6. Хоть
Идиллия длилась ровно три недели и четыре дня. Джисон вёл счёт, как заключённый, отсчитывающий дни до свободы. Только он отсчитывал дни своего хрупкого счастья.
Всё началось с мелочи. Словно первая трещинка на идеально гладкой поверхности льда.
Они смотрели фильм у Минхо дома, когда у Джисона зазвонил телефон. Он машинально потянулся к нему, но Минхо был быстрее. Он не выхватывал его, нет. Он просто положил свою руку поверх его руки, не давая ему ответить.
— Ничего важного, — сказал Минхо, не отрывая взгляда от экрана. — Досмотрим сцену.
Звонок смолк. Джисон отвёл руку, чувствуя лёгкий укол раздражения. Это был Феликс. Они договорились созвониться насчёт проекта. Но он промолчал. «Не стоит ссоры», — подумал он.
Через несколько дней Джисон собирался зайти в кафе после школы, чтобы купить новый блокнот для записей. Он уже сказал об этом Минхо.
— Я с тобой, — заявил Минхо, хотя их пути в этот день были в разные стороны.
— Не надо, — вежливо отказался Джисон. — Я быстро.
— Я сказал, я с тобой, — повторил Минхо, и в его голосе зазвучали знакомые стальные нотки.
В кафе было людно. Джисон, пробираясь к стойке, случайно задел плечом девушку. Он тут же извинился, улыбнувшись из вежливости. Когда он обернулся, он встретился взглядом с Минхо. Тот стоял у входа, его лицо было каменным, а глаза — двумя щелями льда. Всю обратную дорогу он молчал.
Вечером того же дня в их чате появилось новое сообщение от Минхо.
«Ты сегодня много улыбался незнакомым людям.»
Джисон сжал телефон в руке. Это было уже не милое проявление ревности. Это был контроль. Чистейшей воды.
— Это просто вежливость, Минхо, — он попытался сказать это вслух, когда они встретились на следующий день в подвале. — Я не могу хмуриться на всех подряд.
— Со мной ты можешь, — парировал Минхо. Он подошёл вплотную. — Со мной ты можешь быть самим собой. А с ними... ты снова надеваешь маску. Ту самую, фальшивую. Та, что была до меня. Значит, я её для тебя ещё не снял до конца? Значит, я делаю что-то не так?
В его голосе звучала не злоба, а отчаянная, искажённая болью логика. Он видел каждую улыбку, каждое вежливое слово, адресованное не ему, как личное оскорбление, как доказательство своей несостоятельности.
— Это не про тебя! — взмолился Джисон, чувствуя, как его затягивает в трясину. — Это про выживание! Я же объяснял!
— Ты больше не должен выживать! — резко сказал Минхо, хватая его за плечи. — Ты должен жить! Со мной! И если ты продолжаешь улыбаться им, значит, та жизнь, которую я тебе даю, тебе недостаточна!
Его пальцы впивались в плечи Джисона почти до боли. В его глазах бушевала буря — страх, любовь, одержимость — всё смешалось в один клубок.
Джисон замолчал. Он понял, что слова бессильны. Страх Минхо потерять его был сильнее любого разума. И этот страх душил их обоих.
На следующей неделе Минхо не пришёл на их утреннюю встречу у подъезда. Вместо этого Джисон получил сообщение:
«Встретимся после школы в подвале.Не опаздывай.»
Всё утро Джисон чувствовал себя потерянным. Школа без его молчаливого, но ощутимого присутствия снова стала враждебной территорией. Он ловил на себе взгляды, и старые шрамы заныли с новой силой. «Вот видишь, — шептал внутренний голос. — Без него ты снова никто. Ты снова тот испуганный мальчик.»
После уроков он почти побежал в подвал. Минхо уже был там. Он стоял посреди комнаты, его поза была напряжённой.
— Закрой дверь, — приказал он.
Джисон подчинился.
Минхо повернулся к нему. Его лицо было бледным, а под глазами были тёмные круги.
—Я не спал всю ночь, — начал он. Его голос был хриплым. — Я думал. О нас. О тебе.
Он сделал шаг вперёд.
—Я понял, в чём проблема. Мир слишком большой. В нём слишком много людей. Слишком много всего, что может забрать тебя у меня.
— Ничто не заберёт меня у тебя, — попытался успокоить его Джисон, но Минхо лишь резко махнул рукой.
— Слова! Пустые слова! Я должен быть уверен. Должен знать, что ты в безопасности. Что ты... мой. По-настоящему.
Он вытащил из кармана два маленьких, тонких браслета. Простые, кожаные, без украшений. На каждом было вытиснено по одному иероглифу.
