ГЛАВА 38 (Илья)
Закат разливался над крышами общежитий – густой, оранжево-розовый, как спелый персик. Солнце стремилось за горизонт, свет ещё держался, подсвечивая облака с изнанки. Они плыли медленно, лениво, окрашенные в акварельные тона.
Я сидел на скамейке и смотрел на это небо и на окна.
Они горели сотнями жёлтых квадратиков – кто-то готовился к учебному дню, кто-то смотрел кино, кто-то просто жил. Подсветка в не включилась.Дорожки, обычно заполненные студентами и ритмичными звуками гитары были совсем пустые. Асфальт блестел после вечернего дождя, и в лужах дробились лучи заката.
Я сжимал рацию так, что пальцы занемели.
Она вышла из общежития не сразу. Я уже начал думать, что не придёт – и она имела на это полное право. И тогда я должен просто исчезнуть из её жизни, потому что кто я такой, чтобы она выходила ко мне в холод после того, как я разбил ей сердце?
Но она вышла. В растянутом плюшевом свитере с красными опухшими глазами. Сжимала в руке рацию – мою рацию, которую я купил в отчаянной надежде, что она хотя бы выслушает меня..
За её спиной догорал закат. Последние лучи золотили её волосы, и на секунду мне показалось, что я снова в девятом классе, и мы стоим на крыльце школы, и я ещё ничего не испортил.
Она остановилась в трёх метрах.
Я встал со скамейки.
Мы стояли друг напротив друга. Между нами было не больше пары шагов, но я чувствовал каждый миллиметр этого расстояния.
Она молчала. Я молчал.
Ветер шевелил её волосы, и одна прядь упала на лицо. Я не позволил себе убрать её волосы, не имел права. Сейчас тем более.
– Зачем? – спросила она тихо.
Голос сел, сорвался. Она смотрела на рацию в своих руках, не на меня.
– Зачем всё это? Купон, рации. Ты мог просто написать.
– Ты меня заблокировала.
– Мог через Андрея передать.
– Это не то.
Она подняла глаза.
– А что то?
Я выдохнул.
– Я хотел, чтобы ты вспомнила.
– Что вспомнила?
– Всё.
Она молчала, ждала.
Сердце ударило где-то под ребра так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. И я вдруг провалился.
Вспомни.
Первые неловкие взгляды через парту. Как ты отворачивалась, когда я смотрел, но уголки губ уже предательски ползли вверх.
Вспомни.
Якобы случайные касания в коридоре. Твоя ладонь на секунду замирает на моём запястье, когда просишь ручку. Мои пальцы «случайно» накрывают твои, когда передаю тетрадь.
Вспомни.
Блеск твоих глаз, когда я рассказывал что-то смешное. Ты никогда не смеялась громко – сначала опускала взгляд, прятала улыбку, а потом всё равно поднимала глаза, и они сияли. Как же они сияли...
Вспомни то ребячество, что ты сеяла во мне.
Как мы валялись в снегу после школы – раз за разом, пока одежда не промокала насквозь. Ты кинула снежок первая, я ответил, и через пять минут мы оба хохотали, лёжа в сугробе, и плевать, что завтра простуда. Ты смотрела в небо и говорила: "Смотри, Илья, какие снежинки". К черту эти снежинки, ведь тогда я смотрел на тебя.
Вспомни ту беззаботность.
Лето, девятый класс. Ты пряталась от солнца в моей тени – вставала так, чтобы я загораживал тебе свет, и так ехидно улыбалась, словно знала какой-то секрет. А я стоял столбом и боялся дышать, чтобы ты не ушла.
Вспомни, как ты была снисходительна ко мне.
Ко всем моим дурацким шуткам, к моему дурацкому сарказму, к моей дурацкой гордости. Ты смотрела на меня и прощала, всегда прощала. Знала, что я несу чушь, и тебя это забавляло.
Тот постоянный звонкий смех, ту широкую улыбку, ту нежность, что ты дарила – просто так, без повода.
Как утром ты едва касалась моего плеча, проходя мимо парты. В надежде, что я повернусь и обниму. Я видел это, знал и не поворачивался.
Вспомни искру, что ты зажигала во мне.
