ГЛАВА 42 (Мила)
Утро 30 декабря. Последний зачёт по политологии.
Я сижу за партой и не люблю всё, что связано с политикой и особенно профессором Соловьёвым. Он смотрит на нас как на бракованный товар, который забыли убрать с витрины.
– Мила Котова, – его голос звучит как приговор. – Ваш билет.
Билет номер семь: «Политическая легитимность». Я не учила, вообще. Потому что мы с Ильёй вчера до двух ночи смотрели новый фильм про человека паука. Да, я считаю что правильно расставила приоритеты. Так что к политологии я готовилась по остаточному принципу.
Я выхожу к преподавателю и начинаю отвечать. Параллельно я вижу, как Илья на соседнем ряду беззвучно шепчет мне ответ. Он знает этот предмет лучше меня, потому что,как выяснилось он даже ходил на факультатив.
– Согласие народа с властью, его добровольное признание за ней права принимать обязывающие решения, – повторяю я как попугай.
Профессор снимает очки и начинает их протирать. Это плохой знак.
– Котова, вы мне сейчас говорите самое простое определение политической легитимности. Мне нужен пример из жизни, – профессор Соловьёв поправил очки и уставился на меня поверх стёкол.
– Из жизни? – переспросила я, лихорадочно думая.
– Да, любой. Не из учебника.
Я стреляю глазами в Илью. Он сидит на заднем ряду, и когда наши взгляды встречаются, он широко распахивает глаза, показывает на меня, потом на себя, потом складывает руки сердечком и разводит их в стороны. Типа «расставание»? Или «любовь зла»? А потом подносит ладонь к губам, делает вид, что целует, и показывает большой палец вверх.
И меня осеняет.
– Легитимность власти, – говорю я, чувствуя, как внутри всё загорается, – это когда народ добровольно признаёт право власти управлять, даже если не согласен с отдельными решениями. Например, в отношениях. Если Илья меня вчера поцеловал – я добровольно признаю его «власть» надо мной: я спокойна, счастлива и готова отвечать на любые вопросы. А если не поцеловал – легитимность падает, у меня случается «политический кризис», я забываю даже, как меня зовут, и начинаю бунтовать. Вплоть до свержения режима.
В аудитории тишина. Кто-то на заднем ряду давится смехом. Илья опускает лицо в ладони, но я вижу, что его плечи трясутся. Профессор Соловьёв медленно надевает очки обратно и смотрит на меня так, будто я прочитала ему лекцию, а он был студентом.
– Это... нетрадиционный пример, – произносит он. – Но зачёт я вам поставлю. Идите уже. Только, Котова, в следующий раз не смешивайте личную жизнь с наукой.
Я хватаю зачётку с размашистой подписью и вылетаю в коридор, чувствуя себя героиней боевика, которая обезвредила бомбу за секунду до взрыва.
– Ну ты и дурашка, – говорит Илья, выходя спустя 10 минут
– Ты меня подставил с этим сердечком!
– Тогда точно получила бы зачет, – смеётся он, притягивая меня за капюшон. – "Отлично" за креатив.
Андрей и Аня подходят к нам через минуту. Ну что, поехали за вещами, через два часа поезд.
До вокзала мы доехали на такси. Водитель явно не ожидал, что в его маленькую «Ладу» влезут четыре чемодана, два рюкзака, четыре человека и один огромный пакет с мандаринами, который Аня взяла «чтобы в дороге было веселее».
***
С платформы Гродно встречает настоящий снегопад – густой, мягкий, как в детстве. Я вдыхаю родной воздух – морозный, с нотками дыма и выпечки из вокзального киоска. Я люблю Гродно. И скучаю по дому, даже по маминым нотациям. Кстати о маме, она вылетает из толы с такой скоростью, будто за ней гнались.
– Милочка! Боже, какая ты бледная! Ты что, совсем ничего не кушаешь в этом вашем Минске? Илюша, привет, мой хороший! Андрюша, как ты подрос. А это Аня, да? Здравствуй, красавица!
– Мам, – я обнимаю её, – дай им до машины дойти.
– Я тебе дам! Ты мне вчера не позвонила! Я чуть «скорую» не вызвала!
– Это из-за зачёта, – говорит Илья. – Она переживала.
– А, ну если из-за зачёта, то ладно.
– Илья помогал?
– Илья подсказывал, – признаюсь я.
Мама смотрит на Илью с таким умилением, будто он только что спас котёнка из проруби.
– Золото ты, Илюшенька. Все сдали?
– Сдали, – ответил Илья спокойно. – Мила сегодня профессора легитимностью в отношениях удивила.