—«Принадлежность», — тихо сказал Минхо, показывая на иероглиф на одном. — «Верность», — на другом.
Он протянул один из браслетов Джисону.
—Носи это. Всегда. Чтобы я... чтобы я знал. Чтобы я мог смотреть на него и помнить, что ты обещал.
Джисон смотрел на браслет, лежащий на ладони Минхо. Это был не подарок. Это был ярлык. Клеймо. Последний гвоздь в крышку его свободы.
Он медленно поднял глаза на Минхо. На того, кого он так безумно любил. На того, кто стал и его спасением, и его тюрьмой.
И впервые за всё время он почувствовал не любовь, а леденящий душу страх.
Джисон смотрел на браслет, лежащий на ладони Минхо. Кожаный ремешок казался таким безобидным, но в нём заключалась вся суть их отношений. Это был не подарок. Это был символ. И каждый видел в нём своё.
Для Минхо — это был якорь, спасательный круг в бушующем океане его страхов. Физическое доказательство, что Джисон с ним.
Для Джисона... для Джисона это был ошейник. Последнее подтверждение, что его личность, его свобода, его право дышать должны быть санкционированы. Одобрены. Разрешены.
Он медленно поднял глаза на Минхо. Тот смотрел на него с таким ожиданием, с такой незащищённостью, что сердце Джисона сжалось от боли. Он видел в его глазах не тирана, а напуганного мальчика, который нашёл своё сокровище и теперь дрожал от ужаса его потерять.
«Если я откажусь, я сломаю его. Если я надену, я сломаю себя».
— Я... — голос Джисона сорвался. Он сглотнул ком в горле. — Минхо... это...
— Пожалуйста, — прошептал Минхо, и в его голосе прозвучала мольба, которую Джисон никогда от него не слышал. Это было страшнее любого приказа. — Просто... дай мне это. Дай мне знать, что ты здесь. Навсегда.
И Джисон сломался. Не потому что был слабым. А потому что любил. Потому что видел боль того, кто стал для него всем. И его собственная боль, его собственные границы показались ему такой мелкой, ничтожной платой за спокойствие Минхо.
Он молча кивнул. Не в силах вымолвить ни слова, он протянул дрожащую руку.
Минхо с облегчением, которое было почти осязаемым, застегнул браслет на его запястье. Кожа была прохладной и чужой. Затем он надел свой.
— Теперь мы связаны, — тихо сказал Минхо, сжимая его руку в своей. Его пальцы тёплыми, живыми. А кожаный ремешок на запястье Джисона лежал мёртвым, холодным грузом. — Навсегда.
Джисон попытался улыбнуться. Это получилось криво, неестественно.
—Навсегда, — эхом отозвался он.
В ту ночь, лёжа в своей постели, он поднял руку и в свете луны разглядывал браслет. Иероглиф «Верность» казался ему шрамом. Он чувствовал его вес каждую секунду. Когда он умывался. Когда переодевался. Когда пытался писать музыку, и браслет цеплялся за рукав.
Он стал его напоминанием. Не о любви. А о долге. О тяжком грузе ответственности за чужое душевное равновесие.
На следующий день в школе Феликс заметил браслет.
—О, крутой аксессуар! — весело сказал он. — Подарок от айсберга?
Джисон лишь кивнул, опустив взгляд. Он почувствовал, как за спиной будто появилась тень. Он обернулся. В дальнем конце коридора, прислонившись к стене, стоял Минхо. Он не смотрел на него. Он смотрел на браслет на его руке. И на его лице было странное, почти болезненное удовлетворение.
В тот момент Джисон понял страшную вещь. Он больше не принадлежал себе. Каждый его шаг, каждое слово, каждый вздох теперь так или иначе принадлежали Минхо. Его любовь, такая искренняя и всепоглощающая, стала клеткой. И он сам добровольно запер себя в ней, потому что мысль о том, чтобы причинить Минхо боль, была для него невыносима.
Он смотрел в окно класса на облака, плывущие в небе, и чувствовал, как стены его идеального мира, который они так старательно строили, начинают трещать по швам. Не из-за нелюбви. А из-за любви, которая стала слишком тяжёлой, слишком удушающей.
И он задавал себе один и тот же вопрос, от которого стыла кровь:
«Что будет, когда я больше не смогу этого выносить?»
Ответа не было. Была только тишина и холодок кожаного браслета на его запястье.
Тяжесть на запястье стала его постоянной спутницей. Сначала он ловил себя на том, что постоянно трёт кожу под браслетом, пытаясь стереть это ощущение. Потом привык. И в этом привыкании было что-то ужасающее. Как будто он смирился. Согласился на новые правила игры, где его свобода была разменной монетой за спокойствие любимого человека.
