𝐑𝐚𝐝𝐢𝐨𝐚𝐩𝐩𝐥𝐞

Всё утро Энджел был подозрительно тихим - ни одной пошлой шутки, ни одного крика на весь коридор. Даже Люцифер заметил: «Он что, заболел?» Но на самом деле Энджел был занят - он готовил нечто грандиозное.

В одном из свободных залов отеля, с помощью Чарли и Вегги (и послушной Ниффти), он устроил настоящий сюрприз: огромная сцена, огни, шторы, глиттер и даже - о, ужас - аккуратно вычищенные кресла. На сцене - большая светящаяся надпись: «Ты - мой джекпот, Хаски!»

На фоне играла нежная музыка, которую Энджел выбрал сам - нечто винтажное, с джазовыми нотками, потому что Хаск это любил. На столе стояли напитки (кофе и вино - на выбор), а рядом - подарочная коробка, внутри которой была собственноручно сшитая плюшевая игрушка в форме... Хаска. Немного криво, но с душой.

Когда Хаска завели в зал, сначала он пробурчал: «Опять чья-то вечеринка?..» Но, увидев всё, просто застыл. А Энджел вышел на сцену в блестящем костюме и с улыбкой произнёс:

- Ну чё, старик... Хочешь, я буду твоим выигрышем?

Хаск застыл. На мгновение ему даже показалось, что он спит - настолько всё это было не в его духе. Шик, блеск, романтика, да ещё и плюшевый он... но, увидев лицо Энджела, Хаск вдруг почувствовал, как что-то в груди дрогнуло.

- ...Ты сдурел? - пробурчал он, не отрывая взгляда от сцены.

- Определённо, - ухмыльнулся Энджел. - Но только по тебе.

Хаск оглядел зал ещё раз, повёл ушами и подошёл ближе. Он поднял плюшевую игрушку, повертел в лапах, вздохнул... и затем тихо рассмеялся. По-настоящему. Его губы дрогнули в кривой, усталой, но искренней улыбке.

- Ты - безнадёжен, - хрипло сказал он, подходя к сцене. - Иди сюда, паучок.

Энджел спрыгнул с помоста, подбежал и крепко обнял Хаска. Хаск, нехотя, но всё же ответил на объятие, спрятав морду в его плечо. Глаза у него чуть поблёскивали.

- Чёрт возьми, Энж... Ты знаешь, как вмазать по сердцу, да?

- Это была цель, котик, - прошептал Энджел, прижимая его крепче. - Я ведь люблю тебя, идиот ты мохнатый.

Хаск не ответил. Он просто остался стоять рядом, тихо, но с неожиданным теплом в глазах. И впервые за долгое время - позволил себе быть счастливым.

Пока Хаск и Энджел стояли в центре внимания, зал постепенно начал оживать - из разных уголков отеля начали выглядывать свидетели неожиданного шоу.

- Оу май... - протянула Вегги, выглядывая из-за плеча Чарли. - Он и правда устроил целый театр ради Хаска?

- Он его любит, Вегг, - с лёгкой улыбкой сказала Чарли, прижав ладонь к сердцу. - А когда ты по-настоящему кого-то любишь... хочешь дарить волшебство.

- Честно? - фыркнула Вегги, обнимая девушку за талию. - Мне всё ещё кажется, что Энджи просто драматичный маньяк, но ладно... Милый маньяк.

Люцифер, стоя чуть позади, с приподнятой бровью наблюдал за происходящим:
- И после этого ты ещё удивляешься, почему я боюсь каждого его «сюрприза», Аластор?

Аластор только усмехнулся, облокотившись на трость:
- Ну, признайся, он гениален. По-своему. Как Шекспир в глянцевом глянце.

И тут раздался тихий, но отчётливый голос:

- Папа... а почему дядя Хаск плакал?

Все обернулись. Маленький Чарльз, сидевший на руках у Нифф, смотрел на взрослых круглыми, серьёзными глазами.

- Он... не совсем плакал, милый, - ответила Чарли, присев рядом. - Иногда, когда взрослые очень счастливы, у них тоже появляются слёзки.

- А дядя Энджел его счастливым сделал?

- Да, крошка, - сказала Вегги, потрепав его по голове. - Очень счастливым.

Чарльз на секунду задумался, а потом улыбнулся:
- Я тоже хочу кого-то счастливым сделать. Как папы делают друг друга счастливыми... и дядя Энджи с дядей Хаском!

От этой фразы в зале раздался дружный, тёплый смех. Даже Хаск, услышав это, прыснул сквозь зубы.

- Ну всё, теперь нас точно переженят всех, - пробормотал он, потирая переносицу.

Энджел сиял.
- А давайте! Что вы все, как не в аду! У нас ведь любовь, свадьбы и вечный разврат идут рука об руку!

- В одной руке, точнее, - мрачно добавил Люцифер, и все снова расхохотались.

Как только все начали потягивать напитки и в зале повисла лёгкая, уютная тишина, Черри, закинув одну ногу на стул и лениво вращая бокал с розовым шампанским, вдруг резко встала.

