чего-то ещё, неуловимо родного.
Руки Чана сомкнулись у него на спине, прижимая к себе так сильно, словно он боялся, что Анкорн растворится в воздухе, исчезнет прямо сейчас.
— Я так рад, что ты пришёл, — дрогнувшим голосом сказал Чан.
Анкорн не знал, что делать. Его собственные руки висели вдоль тела, парализованные неожиданностью. Он чувствовал, как быстро бьётся сердце Чана (или это его собственное сердце?) — и как тепло этих объятий разливается по всему его телу.
— Я… — начал Анкорн и осёкся. Горло перехватило.
Чан медленно, с явной неохотой отпустил его, но не полностью – его ладони всё ещё лежали на плечах Анкорна, словно он не мог заставить себя разорвать этот контакт.
Его глаза – эти тёмные, глубокие глаза – сейчас оказались совсем близко, и Анкорн снова утонул в них.
— Прости, — сказал Чан, чуть отстраняясь. — Я не должен был… Ты не ожидал. Я просто…
Он замолчал, будто подбирая слова. Его взгляд упал на грудь Анкорна – туда, где под пиджаком, у самого сердца, была приколота нефритовая брошь. Всего на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, но он тут же опустил ресницы.
— Присаживайся, — сказал он уже спокойнее, поднимая упавший стул и жестом приглашая Анкорна сесть напротив. — Ты голоден?
Анкорн сел, всё ещё ощущая, как горят щёки.
— Немного, — выдавил он. Врать не имело смысла: Пим накормила его до отвала, но нервное состояние пробудило голод, связанный с переживаниями и волнением – сказался банальный стресс…
Чан кивнул и подозвал официанта. Разговор на тайском, слишком быстрый, чтобы Анкорн успел уловить все нюансы, хотя язык и был для него родным.
Чан говорил резко, как человек, облечённый властью. Во всей его манере чувствовалась привычка отдавать приказы, при этом соблюдая вежливость и почтительное отношение.
Когда официант удалился, в беседке повисла неловкая тишина. Слышно было только, как плещется вода в маленьком прудике да где-то вдалеке гудит мотор проплывающей мимо лодки…
— Ты, наверное, сейчас думаешь, кто я и почему искал тебя, — начал Чан, глядя на пламя свечи. — И почему я… вёл себя так странно при нашей встрече.
— Да, думал… — тихо ответил Анкорн. Ему пришлось сцепить под столом пальцы рук, чтобы не было заметно, как они дрожат. — И ещё я думал… ты сказал, что веришь в судьбу. Что мы встретимся снова.
— И мы встретились, — Чан поднял на него взгляд. В уголках его губ затаилась едва заметная улыбка. — Судьба оказалась благосклонна. Или просто… не смогла отказать в просьбе.
Снова повисла пауза. И вдруг Анкорн почувствовал, что больше не может держать это в себе. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить:
— Там, на крыше… ты подумал, что я хотел прыгнуть. Я не собирался. То есть, я не… — он сбился и с досадой выдохнул. — Я просто смотрел вниз. Думал о том, что будет, если всё исчезнет. Если исчезну я…
Чан замер. Его лицо стало непроницаемым, но пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно сжались.
— Почему ты думал об этом?
Анкорн опустил глаза:
— У моего дедушки рак. Третья стадия. Врачи сказали, максимум три месяца. Он… единственный родной человек, который у меня остался. Я не знаю, что буду делать, когда его не станет…
Голос дрогнул на последнем слове. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что говорит о таком с почти незнакомым человеком, но остановиться уже не мог.
— У меня никого нет, — сказал Анкорн едва слышно. — Совсем. И я подумал… если я уйду первым, мне не придётся снова терять того, кого люблю.
Напряжённая тишина стала почти звенящей.
— Ты не прав, — раздался голос Чана. Твёрдый, низкий, не терпящий возражений. — Тот, кто остаётся, не перестаёт страдать. Иногда его боль сильнее, потому что у него нет выбора. Он должен жить дальше и нести эту потерю в себе.
Анкорн поднял глаза. Чан смотрел на него с такой пронзительной, обнажённой болью, что у юноши перехватило дыхание.
— Откуда ты знаешь? — спросил Анкорн шёпотом.
Чан не ответил. Он медленно, очень медленно протянул руку через стол и накрыл ладонь Анкорна своей. То же тепло. Та же уверенность. И дрожь, которую Анкорн чувствовал теперь отчётливо (пальцы Чана тоже дрожали!)
— Я знаю, — сказал он. — Я потерял однажды. Того, кто был для меня абсолютно всем. И я искал его… очень долго.
— Нашёл? — вопрос сорвался сам собой.
Чан долго молчал, глядя на их соединённые руки. Свеча догорала, тени плясали на его лице.
— Я надеюсь, — наконец сказал он. — Я очень надеюсь, что да.
Дверь беседки скользнула в сторону, впуская официанта с подносом. Чан отпустил руку Анкорна, откинулся на спинку стула, и его лицо снова стало бесстрастным, вежливым, непроницаемым. Но, Анкорн всё понял. Он уже научился видеть то, что скрывается за этой маской…
***
Еда была восхитительной – изысканный тайский ужин. Анкорн, больше привыкший к домашней еде и простым уличным перекусам между лекциями, искренне наслаждался.
