Глава 7: Осколки прошлого
В их квартире редко бывало по-настоящему тихо. Обычно пространство заполнял смех, негромкая музыка или шум воды на кухне. Но в этот вечер тишина была другой — она была острой, как битое стекло, и холодной, как лед в сердце Эйлин.
Хёнджин был в ванной, когда услышал этот звук. Глухой удар керамики о кафель. Обычное дело, бытовая мелочь. Но за этим звуком не последовало ни вскрика, ни привычного «Ой, Джинни, я такая неуклюжая». Наступила мертвая, звенящая пустота.
Когда Хёнджин вошел в кухню, его сердце пропустило удар. Эйлин стояла на коленях прямо посреди осколков. Его любимая кружка — та самая, черная с золотой каймой, которую он привез из своей первой поездки в Париж, — разлетелась на десятки частей.
Но напугала его не кружка. Его напугала Эйлин.
Её руки мелко дрожали, она лихорадочно пыталась собрать самые мелкие кусочки, не замечая, что острые края режут её пальцы. На её лице не было слез — там был чистый, первобытный ужас. Она выглядела так, будто совершила преступление, за которое полагается смертная казнь.
— Джинни, я... я всё исправлю, — её голос сорвался на хрип. Она не поднимала глаз. — Я куплю тебе новую. Прямо сейчас. Я отдам тебе все свои сбережения, я найду точно такую же, клянусь. Я компенсирую... Хёнджин, я компенсирую это, только не...
Она запнулась, и этот внезапный обрыв фразы ударил Хёнджина сильнее любого кулака.
— Эйлин, малышка, это просто кружка, — он быстро подошел к ней и присел рядом, пытаясь перехватить её руки, чтобы она не порезалась еще сильнее.
— Нет! — она резко отпрянула, сжимая в ладони острый осколок. — Я всё починю. Я уже начала. Смотри, я всё склею. Ты даже не заметишь. Пожалуйста, не злись. Я заплачу, сколько скажешь. Хочешь, я буду выполнять всю работу по дому месяц? Два? Только не наказывай меня.
Хёнджин замер. Слово «наказывай» обожгло его. Он смотрел на эту сильную, острую на язык девушку, которая днем ставила на место университетских стерв, а сейчас дрожала перед ним из-за куска керамики. В его голове щелкнуло: это была не просто реакция на разбитую вещь. Это была фобия. Глубокая, укоренившаяся травма, которая спала до этого момента.
— Эйлин, посмотри на меня, — его голос стал максимально мягким, тем самым «домашним» голосом, который он использовал только для неё. — Мне плевать на кружку. Слышишь? Плевать.
Он аккуратно забрал у неё осколки и увел в комнату. Он заставил её сесть на диван, обработал её порезы, не говоря ни слова. Но Эйлин словно не была здесь. Как только он отошел за пластырем, она вскочила и вернулась на кухню.
Следующие три часа Хёнджин наблюдал за чем-то пугающим. Эйлин достала какой-то специальный клей, вооружилась увеличительным стеклом и пинцетом. Она работала с такой маниакальной точностью, которой позавидовал бы лучший ювелир мира. Она не пила воду, не отвечала на его вопросы. Она склеивала кружку.
Когда она закончила, Хёнджин не поверил своим глазам. Кружка стояла на столе. Если не приглядываться под определенным углом, невозможно было понять, что она была разбита. Швы были идеальными, тонкими, практически невидимыми.
— Вот, — она протянула её ему дрожащими руками. — Она как новая. Видишь? Тебе не нужно меня... наказывать.
Хёнджин отставил кружку в сторону и, не давая ей возразить, крепко обхватил её плечи, притягивая к себе. На этот раз он не отпустил её, когда она попыталась отстраниться.
— Кто это сделал с тобой, Эйлин? — тихо, но с той самой опасной ноткой в голосе, которая предвещала бурю, спросил он. — Расскажи мне. Потому что я чувствую, как чьи-то грязные руки из твоего прошлого всё еще держат тебя за горло.
Эйлин долго молчала. Её трясло, но постепенно тепло Хёнджина начало действовать. Она уткнулась лбом в его ключицу и заговорила — голос был сухим и безжизненным.
— Это был Минхо... мой бывший, до того как мы переехали сюда, — начала она. — Однажды я разбила его любимую чашку. Это была случайность, я просто задела её рукавом. Он не кричал. Он просто... запер меня.
Хёнджин почувствовал, как внутри него закипает ярость, которую он так долго пытался сдерживать.
— Запер? — переспросил он, сжимая зубы.
— На три дня, — Эйлин сжала пальцами его футболку. — В кладовке. Без света. Он сказал, что я не выйду, пока не соберу всё до последнего кусочка и не сделаю вещь «достойной его стола». Он дал мне клей и фонарик. Я сидела там... я почти не спала. Я так боялась, что если я не сделаю это идеально, он никогда меня не выпустит. У меня не было денег, я была студенткой первого курса, и я потратила всё, что у меня было отложено на еду за полгода, чтобы потом купить ему точно такую же коллекционную вещь, чтобы он просто перестал на меня смотреть с этим... отвращением.
Она всхлипнула — первый раз за весь вечер.
— С тех пор, когда что-то ломается... мне кажется, что стены снова начинают сжиматься. Мне кажется, что я снова в той темноте, и если я не «заплачу» или не «исправлю», мир закончится.
Хёнджин слушал её, и его кулаки непроизвольно сжались. В его воображении он уже находил этого Минхо и стирал его лицо в кровавое месиво. Три дня в темноте? За кружку?
Он глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. Сейчас ей не нужен был мститель. Ей нужен был тот, кто разрушит её тюрьму.
Он медленно взял склеенную кружку со стола. Эйлин вскрикнула, думая, что он хочет её ударить или выбросить. Но Хёнджин просто посмотрел на этот «шедевр» реставрации.
— Эйлин, посмотри на меня, — он дождался, пока она поднимет заплаканные глаза. — Ты проделала невероятную работу. Это чудо, а не кружка. Но знаешь, что?
Он разжал пальцы.
Кружка снова упала на кафель. На этот раз она разбилась на еще более мелкие части, и несколько осколков застряли в щелях пола.
Эйлин задохнулась, закрывая рот руками. Она ждала удара, крика, того, что её сейчас потащат к кладовке.
Но Хёнджин просто обнял её за талию и поднял на руки, усаживая на кухонный стол, подальше от осколков.
— Мы не будем это клеить, — сказал он, целуя её в соленые от слез глаза. — Мы не будем это компенсировать. И мы не будем покупать новую прямо сейчас. Мы просто оставим это здесь. И я не запру тебя. Я отведу тебя в спальню, включу твой любимый сериал, и мы будем спать столько, сколько ты захочешь.
Он прижался своим лбом к её лбу.
— Твоя ценность для меня не зависит от вещей, Эйлин. Ты можешь разбить хоть всю эту квартиру вдребезги, и единственное, о чем я буду беспокоиться — это не порезалась ли ты. Слышишь меня? Стены больше не сожмутся. Я — твои стены. И я никогда не причиню тебе боль.
Эйлин зарыдала — на этот раз в голос, выпуская весь тот ужас, который она хранила в себе годами. Хёнджин качал её на руках, как ребенка, шепча слова любви.
В ту ночь кружка так и осталась лежать на полу осколками. И впервые за долгое время Эйлин уснула, зная, что за разбитую вещь её ждет не темнота кладовки, а бесконечный свет в глазах человека, который готов был ради неё уничтожить любого призрака из её прошлого.
да простит меня Минхо...