4. Смог
Тёплая дымка после того вечера продержалась недолго. Минхо стал другим. Не мягким — нет, он всё так же бросал колкости и требовал правды. Но в его поведении появилась... собственническая нежность. Он мог, проходя мимо, дернуть Джисона за капюшон, мог отобрать у него телефон со словами «хватит пялиться в этот дурацкий экран». Его прикосновения стали чаще, но оставались такими же двусмысленными — между грубостью и заботой.
Они сидели в подвале. Джисон, разгорячённый, жестикулировал, рассказывая о новом треке, который написал. Минхо смотрел на него не отрываясь. Его взгляд был тяжёлым, насыщенным чем-то невысказанным.
— ...и тут бас-партия просто разрывает всё на части! — закончил Джисон, запыхавшись.
Минхо не ответил. Он продолжал смотреть. Тишина затянулась, став плотной, почти осязаемой.
— Что? — смутился Джисон. — Я что-то не то сказал?
Минхо медленно покачал головой. Он приподнялся с своего места и подошёл к нему. Остановился так близко, что Джисон почувствовал исходящее от него тепло.
— Знаешь... — начал Минхо, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти срываясь. — Иногда я смотрю на тебя и...
Он замолчал. Его глаза бегали по лицу Джисона, словно выискивая ответ на не заданный вопрос. Он поднял руку, и его пальцы едва коснулись виска Джисона, отводя прядь волос.
Джисон замер. Сердце заколотилось где-то в горле. «Сейчас. Сейчас он это скажет. Я знаю».
— ...и думаю, какой же ты всё-таки идиот, — закончил Минхо, но в его голосе не было насмешки. Была какая-то странная, уставшая нежность.
Он не убирал руку. Его большой палец провёл по линии брови Джисона. Движение было таким лёгким, таким мимолётным, что его можно было принять за случайность. Но в напряжённой тишине подвала оно прозвучало громче любого признания.
Джисон видел борьбу в его глазах. Видел, как что-то сдерживается за каменной маской. Он видел почти.
— Минхо... — прошептал он, умоляя. Умоляя сказать. Умоляя положить конец этой пытке неопределённости.
Но момент прошёл. Минхо отступил на шаг, и его лицо снова стало закрытым. Он резко повернулся и потянулся за своим рюкзаком.
— Ладно, я пошёл. У меня дела.
— Подожди! — вырвалось у Джисона. — Ты хотел что-то сказать!
Минхо застыл у выхода, не оборачиваясь.
—Забей. Не важно.
И он ушёл. Снова. Оставив Джисона одного с этим «почти». С этим прикосновением, которое могло значить всё. Или ничего.
Джисон опустился на старый диван и закрыл лицо руками. Это было хуже, чем прямая грубость. Потому что надежда, подкреплённая таким почти-признанием, становиться невыносимой пыткой. Он чувствует то же самое. Я знаю! Почему же он не может просто сказать это?
А Минхо, выйдя на улицу, прислонился к стене и с силой выдохнул, глядя в ночное небо. Он чуть не сорвался. Чуть не сказал те слова, которые вертелись у него на языке уже несколько недель. «Ты мне нужен. Оставайся. Будь моим».
Но он не мог. Что-то внутри, стальное и холодное, сжимало его горло. Страх? Гордость? Неумение быть уязвимым? Он не знал. Он только знал, что не может дать Джисону то, в чём тот так отчаянно нуждался. Ясность.
И он надеялся, что этих намёков, этих прикосновений, этой двусмысленности будет достаточно. Что Джисон поймёт и без слов.
Но Джисон не понимал. Он сходил с ума. И с каждым таким «почти» пропасть между ними заполнялась не любовью, а отчаянием. Отчаянием, которое рано или поздно должно было найти выход.
Он не приходил три дня.
Три дня Джисон чувствовал себя брошенным щенком,который ждёт у двери, не понимая, за что его перестали пускать в дом. Он снова пытался натянуть на себя маску «весёлого Джисона», но она не держалась, сползая, как влажная бумага. Одноклассники перестали удивляться его тишине. Они просто перестали его замечать. И это было больнее всего — снова стать невидимкой.
На четвертый день, когда Джисон уже почти убедил себя, что всё кончено, он вернулся домой и нашёл у своей двери небольшую картонную коробку. На ней не было ни имени, ни записки. Сердце ёкнуло. Он занёс коробку в комнату и с замиранием сердца открыл.