Креветки в кляре с кисло-сладким соусом, нежный том кха гай, суп на кокосовом молоке с галангалом и курицей, пряный ям ныа, салат с говядиной и мятой, и главное блюдо – пхо пхет * – пряная похлёбка, от которой у Анкорна защипало язык, но остановиться он уже не смог.
*прим.авт.: Пхо пхет – пряная рыбная похлёбка с перцем чили и тамариндом.
Чан почти не ел. Он только смотрел, как ест Анкорн, и в уголках его глаз таилось что-то тёплое, почти нежное.
— У тебя есть привычка… — вдруг сказал он. — Когда ты задумываешься, то прикусываешь нижнюю губу.
Анкорн замер с ложкой у рта:
— Откуда ты…
— Я заметил вчера. На крыше.
— А, — Анкорн опустил ложку, чувствуя, как снова краснеет. — Да, наверное. Мне мама говорила то же самое.
— Ты похож на неё?
— Глазами. И волосами. А так… говорят, я копия прадеда.
Чан чуть наклонил голову:
— Твоего прадеда?
— Дедушка рассказывал, что он жил во времена короля Чулалонгкорна. У него была даже брошь… — Анкорн осёкся, прикусил губу.
Он не должен был этого говорить! Но, брошь находилась под пиджаком, у сердца, тяжелая и тёплая.
Чан молчал, но его взгляд снова опустился на грудь Анкорна, на то место, где под тканью угадывался едва заметный бугорок.
— Ты принёс её, — сказал он. Это был не вопрос.
Анкорн замер. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, как кровь приливает к щекам.
— Откуда ты знаешь? — выдохнул он.
Чан медленно протянул руку — и вдруг замер на полпути, словно опомнившись.
— Прости, — сказал он. Голос его сел. — Я не должен… Это слишком личное. Я просто… я тоже кое-что храню.
Он потянулся к внутреннему карману пиджака, висящему на невысокой напольной вешалке и достал небольшой кожаный мешочек, стянутый шёлковым шнурком. Развязал узел — и на его ладонь выпал небольшой предмет, тускло блеснувший в свете свечей.
Анкорн взглянул и не поверил своим глазам: это была брошь! Тоже нефритовая, тоже в форме гаруды, но другая – зеркальное отражении той, что сейчас была приколота у него!...
Только там, где у Анкорна птица смотрела влево, у Чана она смотрела вправо. Это была пара!
— Это тоже из того времени, — тихо сказал Чан. — Её носил… один принц.... Человек, которого я искал.
Анкорн молчал. Он чувствовал, как под тканью пиджака нагревается его собственная брошь, пульсирует в такт бешено бьющемуся сердцу. Ему показалось, что в этот миг между ними протянулась невидимая нить — из прошлого в настоящее, из того сна в эту беседку над рекой.
— Я не знаю, кто ты, — сказал он наконец. — И я не знаю, почему… почему всё это происходит. Но, сегодня ночью мне приснился странный сон.
Чан поднял на него глаза.
— Я был там, в старом Сиаме, — продолжал юноша, не узнавая собственный голос. — Это было время праздника – Лой Кратонга. Я стоял на берегу реки, и рядом со мной был… воин. Генерал. Мы вместе запускали фонарик на воду.
Он видел, как изменилось лицо Чана. Оно стало открытым, уязвимым, почти потерянным. И в этом лице, в этом взгляде Анкорн вдруг увидел ответ на вопрос, который мучил его весь день.
— Тот генерал, — прошептал Анкорн, глядя прямо в чёрные, как ночная река, глаза. — Сказал мне, что найдёт меня. Где и когда бы мы не находились, в какой бы жизни ни были…
Чан молча смотрел в глаза юноши. Пламя свечи метнулось от сквозняка, тени заплясали на стенах.
— Ты поверил ему? — спросил он едва слышно.
Анкорн посмотрел на их руки — они снова лежали рядом на столе, почти соприкасаясь пальцами. Он сделал последний шаг, словно ступил в пропасть.
— Да, — сказал он. — Поверил.
Чан медленно, очень медленно улыбнулся. Эта улыбка до неузнаваемости изменила его лицо — убрала жёсткость, стерла следы усталости, сделала его почти мальчишеским, несмотря на возраст.
— Тогда, — сказал он, накрывая ладонь Анкорна своей. — Позволь мне всё начать сначала...
Он поднёс руку Анкорна к губам и едва коснулся поцелуем костяшек пальцев. Легко, почтительно, словно принося клятву:
— Меня зовут Чан. Чан Апичай. И я искал тебя… искал очень долго… целую вечность…
Анкорн молча смотрел на мужчину, но на сердце у него мир внезапно вспыхнул мириадами звёзд…
*****
За окнами беседки текла река Чао Прайя — такая же древняя, как их история. Им предстояло ещё многое сказать друг другу. Но, этот вечер, ужин и нежное прикосновение губ к пальцам — были только началом.
Судьба, которой они вверили свои жизни столетия назад, наконец-то начала платить по счетам.