7. Немножко
Зима вступила в свои права, заковав город в ледяной панцирь. Снег падал за окном ровным, безжизненным полотном, и Джисон смотрел на него, чувствуя, как холод просачивается и внутрь него, в какую-то глубинную, недосягаемую для тепла часть.
Всё стало ритуалом. Утренняя встреча у подъезда. Совместная дорога в школу. Обязательный обед вместе. Вечер в подвале или у кого-то дома. Любое отклонение от графика вызывало у Минхо молчаливую панику, которую Джисон научился читать по малейшим признакам: напряжённой челюсти, слишком твёрдой хватке его руки, учащённому дыханию.
Он стал экспертом по настроению Минхо. Он знал, когда можно ненадолго отлучиться, а когда лучше не двигаться с места. Он отточил свою улыбку, предназначенную только для Минхо, - чуть более мягкую, чуть более настоящую, чем та, что он когда-то дарил всем подряд. Он стал идеальным парнем. И с каждым днём он всё больше ненавидел себя за это совершенство.
Первая царапина появилась случайно. Он нервничал перед встречей с Минхо после того, как на пять минут задержался у школьного психолога - просто спросить о дедлайне для проекта. Он знал, что опоздание не останется незамеченным. Заправляя рубашку, он торопился, и защёлка на ремешке часов резко дернулась, оставив на его запястье, чуть выше рокового браслета, тонкую красную линию.
Боль была острой, чистой. И странно... освобождающей. Она была реальной. Она принадлежала только ему. Это была не смутная, разлитая по всему телу тревога, а конкретный, локализованный сигнал: «Я здесь. Я существую. Я чувствую».
Он не заклеил царапину. Он смотрел на неё, пока шёл на встречу, и странным образом это успокаивало его.
Минхо, конечно, заметил.
-Что это? - он взял его за руку, его пальцы сомкнулись вокруг запястья так, что боль от царапины усилилась.
- Часы зацепились, - честно сказал Джисон.
Минхо внимательно посмотрел на него, как бы проверяя правдивость слов, потом нахмурился.
-Будь осторожнее.
Инцидент был исчерпан. Но семя было посеяно.
В следующий раз он сделал это уже намеренно. Это было после особенно тяжёлого дня. Минхо был мрачен весь вечер, почти не разговаривал. Джисон чувствовал, как напряжение сжимает его изнутри, как комок подкатывает к горлу. Он симулировал головную боль и ушёл в ванную. Закрыв дверь, он прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Его взгляд упал на лезвие безопасной бритвы, лежавшее на полке.
Он не думал. Его руки действовали сами. Он провёл лезвием по внутренней стороне предплечья, чуть выше вен. Резкая, яркая боль. И сразу же - облегчение. Давящий ком тревоги внутри него будто лопнул, выпустив пар. Он смотрел, как на коже проступают капельки крови, и впервые за несколько недей почувствовал... контроль. Контроль над своей болью. Над своими чувствами. Над чем-то, что принадлежало только ему.
Он быстро промыл ранку, заклеил её пластырем и натянул рукав. Когда он вернулся, Минхо поднял на него взгляд.
- Лучше? - спросил он. Его голос был обычным. Он ничего не заметил.
- Лучше, - ответил Джисон. И это была правда.
Так начался его тайный ритуал. Лезвие стало его исповедью, его криком, его единственной формой протеста, которая не ранила Минхо. Каждый шрам, каждый тонкий белый рубец, появлявшийся на его коже, был молчаливым посланием самому себе: «Я всё ещё здесь. Под всем этим. Я есть».
Он стал мастером маскировки. Длинные рукава даже дома. Объяснения в духе «поцарапался о ветку» или «кот дёрнулся». Минхо, поглощённый собственными демонами, верил. Или делал вид, что верит. Иногда Джисон ловил на себе его задумчивый взгляд, будто тот что-то подозревал, но не решался спросить. Возможно, он боялся ответа.
Однажды ночью, когда они лежали в обнимку в постели Минхо, тот во сне обнял его крепче и случайно задел больное место на предплечье. Джисон вздрогнул и подавил стон.
Минхо проснулся мгновенно.
-Что такое?
- Ничего, - прошептал Джисон, прижимая руку к груди. - Приснилось что-то.
Минхо приподнялся на локте. В свете луны, падающем из окна, его лицо было серьёзным.
-Покажи.
- Не надо, Минхо, правда...
- Покажи, - повторил он, и в его голосе не было места для возражений.
Джисон сдался. Он медленно закатал рукав. В лунном свете белые тонкие линии на его коже казались призрачными шрамами, татуировками боли.