Внутри, аккуратно уложенные в стружку, лежали три вещи. Новые, профессиональные наушники — те, о которых он однажды обмолвился в разговоре, что мечтает о таких, но они слишком дорогие. Маленький, увесистый керамический стаканчик тёмно-синего цвета. И пачка его любимого чая — того самого, с бергамотом, который он пил в кофейне в тот вечер.
Никакой записки. Ни единого слова. Только эти три предмета, которые кричали о том, что его слушали. Его помнили. О нём думали.
Джисон сидел на полу, сжимая в руках стаканчик, и рыдал. Он рыдал от переизбытка чувств, от этой чудовищной двусмысленности. Этот подарок был громче любого признания в любви. И в то же время — тише шёпота. Потому что без слов всё это можно было списать на... на что? На чувство вины? На расчистку совести? На очередной непонятный порыв?
Он не выдержал и написал Минхо. Всего одно сообщение:
«Спасибо.Это... неожиданно.»
Ответ пришёл почти мгновенно, будто Минхо тоже сидел с телефоном в руках.
«Не за что.Просто валялись.»
«Врать!» — кричало всё внутри Джисона. Такие вещи не «валяются»! Ты специально их купил! Для меня!
Но он не стал спорить. Он просто написал:
«Завтра в подвале?»
«Окей», — был лаконичный ответ.
На следующий день Минхо был уже там. Он сидел на своём привычном месте, и когда Джисон вошёл, его взгляд на секунду задержался на нём, быстрый, оценивающий, будто он проверял эффект от своего подарка. Потом он тут же опустил глаза.
— Ну что, — начал Джисон, садясь напротив. Его голос дрожал. — Объясни.
Минхо сделал вид, что не понимает.
—Что объяснить?
— Это! — Джисон не выдержал и резко указал на новые наушники, торчащие из кармана его рюкзака. — Зачем? Почему?
Минхо пожал плечами, делая вид, что это пустяк.
—Ты говорил, что у тебя старые шипят. Надоело слушать твои жалобы.
— А стакан? А чай? — голос Джисона срывался. Он чувствовал, как подступают слёзы. — Ты что, за мной следил? Ты запоминал каждую мою глупую фразу?
Минхо замолчал. Он смотрел в пол, его челюсть была напряжена. В подвале повисло тяжёлое, густое молчание.
— Мне... — он начал и замолк, сглотнув. — Мне просто захотелось. Всё.
«Мне захотелось». Это было максимально близко к признанию, на которое он был способен. Не «я тебя люблю», а «мне захотелось сделать тебе приятно». И для Минхо, наверное, это было одно и то же.
Джисон подошёл к нему. Он встал так близко, что их колени почти соприкасались.
—Смотри на меня, — тихо попросил он.
Минхо медленно поднял голову. Его глаза были тёмными, бездонными, и в них плескалась целая буря — страх, раздражение, желание и та самая уязвимость, которую он так яростно прятал.
— Скажи мне правду, — прошептал Джисон. — Хотя бы раз. Что я для тебя значу?
Губы Минхо дрогнули. Он смотрел на него, и казалось, вот-вот рухнет последняя стена. Вот-вот прозвучит то самое слово. Он даже приоткрыл рот, чтобы сделать вдох.
Но вместо этого он резко встал, отбрасывая стул с грохотом.
—Хватит! — его голос прозвучал резко, почти зло. — Хватит этих дурацких вопросов! Ты либо принимаешь всё как есть, либо... либо вали к чёрту!
И он снова ушёл. Снова хлопнул дверью. Снова оставил его одного с разбитым сердцем и подарками, которые теперь казались не свидетельством любви, а платой за молчание.
Джисон остался один в тишине. Он взял тот самый синий стаканчик и сжал его в руках так сильно, что пальцы побелели. Он чувствовал, как последние крупицы его надежды утекают сквозь пальцы. Минхо был готов дарить ему целый мир, но не был готов подарить одно-единственное слово. «Любовь».
И в этот момент Джисон впервые за долгое время подумал не о том, как быть с Минхо, а о том, как жить с этой вечной, съедающей его изнутри неопределённостью. И ответ, который пришёл ему в голову, был пугающе простым.
Он сидел в подвале ещё долго после ухода Минхо, вцепившись в тот синий стаканчик, словно в спасательный круг. Но круг оказался дырявым. В ушах стоял оглушительный рёв тишины, прерываемый лишь эхом последних слов: «...либо вали к чёрту!»
«Вали к чёрту».