Совсем не прилагая усилий. Ты просто была – и всё вокруг становилось ярче. Ты не просила ничего, кроме грёбаной взаимности.
А я не дал.
Ну что, вспомнил? Признайся хотя бы себе. Скучаешь и жалеешь. Ведь так. Себе признайся. А если хватит смелости – и ей.
– Я помню всё, – сказал я.
Голос прозвучал хрипло, чужо. Я не узнавал его.
– Каждый день, каждую мелочь: как ты пряталась в моей тени, как мы валялись в снегу, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу.
Она молчала и сжимала в руках рацию.
– Тот поцелуй, – сказал я. – На крыльце школы. Ты помнишь?
Она вздрогнула.
– Помню.
– Это была не ерунда. Я соврал, я просто испугался. Я не знал, что с этим делать, как быть, что говорить. Я думал, если сделаю вид, что ничего не было, станет легче. Не стало...
Тишина.
– Почему? – спросила она.
Голос дрожал.
– Почему ты не захотел быть со мной тогда? Почему? Всё могло сложиться иначе...
Я смотрел на неё: на её губы, которые я целовал однажды – и больше никогда не имел права.
– Причин несколько, – сказал я. – Первая: я был дураком. Вторая: я был идиотом.
Она не улыбнулась, но что-то дрогнуло на её лице.
– Третья: я думал, что ты заслуживаешь кого-то лучше. Кого-то, кто не будет врать, что это «фигня», кого-то, у кого хватит смелости сказать тебе всё, что я говорил только в своей голове. Я ошибался во всём. И мне потребовалось два года, чтобы понять, что без тебя я просто не смогу существовать. И никогда не мог.
Она смотрела на меня. В глазах – уходящее солнце, слёзы, моё отражение.
– Я не знаю, как это исправить, – сказал я. – Я не знаю, можно ли это исправить вообще. Но я здесь и я не отступлю. Сколько бы ты ни блокировала меня, сколько бы ни говорила, что я тебе не нужен. Я буду здесь.
Ветер пронес мимо нас первые опавшие листья. Где-то хлопнула дверь машины с парковки. Окна общежитий горели жёлтым, и в каждом из них была своя жизнь, своя любовь, своя боль. А здесь, во дворе студенческой деревни, стояли мы. Три метра. Шаг. Дыхание.
– Илья.
Она произнесла моё имя, просто имя. Я хотел шагнуть – и не смог. Ноги словно приросли к земле, налитые чугуном. Даже руки не слушались – они висели плетьми, и только пальцы предательски дрожали, сами по себе вцепившись в край бомбера, комкая плотную ткань.
– Я...
Она замолчала. Сглотнула. Посмотрела куда-то в сторону, на тёмные деревья, на мокрый асфальт, на свои кроссовки, потом снова на меня.
– Я тоже помню.
Голос тихий, почти шёпот.
Я заметил, как дрожит ее нижняя губа, как она сжимает и разжимает кулаки, словно тоже не может заставить себя двинуться.
– Помню, как ты первый раз взял меня за руку, делая вид, что показываешь дорогу, хотя мы сто раз там ходили. Помню, как ты смеялся надо мной, когда я боялась контрольной, а потом подсунул шпаргалку. Помню, как ты дышал на стёкла в автобусе и рисовал смайлики, пока никто не видит.
Она замолчала, сделала вдох.
– Я думала, я пыталась разлюбить тебя. Честно. Два года я убеждала себя, что тот поцелуй ничего не значил, что ты просто дурак, что я просто придумала себе чувства. Я почти поверила.
Пауза.
– А потом ты заступился за меня после предательства Влада. Когда ты нашел меня вечером, то обнял – также, как тогда. И я поняла, что всё это время врала себе.
Слеза скатилась по её щеке, она не вытирала.
– И эти царапины... – голос дрогнул. – Я подумала, что ты нашёл себе кого-то, что я тебе на самом деле не нужна, что та ночь, когда мы говорили до утра, ничего не значила.
– Значила. – Первый шаг – самый тяжелый в моей жизни. Свинец в ногах превратился в бетон. Но я сделал его. – Всё значило.
Я сделал еще один шаг и еще.