Минхо замер. Он не дышал. Его взгляд скользил по каждому штриху, каждому следу. Казалось, время остановилось. Потом он медленно, очень медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся самого свежего, ещё розового шрама. Его прикосновение было невесомым, почти благоговейным.
- Почему? - его голос прозвучал хрипло, разбито.
Джисон закрыл глаза. Он не мог смотреть на него.
-Иногда... это единственный способ снова почувствовать что-то. Кроме тебя. Кроме этой... тяжести.
Он ждал взрыва. Гнева. Обвинений. Истерики.
Но её не последовало. Минхо молча опустил голову и прижался губами к его шрамам. Сначала к одному, потом к другому. Его поцелуи были горячими, влажными, полными отчаяния и какой-то странной, извращённой нежности.
- Я знал, - прошептал он в его кожу. - Я чувствовал, что ты ускользаешь. Но я не знал... не знал, что это так.
Он поднял на него глаза, и в них стояли слёзы.
-Я делаю тебе больно? - спросил он, и его голос сломался. - Моя любовь... она ранит тебя?
Джисон смотрел на него, на этого сильного, сломленного человека, который был готов принять его боль как свою собственную, и его сердце разрывалось на части.
- Нет, - солгал он, потому что правда была слишком ужасной. - Это не ты. Это я. Во мне что-то сломано, Минхо. И ты... ты единственное, что держит меня на плаву. Правда.
Он сам почти поверил в это. Потому что альтернатива - признать, что любовь Минхо стала ядом, - была невозможна.
Минхо прижал его к себе, обнял так крепко, что тому снова стало больно. Но на этот раз боль была привычной, почти комфортной.
- Я исправлю это, - бормотал он ему в волосы. - Я найду способ. Я сделаю так, чтобы тебе не было больно. Я обещаю.
Джисон молчал, уткнувшись лицом в его шею. Он понимал, что Минхо не слышит его. Не слышит главного. Он не хотел, чтобы его «чинили». Он хотел, чтобы его поняли. Хотел, чтобы его отпустили. Хотя бы ненамного. Хотя бы дали ему дышать.
Но он знал, что этого не случится. Потому что для Минхо отпустить - значило потерять. А потерять его он боялся больше всего на свете.
Итак, они заключили новое, негласное соглашение. Минхо делал вид, что верит, что раны - это не его вина. А Джисон делал вид, что верит, что всё наладится. И в тишине их объятий, под аккомпанемент падающего за окном снега, они оба знали правду.
Они тонули. Вместе. И никакие обещания не могли их спасти.
После той ночи что-то в Минхо сломалось окончательно. Вернее, не сломалось, а закалилось в странную, холодную решимость. Он не упоминал больше шрамы напрямую, но его наблюдение стало ещё более пристальным, почти клиническим. Он вёл себя как врач, ухаживающий за безнадёжно больным пациентом, в которого вложил всего себя.
Он сменил тактику. Теперь его контроль стал тотальным, но замаскированным под гиперзаботу.
- Ты поел? - превратилось в «Я заказал тебе обед. Он будет в холодильнике. Сфотографируй, когда съешь».
-«Что делаешь?» сменилось на «У тебя сегодня три пары. После второй у тебя 20 минут до встречи со мной. Не опаздывай».
-Он приносил ему книги по управлению гневом и тревогой, оставляя их на столе с пометкой «Просто подумал, тебе might be interesting».
-Он скачал приложение для медитации на телефон Джисона и каждый вечер спрашивал, делал ли он упражнения.
Это была любовь, пропущенная через мясорубку одержимости и выложенная на тарелку в виде идеально нарезанных, но безвкусных кусочков. Джисон чувствовал, как сходит с ума. Каждая такая «забота» была кирпичиком в стене, отгораживавшей его от реального мира. Он был упакован в вату, помещён в стерильный бокс, где единственным разрешённым источником боли был он сам.
Его тайные сессии с лезвием участились. Теперь он резал не только предплечья, но и бёдра, рёбра - места, которые было легче скрыть. Боль стала его наркотиком, единственным способом прорваться сквозь онемение, в которое он погружался. Он смотрел на кровь и видел в ней доказательство того, что он ещё жив. Что под слоем идеального парня, которым он был для Минхо, всё ещё текла настоящая, горячая кровь.
Однажды Минхо застал его врасплох. Джисон думал, что тот на тренировке, и позволил себе расслабиться, сидя на полу в ванной с закатанным рукавом. Он не услышал шагов. Дверь открылась без предупреждения.
Минхо замер на пороге. Его взгляд упал на окровавленную тряпку в раковине, на лезвие на краю, на свежий, красный порез на руке Джисона. В его глазах не было шока. Было что-то худшее - леденящее, безмолвное понимание.