Слова, которые он слышал всю жизнь от одноклассников, от булликов, от собственных демонов. Но услышать их от Минхо... от того, чьё молчаливое присутствие стало для него кислородом... это было равносильно смертному приговору.
Он не помнил, как добрался домой. Он механически поставил стаканчик на полку, как артефакт чужой, несостоявшейся жизни, и лёг в кровать, уставившись в потолок. Внутри была пустота, холодная и безразличная. Даже боль отступила, уступив место странному, почти философскому спокойствию. Решение, которое он для себя наметил в ту ночь, когда впервые позволил себе подумать о конце, теперь вернулось. Но на этот раз оно было не бегством, а логичным, почти что неизбежным финалом.
Он прожил следующую неделю на автопилоте. Ходил в школу, отвечал, когда спрашивали, даже пытался улыбаться. Его улыбка стала другой — не фальшивой, а отстранённой, как у актёра, который заученно произносит роль в тысячный раз. Он был физически здесь, но его мысли витали где-то далеко, составляя план, просчитывая детали.
Минхо пытался вернуться. На третий день он подошёл к его парте.
—Эй, — его голос прозвучал тихо, без привычной уверенности.
Джисон медленно поднял на него глаза. Он смотрел на него как на незнакомца, как на экспонат за стеклом. В его взгляде не было ни упрёка, ни надежды. Только пустота.
— Что? — спокойно спросил Джисон.
Минхо смутился. Он явно ожидал слёз, истерики, вопросов — чего угодно, но не этого ледяного спокойствия.
—Ничего... Всё в порядке?
— Всё в порядке, — вежливо ответил Джисон и снова уткнулся в учебник, давая понять, что разговор окончен.
Он видел, как Минхо замер на месте, почувствовав, что почва уходит из-под ног. Та самая двусмысленность, которой Минхо так долго кормил его, теперь обратилась против него самого. Он не мог понять, что происходит. Джисон не злился, не упрекал. Он просто... отключился.
Минхо поймал его после уроков.
—Послушай... насчёт того дня... — он начал, запинаясь, что было для него несвойственно.
— Не надо, — мягко прервал его Джисон. — Всё в порядке, правда. Я всё понял.
— Что ты понял? — в голосе Минхо прозвучала отчаянная нота.
Джисон посмотрел на него, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на жалость.
—Ты же сам сказал. «Либо принимай, либо...» Я принял. Тебе не о чем волноваться.
Он развернулся и пошёл прочь, оставив Минхо в полном смятении. Это был самый изощрённый вид мести — абсолютное, безразличное принятие. Он давал Минхо именно то, что тот, казалось, хотел — прекращение «дурацких вопросов». Но теперь, получив это, Минхо понял, что на самом деле он хотел совсем другого. Он хотел, чтобы Джисон боролся. Чтобы он требовал. Чтобы его присутствие было нерушимым.
В последний вечер Джисон сел и написал письмо. Не предсмертную записку, полную обвинений, а скорее... отчёт. Объяснение. Он писал его спокойно, почти что бесстрастно, словно описывал симптомы болезни, от которой давно страдал.
«...Я просто слишком устал ждать слов, которые ты никогда не скажешь. Слишком устал гадать, что означают твои поступки. Ты дарил мне целые миры, но отказывался дать мне единственное слово, которое бы их скрепило. И я понял, что так будет всегда. Ты будешь таять у меня на глазах, но никогда не растаешь до конца. А я... я не могу больше жить в этом вечном «почти». Прости. И спасибо за всё. За кофе. За зонт. За наушники. За ту ночь в кино. И даже за эту боль. Потому что какая-то её часть была прекрасной.»
Он не адресовал письмо Минхо. Он адресовал его «Тебе». Потому что в его мире теперь был только один Ты.
Он аккуратно сложил листок, но не спрятал его. Вместо этого он оставил его на самом видном месте — на столе, прижатом тем самым синим стаканчиком. Это был не план, а отчаянный, последний крик. Последняя попытка достучаться. Глупая, детская, но единственная, что ему оставалась.
Он не лёг спать. Он сидел у окна и смотрел на луну, чувствуя, как внутри него медленно угасает последняя искра. Он почти не сомневался, что завтра, вернувшись из школы, он просто порвёт это письмо и попытается жить дальше. Или не попытается.
Утром он ушёл, оставив дверь в свою комнату непривычно открытой. Он вёл себя как обычно — шёл в школу, отвечал на вопросы, сидел на уроках. Но внутри был вакуум.