Мы стояли уже так близко, что я слышал её дыхание – частое, сбивчивое, но такое теплое. Оно касается моего лица, смешивается с моим. Она пахнет домом. Пахнет всем, что я так долго искал. Я видел, как дрожат её ресницы, как пальцы всё ещё сжимают рацию, как на шее бьётся пульс.
– Можно? – спросил я.
Она не ответила, просто смотрела.
Я поднял руку. Медленно, очень медленно, давая ей время отшатнуться, сказать «нет», уйти. Но она не ушла.
Я коснулся её лица кончиками пальцев, осторожно, как будто проверяя, не растворится ли она.
И обнял.
Сначала – робко, словно она из тончайшего стекла. Боюсь сломать, боюсь, что она исчезнет, если я сожму сильнее. А я проснусь сейчас в своей комнате, а за окном будет серое утро, и всё начнётся заново. Но она не исчезала. Она была тёплой, живой, настоящей.
Я прижал её к себе, сильнее, ещё сильнее. Мое лицо утыкается в ее шею. Кожа горячая, пульс бьется под моими губами – часто-часто, как птичка. Я вдыхаю и ее запах заполняет меня целиком: от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я забывал, каково это – быть так близко. Волосы щекочут мой нос, я зарываюсь в них лицом, – пахнут шампунем, домом, детством, всем, что я потерял и, кажется, обрёл снова.
Она обняла меня в ответ. Её пальцы впились в мою спину, сжали ткань куртки так, будто я мог исчезнуть в любую секунду.
Вдыхаю еще глубже, и холодный нос утыкается ей в висок, съезжает к уху. Я касаюсь губами мочки – случайно, совсем легонько. Она вздрагивает.
– Я так соскучился, – шепчу я.
Голос сел, сорвался, превратился в хрип. Мои слова теряются в волосах, их слышит только она. И больше никто на свете.
– Я люблю тебя...
Шёпот, почти беззвучно. Только для неё.
Она замерла.
Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Глаза – огромные, мокрые, в них отражаются фонари, ночь и я.
– Я люблю тебя, – повторил я.
Растерянно, удивлённо, словно сам только что это понял. Хотя на самом деле знал всегда.
– Я люблю тебя, – в третий раз.
И тут она обняла меня, сама, и так сильно, как обнимают человека, которого не хотят отпускать. Никогда и ни за что.
Она плакала – я чувствовал, как её плечи вздрагивают, как слёзы текут по моей шее. И при этом она улыбалась, я чувствовал и это.
– Ты и я – навсегда, – шепнул я ей в ухо.
И прижал к себе ещё ближе, чтобы ни миллиметра расстояния и ни капли сомнения.
Я чувствовал, как лёд в моей груди, тот, что рос два года, день за днём, – начал таять, трескаться и распадаться на тысячи осколков.
Она уткнулась носом в моё плечо.
– Навсегда, – выдохнула она. – Обещаешь?
– Обещаю.
Ее руки скользят выше, обхватывают шею, пальцы перебирают волосы на затылке. Она поднимается на носочки и накрывает мои губы своими. Миллиарды мурашек захватывают мое тело и я уже ничего не соображаю.
Где-то над нами догорал закат. Совсем уже незаметный, только если знать, куда смотреть – на горизонте, за общежитиями, за всей этой долгой холодной осенью была тонкая ало-золотая ниточка, связывающая ушедший день с наступающей ночью.
Где-то играла музыка, где-то смеялись, ссорились, мирились, повсюду текла чужая жизнь.
А здесь, в октябрьском вечере, под тёплыми фонарями студенческой деревни, стояли мы двое. И целовались. Наконец-то.
Ее сердце бьется где-то рядом с моим и я клянусь – это единственный правильный ритм во всей Вселенной
– Илья.
– М?
– Твой нос холодный.
Я усмехнулся в её волосы.
– Знаю.
– И ты колючий. Ты брился сегодня?
– Не успел.
– Ну ничего, мне нравится.
Я поцеловал её в висок.
– Всё равно колючий.
– Зато твой.
Она подняла голову и посмотрела на меня. Улыбнулась – так, как улыбалась тогда, в девятом классе.
– Ты мой, – сказала она.
Это не было вопросом.
– Твой, – ответил я.
И небо за нашими спинами усыпалось первыми звёздами. Нам уже не нужен был свет – мы сами зажигали друг друга.