Глава 13: Осколки души и ледяное безмолвие
Счастье — вещь хрупкая, как тот самый фарфор, который они так тщательно выбирали. Оно может разбиться вдребезги не от удара кувалдой, а от одного неверного взгляда, двусмысленной фразы или тени, упавшей не под тем углом.
Тот вечер должен был стать триумфом их новой жизни. Хёнджин вернулся из университета пораньше, сжимая в руках букет её любимых белых лилий. Он хотел устроить сюрприз, но сюрприз ждал его самого.
Дверь квартиры была не заперта. В прихожей стояли чужие мужские туфли. Сердце Хёнджина пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, прогоняя по венам уже не нежность, а раскаленную лаву подозрения. Он прошел вглубь, стараясь не шуметь. Из спальни доносились голоса.
То, что он увидел, ослепило его. Эйлин сидела на кровати, а рядом с ней — тот самый однокурсник, который давно пытался за ней ухаживать. Его рука лежала на её плече, он что-то шептал ей, а она... она плакала, уткнувшись в свои ладони. Для ослепленного ревностью Хёнджина это выглядело как интимная сцена утешения после чего-то большего. Он не слышал слов о том, что парень просто принес ей важные документы и застал её в очередном приступе тревоги. Хёнджин видел только предательство.
— Вон, — голос Хёнджина был тихим, но от этого звука по стенам пополз иней.
Парень вскочил, пытаясь что-то объяснить, но Хёнджин просто указал на дверь взглядом, в котором не осталось ничего человеческого. Когда дверь за чужаком захлопнулась, Хёнджин повернулся к Эйлин.
— Джинни, это не то, что ты думаешь... — её голос дрожал.
— Не называй меня так, — отрезал он. Его кулаки сжались так, что костяшки снова закровоточили сквозь старые бинты. — Ты клялась мне в верности на том самом ковре. Ты позволила мне вылечить твои раны, чтобы потом нанести новую?
Ярость застелила ему глаза. Он, который клялся быть её щитом, в один миг превратился в её судью.
— Уходи, — сказал он, указывая на дверь. — На неделю. Я не хочу видеть твое лицо. Мне нужно решить, смогу ли я вообще дышать с тобой в одном пространстве.
— Хёнджин, на улице дождь, мне некуда... — начала она, но он перебил её, швырнув её сумку к порогу.
— Уходи. Прямо сейчас.
Эта неделя стала для Эйлин возвращением в ту самую кладовку, только теперь её стенами был весь мир. Хёнджин выключил телефон. Он заперся в квартире, окруженный бирюзовой посудой, которая теперь казалась ему насмешкой. Он пил, он крушил старую мебель, он выл от боли, убежденный в своей правоте.
А Эйлин... Эйлин сломалась. Одиночество, холод дешевых мотелей и, самое страшное, осознание того, что её единственный защитник выставил её за дверь точно так же, как когда-то её мучитель, пробудили в ней спящих демонов. Психика, едва начавшая восстанавливаться, дала фатальный сбой. Воспоминания о Минхо смешались с образом Хёнджина. В её сознании они слились в одного великана, который наказывает за «неправильность».
Она перестала есть. Перестала спать. Через пять дней она просто сидела на вокзале, глядя в одну точку, пока её разум медленно уходил в «безопасное место» — в состояние полного, абсолютного подчинения. Чтобы больше не было больно, нужно перестать чувствовать. Чтобы тебя не выгоняли, нужно стать идеальной. Нужно стать куклой.
Когда через неделю Хёнджин, измученный и осознавший (после разговора с тем самым парнем в университете), что он совершил чудовищную ошибку, нашел её, он не узнал свою Эйлин.
Она стояла у входа в парк, где они недавно играли в догонялки. На ней было то же платье, но оно висело на ней, как на скелете. Её взгляд был пустым. В нем не было ни обиды, ни боли, ни любви. Только бескрайняя, серая пустота.
— Эйлин... — он сделал шаг к ней, его голос дрожал от раскаяния. — Малышка, я узнал правду. Я идиот. Прости меня. Пожалуйста, вернись домой.
Она не вскрикнула. Она не ударила его. Она медленно повернула голову, и её губы растянулись в механической, безжизненной улыбке.
— Да, хозяин, — тихо произнесла она. — Я буду очень послушной. Пожалуйста, не запирай меня больше.
Хёнджина обдало ледяным потом. Это не была шутка. Это не был сарказм. Она смотрела на него так, как смотрят на бога, способного уничтожить одним щелчком пальцев.
Они вернулись в квартиру. Но это больше не был их дом.
Эйлин вела себя пугающе идеально. Она не садилась, пока он не разрешит. Она ела ровно столько, сколько он клал ей в тарелку, не проронив ни звука. Когда он пытался обнять её, она не обнимала в ответ — она просто замирала, позволяя ему делать с собой всё, что угодно, с тем самым отсутствующим выражением лица.
Она стала послушной куклой. Острый язык, который он так любил, исчез. Её смех, который исцелял его, заглох.
— Эйлин, поговори со мной, — умолял он вечером, сидя перед ней на коленях. Он брал её руки, но они были холодными и вялыми. — Пожалуйста, разозлись на меня! Закричи! Удари меня! Только не молчи так...
— Я сделала что-то не так? — спросила она, и в её глазах мелькнула тень того самого панического ужаса перед разбитой кружкой. — Я могу исправить. Скажи, что мне сделать, чтобы ты не выгонял меня. Я буду сидеть здесь и не шевелиться. Я буду такой, какой ты хочешь.
Хёнджин закрыл лицо руками, и сквозь его пальцы потекли слезы. Он понял: он сам сделал то, чего так боялся. Он разрушил её разум. Своей ревностью и своим гневом он завершил то, что начал Минхо. Он стал для неё высшим воплощением страха.
Он попытался уложить её в постель, но она отказалась ложиться, пока он не приказал. Она лежала на спине, глядя в потолок, и даже когда он целовал её в лоб — их старый, нежный ритуал — она не закрывала глаз. Она просто ждала, когда «сеанс наказания или любви» закончится.
— Я люблю тебя, Эйлин, — прошептал он ей на ухо, задыхаясь от собственной ненависти к самому себе.
— Как прикажете, — ответила она бесцветным голосом.
В ту ночь Хёнджин не спал. Он смотрел на бирюзовые кружки на кухне и понимал: посуда цела, но человек внутри сломлен. Он вернул её в квартиру, но потерял её душу. И теперь ему предстояла самая сложная битва в жизни — не с учителями или бывшими парнями, а с самим собой, чтобы вернуть из этого ледяного безмолвия ту девушку, которая когда-то умела смеяться и бегать по траве.
Он совершил самое страшное преступление: он предал её доверие. И теперь перед ним сидела не его любимая, а послушная кукла, созданная его собственными руками.
-----------------------------
я подумал что история получается приторной, поэтому ловите немного драмы.)