— Окей, ну а теперь — моя очередь сказать пару слов, пока тут не стало слишком слащаво!

Она оглядела гостей, подмигнула Вегги и Чарли, кивнула Аластору с Люцифером, а потом её взгляд остановился на Энджеле и Хаске.

— Я хочу поднять бокал за эту парочку! Энджи и Хаск — вы доказали, что даже в аду можно найти любовь... хоть и в самом... хм... барном её виде. — она усмехнулась, подмигивая Хаску. — Чтобы ваши чувства были как хорошая вечеринка: громкие, дикие и с таким количеством утреннего стыда, что захочется повторить всё снова!

— А если кто-то из вас вдруг начнёт страдать фигнёй — пусть второй выливает на него ведро текилы. Или просто привязывает к кровати. Ну, чтобы не сбежал!

Хаск захмыкал, уткнувшись в лапу, Энджел смеялся до слёз, прячась за хвостом, а Люцифер тихо пробормотал:

— Ну, она хотя бы без слов "смазка".

Аластор хмыкнул:
— Она оставила место для воображения... что гораздо опаснее.

Маленький Чарльз тем временем хлопал в ладошки, не понимая, но радуясь всеобщему веселью.

Когда смех чуть улёгся, все взгляды скользнули к Хаску. Тот, как всегда, сидел слегка сутулясь, с сигаретой в зубах и стаканом в лапе. Он фыркнул, качнул ушами и неспешно встал, хрустнув спиной.

— Чёрт вас всех побери... Ладно, если уж пошли тосты...

Он посмотрел на Энджела, который сиял от счастья, будто кот, утащивший целую корзину сливок, и вдруг на лице Хаска появилась тень улыбки.

— Вы же знаете, я старый, ворчливый и не люблю этот... сентиментальный бред. — Он сделал паузу, задумчиво покачивая стакан. — Но этот... — он кивнул в сторону Энджела, — этот пышный кретин влез в мою жизнь так же громко и бесстыдно, как влезает в ванную без стука.

Зал снова залился смехом, а Энджи только театрально махнул лапкой:
— Ой, не выдумывай, ты рад меня видеть!

Хаск фыркнул, но голос у него стал мягче:

— Да, рад. И, может быть, впервые за долгое время я понял, что значит быть не просто пьяным, а по-хорошему — счастливым.
— Так что... чёрт побери, спасибо тебе, Энджел. За то, что не отстал, даже когда я рычал. За то, что не сдался, даже когда я отталкивал. И за то, что... — он запнулся, — показал мне, что жизнь, может, и не закончена. Даже если кажется, что всё уже сгорело.

Он поднял стакан:

— За любовь. И за идиотов, которые не боятся в неё верить.

Все дружно подхватили тост, и даже Люцифер тихо произнёс:

— Это было... неожиданно мило. И почти трогательно.

А Чарльз в это время стащил с тарелки пирожное и бодро воскликнул:

— Папа ругался!

Гул веселья немного стих, когда Чарльз вдруг встал на стульчик, сжимая в руках пластиковую чашку с соком. Все сразу обернулись к нему — кто-то с умилением, кто-то с удивлением. Аластор и Люцифер замерли, а Вегги тихо прошептала Чарли:
— Ты чего, малыш?

Но он уже набрал воздуха в грудь и, слегка волнуясь, но с серьёзным лицом, начал:

— Я... я тоже хочу тост!

Все замерли, не сдерживая улыбок. Люцифер подался чуть ближе, а Аластор, в полоборота, с мягкой искоркой в глазах, склонил голову, наблюдая за сыном.

Чарльз поднял свою чашку, выпятив грудку, будто настоящий джентльмен:

— Я хочу сказать спасибо... моим двум папам!

Аластор приподнял брови, а Люцифер хмыкнул, но в глазах у него что-то дрогнуло.

— Спасибо, что любите друг друга и меня! Даже когда ругаетесь шёпотом! — под общий смех он уверенно продолжил: — Спасибо Вегги, тётя Вегги, потому что она всегда даёт мне компот!

Смех стал громче, но никто не мешал ему говорить.

— Спасибо Энджелу, потому что он смешной... и папа говорит, он как цирк без купола!

Энджи хлопнул в ладоши от восторга:
— Вот это я понимаю — признание!

— И спасибо Хаску! Потому что он всегда даёт мне спать у него на хвосте!

Хаск тихо выдохнул сквозь усмешку и только мотнул головой.

Чарльз на секунду замолчал, потом серьёзно добавил:

— Я хочу, чтобы все были счастливы. И никто больше не плакал. Даже папа. Даже когда он говорит, что у него просто пыль в глазу.

Он поднял чашку с соком как можно выше:

— За счастье! И за пироженки!

И весь зал взорвался аплодисментами, а Люцифер прикрыл рот рукой, скрывая дрожащую улыбку. Аластор же просто смотрел на сына — как будто в его взгляде отражался целый мир.