Минхо, получив своё «доказательство», на время успокоился. Его гиперопека стала чуть менее удушающей. Он снова начал отпускать Джисона одного в кафе, разрешал ему встречаться с Феликсом, правда, всегда уточняя точное время возвращения. Казалось, баланс был найден. Хрупкий, купленный дорогой ценой, но баланс.
Джисон пытался убедить себя, что это — проявление любви. Странной, исковерканной, но любви. Он вспоминал объятия Минхо, его редкие, но от этого ещё более ценные улыбки, тот способ, которым он слушал его музыку, словно впитывая каждую ноту. Он цеплялся за эти моменты, как утопающий за соломинку.
Но внутри, в самой глубине, росло иное чувство. Не страх, не злость — опустошение. Ощущение, что его «я» медленно растворяется, поглощается личностью Минхо. Он ловил себя на том, что стал реже звонить сестре, почти перестал отвечать на сообщения старых друзей. Его мир сузился до размеров Минхо. И этот мир, хоть и был наполнен любовью, становился тесным.
Однажды вечером они сидели на крыше общежития, куда Минхо каким-то чудом достал ключ. Внизу раскинулся город, огни которого сливались в золотые реки. Было тихо и прохладно.
— Красиво, — прошептал Джисон, кутаясь в куртку Минхо.
— Да, — тот сидел, подтянув колени к груди, и смотрел не на город, а на него.
Джисон почувствовал его взгляд и обернулся.
—Что?
— Ничего, — Минхо покачал головой, но не отвёл глаз. — Просто смотрю.
Он помолчал, а потом сказал совсем тихо, словно признаваясь в чём-то постыдном:
—Иногда мне кажется, что если я буду смотреть на тебя достаточно долго, я смогу впитать тебя в себя. И тогда ты будешь в полной безопасности. Внутри меня.
Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этих словах не было романтики. Была та самая одержимость, которая всё глубже пускала в них корни.
— Я и так с тобой, — попытался он шутливо парировать, но голос выдал его, дрогнув.
— Не так, — Минхо покачал головой. Его глаза в лунном свете казались бездонными. — Не полностью.
Он потянулся и дотронулся до браслета на запястье Джисона, проводя по нему пальцем.
—Это... напоминание. Но мне нужно больше. Мне нужно... знать, о чём ты думаешь. Всегда.
Джисон замолчал. Город внизу продолжал жить своей шумной, незнакомой жизнью. А он сидел на крыше с самым важным человеком в своей жизни и чувствовал себя в миллион раз более одиноким, чем когда бродил по улицам один, до встречи с ним.
— Я думаю о тебе, — солгал он. Потому что правда была в том, что в последнее время он всё чаще думал о том, как тяжело дышать. Как трудно быть единственным источником чьего-то счастья. Как страшно просыпаться с мыслью, что от твоего настроения зависит чей-то весь день.
Минхо, казалось, поверил. Он удовлетворённо вздохнул и обнял его за плечи, притянув к себе.
—И я о тебе. Постоянно.
Они просидели так ещё с час, пока не замёрзли окончательно. Спускаясь по тёмной лестнице, Минхо крепко держал его за руку. Джисон шёл следом, и его взгляд упал на их сплетённые пальцы, а затем на два одинаковых браслета. Символ связи. Символ любви.
«А может, символ взаимного заточения?» — пронеслось в его голове.
Он отогнал эту мысль, как предательскую. Он любил Минхо. Он был благодарен ему за всё. Он должен был быть сильным. Должен был справиться. Ради него. Ради них.
Но той ночью ему снова приснился старый сон. Тот самый, где он был маленьким и беспомощным, а над ним смеялись незнакомые лица. Только на этот раз, когда он в ужасе обернулся, ища спасения, он увидел Минхо. Тот стоял поодаль, с каменным лицом, и на его запястье был такой же браслет. И он не делал ни шага, чтобы помочь.
Джисон проснулся с криком, зажатым в горле, в холодном поту. Он схватился за запястье, за кожаный ремешок, и впервые за всё время у него возникло неудержимое, животное желание сорвать его. Разорвать. Выбросить.
Но он не сделал этого. Он просто сжал его в кулаке и разрыдался, тихо, чтобы никто не услышал. Потому что он понимал — сбросить браслет было бы легко. Но сбросить груз любви и ответственности, который он символизировал, было невозможно. Они срослись. И теперь любая попытка быть свободным неминуемо причиняла бы боль им обоим.
Он был в ловушке. В самой красивой и самой прочной ловушке на свете — в ловушке любви.
Следующие несколько дней Джисон провёл в состоянии обострённого, почти болезненного восприятия. Каждое прикосновение Минхо, каждый его взгляд он пропускал через себя, пытаясь отделить любовь от контроля, заботу от одержимости. Это было изматывающе.