– О господи, – мама перекрестилась. – Лишь бы зачёт. Садитесь, садитесь, у меня дома холодец на плите. Я уже начала готовить. Но вы поможете, конечно.
– Поможем, – говорим мы хором.
– А у нас есть выбор? – шепчу я.
– Нет, – слышит мама. – У вас нет выбора. Это Новый год.
Дома встречает запах свежей выпечки. Мой любимый песик, который обычно всех гостей встречает с высокомерием потомственного аристократа, на этот раз сразу трётся о ноги Ильи.
– Предатель, – говорю я Бусе.
Мама уже на кухне. На плите что-то булькает. В духовке шкворчит. На столе – горы мисок, тарелок, пакетов.
– Мила, переодевайся быстро и давай сюда – лук резать. Аня, ты с тестом как? Андрей, отнеси сумки в комнаты. Илья, ты будешь картошку чистить.
– Я? – переспрашивает Илья, ставя собаку на пол.
– Ты, ты. У нас равноправие. Давай, там в углу таз с картошкой. И чтоб глазки все вырезал.
– Глазки?
– У картошки.
Андрей тихо ржёт, подхватывая наши чемоданы. Я бегу переодеваться и через пять минут возвращаюсь на кухню в старой футболке с динозавром и домашних штанах.
Мама уже распределила фронт работ.
– Мила, ты делаешь оливье. Морковку нарезала? Нет? Режь мельче, прошлый раз у тебя были куски размером с перепелиное яйцо.
Я вздыхаю и начинаю кромсать овощи. Рядом Аня пытается раскатать тесто для пельменей. Оно то липнет к скалке, то рвётся.
– Добавь муки, – советует мама. – Ещё, ещё. Не бойся, тесто не укусит.
В углу кухни сидит Илья с тазиком картошки. Он чистит методично, как робот. Иногда поглядывает на меня с выражением «я здесь самый спокойный человек».
– Илья, не тупи, – сказала мама, заглядывая в кастрюлю. – У тебя уже десять минут уходит на одну картофелину.
– Я делаю аккуратно, – ответил он.
– Аккуратно – это когда не остаётся кожуры. А у тебя целые залежи!
Я фыркнула. Илья бросил на меня быстрый взгляд: «ты следующая».
– Не дождёшься, – прошептала я.
– Я стараюсь, – ответил он маме.
– Старайся быстрее, вода уже кипит.
Андрей, наконец, закончил с сумками и пришёл на кухню «помогать». Через три минуты мама выгоняет его нарезать хлеб, потому что он слопал половину тарелки с сыром.
– Я пробовал на вкус! – оправдывается он.
– Пробуют один раз, а не полкуска!
– А если сыр испорчен? Надо проверить весь кусок.
– Ты как маленький! – возмутилась она.
– А Илье почему можно пробовать? – спросил он.
– Илья делает вид, что не пробует, но я вижу, – ответила мама.
Я посмотрела на Илью. У него на щеке была полоска муки.
– Ты испачкался, – сказала я.
– Где?
– Вот тут, – я провела пальцем по его щеке, стирая муку. Он перехватил мою руку и поцеловал кончики пальцев.
– Фу, – сказал Андрей. – Я на ёлку, пока вы тут.
Аня захихикала. Мама сделала вид, что не заметила, но я видела, как она улыбнулась, отвернувшись к кастрюле.
В какой-то момент кухня превратилась в поле битвы. Оливье был нарезан горами, пельмени занимали все поверхности, гусь наконец разморозился и ждал своей участи, селёдка под шубой уже отбивалась от морковного слоя. Я устала так, что у меня немели пальцы.
– Мам, может, хватит? – взмолилась я.
– Ещё салат «Мимоза» и заливную рыбу, – отрезала мама. – И не ныть.
– Это жестоко.
– Это Новый год.
Аня продолжает чистить яйца на очередной салат и я вижу, что она на пределе. Даже её обычно спокойное лицо покрылось красными пятнами.
– Мы как будто на заводе работаем, – шепчет она мне.
– Завод «С новым годом, блин!», – отвечаю я. – Количество салатов не ограничено.
И тут я замечаю их.
В дверном проёме кухни стоят Илья и Андрей. Оба в домашних штанах и футболках. У каждого в руке по кружке чая. У каждого на лице выражение, которое трудно описать: смесь сочувствия, ужаса и благодарности судьбе, что они не родились женщинами.
– Вы бы ещё ноги на стол положили, – говорю я.
– Не хотим мешать, – отвечает Илья. – У вас тут творческий процесс.
– Творческий? Мама только что заставила меня перетирать желтки через сито! Я не знала, что у нас вообще есть сито!
– Поварская традиция, – вставляет Андрей.