Джисон ждал бури. Крика. Слёз.
Но Минхо молча вошёл, взял его за руку и повёл в спальню. Он усадил его на кровать, принёс аптечку и, не говоря ни слова, начал обрабатывать рану. Его движения были точными, безжалостно эффективными. Он не смотрел Джисону в глаза. Он смотрел только на рану, как будто заштопывая дыру в их общей реальности.
Когда он закончил и заклеил порез пластырем, он поднял на него взгляд.
-Хватит, - сказал он тихо. - С меня хватит.
- Что? - прошептал Джисон.
- Я сказал, хватит, - повторил Минхо. Его голос был плоским, выгоревшим. - Я не могу больше это видеть. Я не могу... я не могу это выносить.
Он встал и отошёл к окну, повернувшись к нему спиной.
-Я делаю всё, что могу. Всё, что знаю. А тебе всё мало. Тебе всё равно нужно это... - он резко махнул рукой в сторону ванной. - Значит, проблема не во мне. Значит, проблема в тебе. И её нужно решить. Кардинально.
В его тоне было нечто новое - не боль, не страх, а холодная, отстранённая решимость. Та самая, что была у него в самом начале. Та, что пугала Джисона больше всего.
- Что ты собираешься делать? - спросил Джисон, и его собственный голос прозвучал чужим.
Минхо обернулся. Его лицо было маской.
-Я записал тебя к специалисту. К психотерапевту. Первый сеанс послезавтра.
Джисон почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Это было последнее, абсолютное вторжение. Его боль, его единственное тайное убежище, теперь должны были выставить на свет, препарировать и «исправить». Чтобы он снова стал удобным. Чтобы он перестал быть проблемой.
- Нет, - выдохнул он. - Минхо, нет... ты не можешь просто...
- Могу, - перебил он. В его глазах не было злобы. Была пустота. Пустота человека, дошедшего до предела. - Я не могу тебя потерять. Даже если для этого мне придётся... переделать тебя. Я не могу смотреть, как ты уничтожаешь себя. Лучше уж я.
Он подошёл, взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя.
-Ты пойдёшь. И будешь делать всё, что он скажет. Понял?
Джисон смотрел в эти пустые глаза и видел в них конец. Конец их любви. Конец себя. Потому что если его боль, его истинное «я» было настолько невыносимым, что его нужно было «переделать», то он и правда был ничем.
Он медленно кивнул.
Минхо отпустил его.
-Хорошо.
Он вышел из комнаты, оставив Джисона одного с аккуратно заклеенной раной и с чувством, что его только что приговорили. К чему - он ещё не знал. Но надежда, та самая хрупкая надежда, что когда-нибудь всё наладится, окончательно умерла в ту секунду.
Он поднял руку и потрогал пластырь. Под ним пульсировала боль. Его боль. Единственное, что у него оставалось. И теперь её хотели отнять.
Решение Минхо о визите к психотерапевту повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Следующие два дня прошли в гнетущем молчании. Минхо не упоминал о предстоящем сеансе, но его незримое присутствие ощущалось в каждом вздохе Джисона. Он следил за тем, чтобы тот ел, спал, даже дышал глубоко и ровно — как будто подготавливал материал для работы мастера.
Джисон чувствовал себя лабораторной крысой, которую готовят к решающему эксперименту. Его внутренний протест, обычно находивший выход в лезвии, был парализован. Мысль о том, что за ним наблюдают, что каждое его движение будет истолковано как симптом, заставляла его замирать. Он перестал даже плакать, боясь, что Минхо услышит и запишет это в дневник наблюдений за пациентом.
Настал день икс. Минхо лично отвёл его в кабинет, расположенный в безликом бизнес-центре. Он ждал в коридоре, пока Джисон сидел в уютном, нарочито спокойном кабинете и пытался отвечать на вопросы мягко говорящего терапевта.
«Расскажите о ваших отношениях».
«Что вы чувствуете,когда вас контролируют?»
«Как вы думаете,почему вы причиняете себе вред?»
Джисон говорил. Он говорил обрывками, избегая взгляда доктора, уставившись в аквариум с рыбками. Он говорил о любви. О страхе одиночества. О тяжести, которую он носит в груди. Но он ни словом не обмолвился о леденящем ужасе, который вызывала в нём любовь Минхо. Он защищал его. Даже здесь, перед специалистом, его первым инстинктом было защитить того, кто его уничтожал.
Сеанс закончился. Терапевт что-то записал, вежливо улыбнулся и назначил следующую встречу.
В коридоре Минхо поднял на него вопрошающий взгляд.
—Ну?