Он заметил, что Минхо стал чаще касаться браслета на его руке. Не случайно, а намеренно. Проверяя, на месте ли он. В столовой, когда Джисон на минуту отвлёкся на разговор с одноклассником, он почувствовал лёгкое движение у своего запястья. Он обернулся — Минхо, не глядя на него, поправлял его браслет, будто тот съехал. Его пальцы были твёрдыми и быстрыми. Жест длился секунду, но сообщение было ясным: «Я здесь. Я слежу. Ты мой».
Вместо тепла, которое он должен был чувствовать, Джисона пронзила ледяная игла. Он замер, и его улыбка, адресованная однокласснику, застыла на лице, став той самой фальшивой маской, которую Минхо так ненавидел.
— Что-то не так? — спросил одноклассник.
— Нет, — Джисон заставил себя расслабиться. — Всё хорошо.
Он украдкой взглянул на Минхо. Тот смотрел в тарелку, но уголок его рта был чуть поднят. Он был доволен. Джисон подавил вздох. Он чувствовал себя марионеткой, и ниточки всё сильнее впивались в кожу.
Вечером того же дня Минхо пришёл к нему домой с подарком. Новой, дорогой гарнитурой для записи музыки.
— Чтобы ты мог записывать свои треки в лучшем качестве, — сказал он, устанавливая коробку на стол в комнате Джисона. — Ты же говорил, что твоя старая фонит.
Это был щедрый, продуманный подарок. Идеальный. И именно поэтому он вызвал у Джисона не радость, а тягостное чувство долга. Теперь его музыка, его последнее убежище, его самое сокровенное, тоже будет связана с Минхо. Записана на оборудование, купленное им. Как будто он прибирал к рукам последний уголок его души.
— Спасибо, — сказал Джисон, и голос его прозвучал глухо. — Это... слишком.
— Для тебя ничего не слишком, — просто ответил Минхо, обнимая его за плечи сзади и целуя в висок. Его губы были тёплыми, но Джисон почувствовал озноб.
Он попытался использовать гарнитуру на следующий же день. Включил микрофон, настроил программу. Но когда он открыл рот, чтобы записать вокальную партию, голос не шёл. В горле стоял ком. Он смотрел на дорогой микрофон, на красный огонёк записи, и видел за ним Минхо. Его ожидание. Его надежду услышать что-то, что будет принадлежать только им.
Он выключил всё и отодвинулся от стола. Рука автоматически потянулась к браслету. Он сжал его так сильно, что кожа врезалась в запястье. Боль была острой и ясной. Реальной. В отличие от тумана, в котором он существовал последние недели.
В ту ночь он написал Феликсу. Впервые за долгое время.
«Привет.Как ты?»
Ответ пришёл почти мгновенно.
«Джисон!Живой! Я уж думал, ты в секту попал со своим айсбергом.»
Он фыркнул, но в глазах выступили слёзы. Кто-то ещё помнил, что он существует. Как отдельная личность.
«Всё норм. Просто... занят.»
«Понимаю. Слушай, а ты не хочешь...» сообщение оборвалось. Потом пришло новое. «Знаешь, забей. Рад, что ты написал.»
Джисон понял. Феликс хотел предложить встретиться, но побоялся, что это вызовет проблемы. Его изоляция стала настолько очевидной для окружающих, что друзья уже боялись его приглашать.
Он положил телефон и лёг на кровать, уставившись в потолок. В голове проносились обрывки мыслей, воспоминаний. Первая встреча в спортзале. Исповедь в подвале. Слёзы Минхо. Его признание. Поцелуй в щёку. Браслет. Взгляд, полный страха и одержимости.
Он любил его. Боже, как он его любил. Эта любовь была единственным, что у него оставалось. Но она же и душила его. Он разрывался между благодарностью за то, что его наконец-то увидели, и ужасом от того, что теперь он больше не принадлежал себе.
Он поднял руку и в темноте разглядывал тёмный контур браслета на запястье. Он думал о том, чтобы снять его. Хотя бы на ночь. Просто чтобы почувствовать лёгкость. Чтобы вспомнить, каково это — быть свободным.
Но он не смог. Его пальцы бессильно опустились на одеяло. Не потому что браслет был застёгнут намертво. А потому что он был застёгнут на его чувстве вины, на его долге, на его страхе разрушить хрупкое счастье того, кого он любил больше жизни.
Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Ещё один день, когда ему придётся балансировать на острие ножа между своей любовью к Минхо и любовью к себе. И он с ужасом понимал, что однажды ему придётся сделать выбор. И любой выбор будет стоить ему части души.
-----
Продолжение следует