– Сам ты традиция!
– Девочки, не отвлекайтесь, – командует мама, даже не оборачиваясь. Она моет гуся.
Но я вижу, как Илья ставит кружку на полку. Потом складывает ладони вместе, поднимает их к лицу и одними губами, очень чётко произносит:
– Спа-си-те.
Андрей подхватывает. Он опускает голову, изображает, что плачет в кружку, и тоже шепчет без звука:
– Мы уми-ра-ем.
Я сжимаю губы, чтобы не засмеяться. Аня прикрывается полотенцем и вздрагивает от смеха.
– Что смешного? – спрашивает мама.
– Ничего, – говорит Аня. – Просто тесто поднялось.
Илья с Андреем понимают, что мы их видим, и выдают целое представление.
Илья показывает на маму, потом проводит пальцем по горлу – «убьёт нас всех». Андрей изображает, что его душат – закатывает глаза, высовывает язык. Потом Илья поворачивается к нам, закрывает глаза и складывает руки на груди – «отпевайте». Андрей изображает человека, который копает могилу – но без лопаты, а просто движениями.
Я чуть не давлюсь смехом.
Потом Андрей показывает на часы, потом на дверь – «бежим, пока не поздно». Илья отрицательно качает головой – «нельзя, она убьёт потом». Показывает сердце, потом на маму – «она нас любит». Андрей показывает на голову и крутит пальцем у виска – «она ненормальная».
– Вы там долго стоять будете? – кричит мама, не оборачиваясь. – Идите стол накрывайте!
– Идём, – отвечает Илья голосом человека, которого ведут на расстрел.
Они уходят, но перед этим Илья успевает показать мне большой палец вверх – «держитесь, мы вам сочувствуем». А потом – сердечко из пальцев. Я показываю ему кулак. Он улыбается и исчезает.
– Ты с ним глазами переписываешься? – шепчет Аня.
– Мила, не шушукайся! – мама поворачивается наконец. – Аня, перемешивай тчательнее. Мила, крабовые палочки.
– Мам, мы пять минут назад резали крабовые палочки!
– А теперь ты их ещё раз перережешь, потому что они слишком крупные.
Я смотрю на Аню, Аня смотрит на меня. В её глазах – отчаяние и безумная решимость.
– Я сейчас пойду к ним, – шепчу я.
– К кому?
– К парням в коридор на минуту. Подышать.
– Меня с собой возьми.
Мы оставляем ножи и, стараясь не скрипеть, выскальзываем на цыпочках в коридор. Мама что-то напевает у плиты – кажется, не замечает.
Парни стоят в зале и перетирают тарелки. Увидев нас, они поднимают брови.
– Вы сбежали? – удивляется Андрей. – Мама теперь вас точно убьёт.
– Мы на минуту, – говорю я.
– Она добрее, чем кажется, – замечает Илья.
– Ты тоже так думаешь? – спрашивает Аня.
– Я знаю, – он пожимает плечами. – Но валить оттуда хочется. Я уже три часа чищу эту картошку. У меня начались галлюцинации. Мне кажется, что одна картофелина мне подмигнула своими глазками.
– Это пророчество, – говорит Андрей. – Картошка знает твою судьбу.
– Заткнись.
Я обнимаю Илью – просто потому, что устала и хочется прижаться к чему-то тёплому. Он гладит меня по голове.
– Потерпи, – шепчет он. – Осталось немного.
– Осталось полтора салата, пельмени, гусь и сервировка, – перечисляю я. – Это не немного.
– Тогда бегите обратно, пока она не хватилась, – советует Андрей.
– А вы?
– А мы будем медленно и мучительно накрывать стол. Симметрично, – он кидает взгляд на Илью. – Как он любит.
– Симметрия – это важно, – отвечает Илья.
– Я тебя убью раньше мамы.
Мы с Аней переглядываемся и идём обратно на кухню. У двери я оборачиваюсь. Илья показывает мне воздушный поцелуй. Я показываю язык. Он смеётся.
На кухне нас встречает гора тарелок и мамина улыбка.
– Нагулялись? – спрашивает она.
– Мы... тарелки искали, – вру я.
К часу ночи кухня блестела. Гирлянда на окне мигает разноцветными огоньками. За окном – белая метель, а внутри – смех, запах корицы и тепло. Оливье стоял в холодильнике, пельмени рядками замерли на доске, курица уже не в духовке, а на блюде, накрытая фольгой.
– Завтра доделаем, – объявила мама. – А сейчас – пить чай с пирогом. Мила, ставь чайник.
– С пирогом? – оживает Аня.
– Я пекла, с яблоками.
– Мам, ты чудо, – говорю я, и это правда.