— Всё нормально, — буркнул Джисон, глядя в пол.
Минхо не стал допытываться. Он просто взял его за руку — уже не с прежней сокрушительной хваткой, а с каким-то новым, отстранённым практицизмом — и повёл к выходу.
— Он сказал, что тебе нужно больше личного пространства, — неожиданно произнёс Минхо, когда они вышли на улицу. — И что моя... гиперопека... может быть контрпродуктивной.
Джисон почувствовал слабый, давно забытый проблеск надежды.
—И... что ты думаешь?
— Я думаю, что он не понимает, — холодно ответил Минхо. — Он не видел тебя в ту ночь. Он не видел, как ты... — он замолчал, сжав челюсти. — Он не понимает, что на кону.
Надежда умерла, не успев родиться.
Минхо предоставил ему «личное пространство». Теперь он не звонил десять раз в день. Он писал лишь дважды: утром («Доброе утро. Как спалось?») и вечером («Ты дома? Всё в порядке?»). Он разрешил ему гулять одному, но просил отмечаться на карте. Это была та же тюрьма, но с камерами видеонаблюдения вместо решёток на окнах. И это было в тысячу раз унизительнее.
Джисон попытался воспользоваться своей новой «свободой». Он пошёл в парк один. Сел на скамейку и попытался почувствовать что-то, кроме всепроникающего одиночества. Но он не мог. Он чувствовал на себе незримый взгляд Минхо, будто тот наблюдал за ним через камеру, установленную у него в голове. Он достал телефон, отметился на карте и пошёл обратно.
Вернувшись домой, он заперся в ванной. Рука сама потянулась к лезвию. Но тут он вспомнил взгляд терапевта. Вспомнил, что теперь он — «пациент». Что его боль — это «симптом». И его тошнило от всего этого. Он бросил лезвие в раковину и разрыдался, тихо, безнадёжно. Даже этот последний, отчаянный язык его души теперь был отравлен.
Он вышел из ванной и увидел, что на телефоне горит индикатор сообщения. От Минхо.
«Всё в порядке?Ты долго был в ванной.»
Джисон закрыл глаза. Он стоял посреди комнаты, совершенно один, и чувствовал, как стены его разума смыкаются. У него не осталось ничего. Ни свободы. Ни боли. Ни надежды. Была только всепоглощающая, удушающая пустота.
Он подошёл к окну и посмотрел на город, усыпанный огнями. Где-то там жили люди, которые смеялись, любили, страдали по-настоящему. А он был всего лишь проекцией чьего-то страха. Призраком в машине, созданной любовью и одержимостью Ли Минхо.
Он повернулся и медленно пошёл к столу, где лежал его дневник. Тот самый, в котором он когда-то вёл учёт взглядов Минхо. Теперь он был пуст. Так же, как и он сам.
Он сел и открыл его на чистой странице. Взял ручку. И начал писать. Не стихи. Не песню. Не исповедь. Он писал инструкцию. Подробное, обезличенное руководство по эксплуатации Хана Джисона. Для Ли Минхо.
«1. Утром необходимо поздороваться. Иначе возможны приступы тревоги.
2. Не разрешать надолго оставаться в одиночестве. Максимум — 2 часа.
3. Следить за питанием. Пять раз в день. Фотографировать.
4. Проверять запястья и бёдра каждые 48 часов на наличие новых повреждений.
5. В случае приступа паники — крепко держать, но не говорить «всё хорошо». Говорить «я здесь».
6. Не позволять улыбаться незнакомцам. Это вызывает рецидивы ревности.
...»
Он заполнил страницу. Потом ещё одну. Он описывал себя как сломанный механизм, а Минхо — как единственного инженера, способного его починить. Это был самый горький, самый циничный акт любви и отчаяния, на который он был способен.
Закончив, он отправил Минхо фотографию страниц. Без комментариев.
Ответ пришёл почти мгновенно.
«Что это?»
Джисон набрал ответ, его пальцы дрожали.
«Это я.Теперь ты знаешь, как со мной обращаться. Чтобы я не сломался окончательно.»
На этот раз пауза затянулась. Минута. Две. Потом пришло новое сообщение.
«Я не хочу инструкцию.Я хочу тебя.»
Джисон уронил телефон и засмеялся. Горько, истерично. Слишком поздно. Слишком поздно для всего. Он стал инструкцией. Исчезновение его личности было почти полным.
Он подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Снег снова пошёл за окном, заворачивая мир в саван. Он смотрел на падающие хлопья и думал, что было бы проще, если бы он мог растаять так же бесшумно и бесследно. Стать частью этого холодного, безразличного покрова. И наконец-то обрести покой.
-----
Продолжение следует