Глава 16: Дыхание соли и железа
Дом на побережье был старым, с обветренными белыми стенами и широкой террасой, которая выходила прямо на дикий пляж. Хёнджин увез её из Сеула в тот же день, как только врач скорой помощи поставил ей успокоительный укол после инцидента на окне. Он не мог оставаться в той квартире — каждый угол там кричал о его вине, а блестящие окна казались гильотинами.
Здесь, в трех часах езды от города, мир сузился до шума прибоя и крика чаек. Здесь не было графиков, не было «места на полу» и не было окон, которые нужно мыть в пять утра.
Вечер опустился на берег мягким кашемировым одеялом. Хёнджин сидел на террасе в глубоком плетеном кресле, завернув Эйлин в несколько слоев шерстяных пледов. Он держал её на руках, как самое драгоценное сокровище, прижимая её спину к своей груди.
Впервые за долгие, мучительные недели Эйлин не вытянулась в струнку. Её тело, изможденное борьбой с внутренними демонами, наконец начало сдаваться теплу и монотонному ритму океана. Её голова медленно опустилась на плечо Хёнджина, дыхание выровнялось, а веки, которые раньше всегда были приоткрыты в тревожном ожидании приказа, плотно сомкнулись.
Она уснула. По-настоящему. Без лекарств, без принуждения, просто растворившись в его объятиях под рокот набегающих волн.
Хёнджин боялся пошевелиться. Он смотрел на её лицо, которое сейчас освещала полная луна, и сердце его обливалось кровью. В Сеуле, в свете люминесцентных ламп и под гнетом стресса, он думал, что она просто стала «светлее», что её кожа приобрела благородную фарфоровую прозрачность.
Но здесь, на фоне темного синего моря, правда ударила его наотмашь.
Это была не чистота и не свет. Это была пугающая, мертвенная бледность тяжелой анемии. Её кожа была почти серой, с синеватым отливом у висков и губ. Хёнджин осторожно взял её руку — тонкую, почти невесомую — и поднес к лунному свету. Ногти были бледными, лишенными розового цвета жизни.
— Что я с тобой сделал... — прошептал он, и слеза скатилась по его щеке, падая на её лоб.
Он понял, что стресс и голодание, которыми она наказывала себя за «несовершенство», буквально выпили из неё кровь. Её организм съедал сам себя, пытаясь выжить в том аду, который Хёнджин устроил ей одной фразой: «Уходи». Анемия была физическим воплощением её душевной пустоты. Она истощила себя до предела, став прозрачной тенью, готовой исчезнуть при первом порыве ветра.
Хёнджин прижался губами к её холодному виску.
— Я верну тебе твой цвет, — пообещал он в тишину ночи. — Я наполню твои вены жизнью, даже если мне придется отдать тебе всю свою кровь до последней капли.
Он начал целовать её руки, каждую косточку, каждое запястье, где пульс бился так слабо, словно маленькая птица замерзала в его ладонях. Теперь он видел всё: и темные круги под глазами, которые не скрывала никакая косметика, и то тотальное истощение, которое сделало её похожей на стеклянную фигурку.
Это не была кукла. Это была умирающая от горя и нехватки железа девушка, которая даже во сне продолжала искать защиты в его руках.
Когда через несколько часов в доме похолодало, Хёнджин перенес её в кровать. Он не отпускал её ни на секунду. Он лег рядом, переплетая свои ноги с её ледяными конечностями, пытаясь согреть её своим жаром.
Утром он начал действовать. Никаких «позвольте мне убраться».
Когда Эйлин открыла глаза в 6 утра и по привычке попыталась вскочить, чтобы начать свою бесконечную уборку, Хёнджин мягко, но властно прижал её плечи к подушке.
— Нет, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Сегодня твоя работа — это жизнь.
Он принес ей завтрак в постель. Это не был рис и овощи. Это был гранатовый сок, густой и красный, как сама жизнь, и стейк с кровью, который он готовил с такой тщательностью, будто от этого зависело спасение вселенной.
— Я не заслужила... — начала она свой заученный рефрен.
Хёнджин перебил её поцелуем — долгим, глубоким, властным.
— Ты заслужила весь этот мир. И ты съешь это, потому что я прошу тебя. Не как хозяин, а как человек, который не сможет дышать, если ты исчезнешь.
Эйлин смотрела на него, и в её глазах, всё еще затуманенных анемией и страхом, промелькнула искра. Она увидела его разбитые руки, его покрасневшие от бессонницы глаза и ту бездонную вину, которую он нес на своих плечах.
Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были всё еще холодными, но они больше не дрожали от ужаса.
— Джинни... — её голос был слабым, но в нем впервые за долгое время прозвучала мелодия. — Твои глаза... они такие грустные. Не плачь. Я буду стараться. Я буду пить этот сок. Я буду... жить.
Хёнджин зарыдал, уткнувшись в её ладони. Это были слезы надежды.
В тот день на берегу моря они не мыли окна. Они сидели на песке, Хёнджин кормил её с ложечки, как ребенка, следя за тем, чтобы каждая капля полезного сока попадала в её организм. Он заставлял её дышать морским воздухом, наполненным йодом, и гулять по мелководью, чтобы кровь начала циркулировать в её изможденном теле.
К вечеру, когда солнце снова начало садиться, Хёнджин заметил чудо. На её щеках, еще вчера серо-белых, появился едва уловимый, призрачный розовый оттенок. Это был не румянец, а первый признак того, что жизнь возвращается.
Она снова уснула в его объятиях, но на этот раз её тело было чуть теплее. Хёнджин сидел в темноте, слушая её дыхание, и понимал: это будет долгий путь. Месяцы витаминов, капельниц с железом и, самое главное, капельниц с его безграничным терпением и любовью.
Но он был готов. Он будет её донором — донором сил, донором радости и донором крови, пока Ли Эйлин снова не станет той яркой, острой на язык девушкой, которая когда-то разбила его сердце своим смехом.
— Спи, моя жизнь, — прошептал он. — Завтра мы проснемся, и в твоих венах будет еще больше солнца.