В это утро Минхо не пришёл в школу.
Первая мысль Джисона была: «Он болен». Вторая, более ядовитая: «Ему надоело. Он просто не пришёл».
Он не выдержал и на перемене отправил ему сообщение: «Ты где?»
Ответа не было. Целый день.
Тревога, которую Джисон пытался заглушить, начала нарастать, смешиваясь с обидой и страхом. Что-то было не так. Минхо мог игнорировать его, мог быть грубым, но он всегда был... предсказуем в своей непредсказуемости. Его отсутствие и молчание выбивались из всех схем.
Когда последний звонок прозвенел, Джисон почти бежал домой, с необъяснимым предчувствием беды. Он влетел в свою комнату и замер на пороге.
Комната была нетронута. Всё лежало на своих местах. Кроме одного.
Письмо, которое он оставил на столе, исчезло. Исчез и синий стаканчик.
Сердце Джисона упало куда-то в пятки. «Он был здесь». Кто-то другой — родители, уборщица — не тронули бы именно этот стакан. Это мог сделать только он.
В этот момент его телефон завибрировал. Одно-единственное сообщение от Минхо. Без приветствия, без объяснений. Просто адрес. Тот самый подвал.
Джисон не думал. Он вылетел из дома и помчался по улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Он ворвался в подвал, запыхавшийся, с колотящимся сердцем.
Минхо стоял спиной к нему, у той самой стены, где всё началось. В его руке был тот самый смятый листок. Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, глаза — дикими, с красными прожилками, будто он не спал всю ночь. В них не было ни злости, ни привычной холодности. Там был чистый, неконтролируемый ужас.
— Это... это правда? — его голос был хриплым шёпотом, он скомкал листок в кулаке. — Ты... ты всерьёз это написал?
Джисон не нашёл сил ответить. Он просто стоял, опустив голову, чувствуя, как его бунт, его последний крик обернулся против него, причиняя боль единственному человеку, которого он не хотел ранить.
Минхо сделал к нему шаг, потом ещё один. Он подошёл так близко, что Джисон почувствовал дрожь, исходящую от его тела.
—Ты идиот, — прошептал Минхо, и его голос срывался. — Полный, безнадёжный, конченый идиот.
И тогда он сделал это. Он схватил его за лицо обеими руками, грубо, почти болезненно, заставив поднять голову.
—Слушай меня, — его дыхание было горячим и прерывистым. — Слушай меня внимательно, потому что я скажу это только один раз.
Он смотрел прямо в него, и в его глазах бушевала буря из страха, ярости и чего-то такого сырого и настоящего, от чего у Джисона перехватило дыхание.
— Да, чёрт возьми! Да, я люблю тебя! — выкрикнул он, и слова, наконец сорвавшись с его губ, прозвучали как выстрел. — Я люблю тебя, дурак! Я люблю твои дурацкие улыбки, твои слёзы, твой смех, твою боль! Я люблю каждую твою треснувшую часть! Я не хочу, чтобы ты исчезал! Понял?! Никогда!
Он тряс его за плечи, его пальцы впивались в кожу.
—Ты мой! Ты слышишь? Мой! И я ни за что тебя не отпущу! Никогда!
И тогда его сила иссякла. Руки ослабли, и он просто рухнул вперёд, прижавшись лбом к его плечу. Его могучие плечи содрогались от беззвучных, яростных рыданий. Он плакал. Ли Минхо, холодный, непробиваемый Ли Минхо, плакал, вцепившись в него как утопающий.
Джисон стоял в оцепенении, чувствуя влагу от его слёз на своей шее. Он медленно, неуверенно обнял его, прижал к себе. И в этот момент он понял. Он добился своего. Он услышал те самые слова. Но цена оказалась страшной. Он заставил его плакать. Он довёл его до этого.
И теперь, когда ледник наконец растаял, обнажив бурлящий океан чувств под ним, им обоим предстояло научиться в нём плавать. И у Джисона больше не было выхода. Ему пришлось остаться. Ради него.
Он закрыл глаза и прижался щекой к его волосам.
—Я остаюсь, — прошептал он в тишине подвала. — Я обещаю. Остаюсь.
Но где-то в самой глубине, под грузом этой новой, оглушительной ответственности, тлел крошечный, чёрный уголёк. Теперь он был нужен. Теперь его любили. И это было страшнее, чем когда его не замечали. Потому что подвести того, кто наконец тебя увидел, — самая страшная ошибка из всех возможных.
-----
Продолжение следует