Глава 14: Анатомия пустоты
Прошло три недели с того дня, как Хёнджин привел её обратно. Три недели, которые превратились для него в бесконечный, тягучий кошмар наяву. Квартира, когда-то наполненная их общим смехом и запахом масляных красок, теперь напоминала стерильный склеп.
Хёнджин совершил невозможное — он превратил стихию в камень. И теперь этот камень лежал на его сердце, лишая возможности дышать.
Каждое утро начиналось одинаково. Хёнджин просыпался в холодном поту около семи утра, но Эйлин в постели уже не было. Она вставала ровно в пять — этот час был выжжен в её сознании как время начала «служения».
Он выходил из спальни и замирал в коридоре, прислушиваясь. Тишина была абсолютной. Эйлин научилась передвигаться так, словно в её теле не было веса, а в её ногах — костей. Она мыла полы вручную, сантиметр за сантиметром, в абсолютной темноте, не включая свет, чтобы «не беспокоить хозяина». Когда он заходил на кухню, всё блестело хирургической чистотой. Воздух пах хлоркой и лимонным очистителем — запахами, которые Хёнджин начал ненавидеть до тошноты.
Она больше не ходила в университет. На все его уговоры, просьбы и даже крики отчаяния она лишь склоняла голову и тихо отвечала:
— Моё место здесь. Я должна следить за порядком, чтобы у вас не было повода сердиться.
Слово «у вас» — на «вы», официально и отстраненно — резало его слух сильнее, чем скрежет металла по стеклу.
Самым страшным моментом дня было его возвращение из университета. Хёнджин специально задерживался, боясь входить в дом, где его ждала не любимая женщина, а её тень.
Когда он открывал дверь, Эйлин не выбегала встречать его. Она занимала свое «место». Это было пугающее зрелище: она сидела на полу на кухне, в углу между холодильником и стеной, поджав колени к подбородку. Она не сидела на стуле. Она считала, что не заслужила права на мебель.
— Эйлин, встань, — умолял он, бросая сумку на пол. — Пожалуйста, сядь за стол.
— Ужин готов, — отвечала она, глядя в пустоту перед собой.
На столе всегда стояла одна тарелка. Одна. Хёнджин смотрел на исходящий паром рис и идеально нарезанные овощи, и ком подкатывал к горлу.
— А ты? Почему ты не ешь со мной?
— Я поем позже. Осколки... — она осекалась, и в её глазах мелькал животный ужас. — Я поем остатки, если разрешите.
Она довела себя до состояния прозрачности. Её ключицы торчали, как острые скалы, а запястья казались такими тонкими, что Хёнджин боялся взять её за руку. Но самое страшное было в том, что она больше не сопротивлялась. Она не плакала. Она просто... функционировала.
Ночи были временем его личного ада. Хёнджин заставлял её ложиться в кровать, потому что видеть, как она пытается уснуть на коврике в прихожей, было выше его сил.
Он ложился рядом и пытался обнять её. Он помнил, какой горячей она была раньше. Помнил, как она закидывала на него ногу, как сонно ворчала, когда он забирал одеяло. Теперь всё было иначе.
Как только его рука ложилась на её талию, Эйлин вытягивалась в струнку. Её тело становилось твердым, как арматура. Она не отстранялась — она просто замирала, затаив дыхание, ожидая, когда он «закончит». Хёнджин чувствовал под ладонью её кожу, и она была ледяной. Даже под тремя одеялами её тело не согревалось. Это был холод не физический, а метафизический — холод души, которая ушла на такую глубину, куда не проникал свет.
— Эйлин, посмотри на меня, — шептал он, зарываясь лицом в её волосы. Они больше не пахли ванилью. Они пахли мылом и безнадежностью. — Это я, Хёнджин. Твой Джинни. Помнишь парк? Помнишь догонялки?
Она открывала глаза. Пустые, огромные, лишенные зрачков — одни темные омуты.
— Я помню свои обязанности, — шептала она. — Я буду стараться лучше. Завтра я вымою окна. Пожалуйста, не выгоняйте меня больше в дождь. Там было очень холодно.
Хёнджин отворачивался и кусал подушку, чтобы не закричать. Он видел, как она «ломается» каждый раз, когда он повышал голос даже от боли. Для неё любая его эмоция теперь была сигналом к наказанию.
Он пытался вернуть её привычки. Покупал ей новые краски, приносил её любимые сладости. Но Эйлин не притрагивалась к ним.
— Рисование — это беспорядок, — говорила она ровно. — От красок бывают пятна. Вы рассердитесь. Я лучше вытру пыль.
Она стала идеальной куклой, о которой мечтают тираны, и которую ненавидел Хёнджин. Он понял, что его «навсегда», о котором он так громко кричал, превратилось для неё в пожизненное заключение.
В один из вечеров он сорвался. Хёнджин схватил одну из тех бирюзовых кружек и с силой швырнул её в стену. Керамика разлетелась на тысячи осколков. Он хотел спровоцировать её, вызвать хоть какую-то реакцию — гнев, крик, слезы.
Эйлин мгновенно упала на колени. Она не вскрикнула. Она начала собирать осколки голыми руками, и кровь тут же окрасила бирюзовые фрагменты в багровый.
— Простите... простите... я сейчас всё уберу... я склею... — шептала она в лихорадке, и её голос был похож на шелест сухой травы. — Только не запирайте... только не в дождь...
Хёнджин упал рядом с ней на пол, обхватывая её руками, пачкая свою рубашку её кровью.
— Остановись! Перестань! — рыдал он, прижимая её голову к своей груди. — Мне плевать на кружку! Мне плевать на чистоту! Я хочу тебя! Мою колючую, злую, любящую Эйлин! Вернись ко мне!
Но Эйлин в его объятиях оставалась неподвижной. Она не обняла его в ответ. Она просто ждала, когда этот приступ гнева или странной нежности у её хозяина пройдет, чтобы она могла продолжить свою бесконечную уборку в их общем склепе.
Хёнджин смотрел в её застывшее лицо и понимал: он согревает труп их любви. И как бы сильно он ни сжимал её в объятиях, его собственного тепла не хватало на двоих. Он сломал её так глубоко, что обычные извинения были бесполезны. Он выгнал её на неделю, но она ушла от него навсегда, оставив в этой квартире лишь послушную, ледяную оболочку.