3. Не
Их странные встречи продолжались, превратившись в негласный ритуал. Джисон больше не ждал приглашения. После уроков он просто направлялся к подвалу, и почти всегда Минхо уже был там, или появлялся через несколько минут. Иногда с кофе, иногда без. Иногда с новым, едким замечанием, которое больно ранило, потому что было правдой.
Однажды дождливым вечером они задержались дольше обычного. Говорил в основном Джисон — о чём-то незначительном, о новом альбоме, который ему понравился. Минхо слушал, откинув голову на стену, его глаза были закрыты, и Джисон не был уверен, спит он или просто отдыхает.
Когда они наконец вышли, на улице бушевала настоящая гроза. Дождь лил стеной, ветер срывал с деревьев последние листья. Джисон застенчиво поднял капюшон своей тонкой ветровки, понимая, что это не спасёт.
— Ладно... я побежал, — пробормотал он, готовясь промокнуть до нитки.
Внезапно Минхо схватил его за локоть, резко остановив.
—Подожди.
Джисон замер, сердце заколотилось от неожиданного прикосновения. Минхо снял с себя свой чёрный кожаный рюкзак, расстегнул его и достал оттуда сложенный компактный зонт. Он щёлкнул кнопкой, и над их головами раскрылся чёрный купол, отгораживая их от разбушевавшейся стихии.
— Идём, — коротко бросил Минхо, не глядя на него, и тронулся с места.
Они шли по пустынным улицам под одним зонтом. Плечо к плечу. Джисон чувствовал тепло, исходящее от Минхо, слышал его ровное дыхание. Мир сузился до этого маленького сухого пространства, до звука дождя, барабанящего по ткани. Это было так нереально, так... нормально. Как будто они просто два друга, идущие домой после школы.
«Почему?» — лихорадочно думал Джисон, краем глаза наблюдая за профилем Минхо. «Почему он это делает? Ему правда не всё равно? Или он просто не хочет, чтобы я простудился и пропустил наши... сеансы?»
Он не решался говорить, боясь разрушить хрупкую магию момента. Они дошли до перекрёстка, где их пути расходились. Минхо остановился.
— Держи, — он протянул ему зонт.
Джисон отшатнулся, как от раскалённого железа.
—Нет! То есть... а ты?
— Мне недалеко, — отрезал Минхо. Его взгляд, как обычно, был непроницаемым. — Бери.
И снова эта двусмысленность. Забота? Или приказ? Нежелание нести лишнюю вещь?
Джисон медленно взял ручку зонта. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз Минхо не отдернул руку.
— Завтра, — сказал Минхо. — Вернёшь.
И прежде чем Джисон успел что-то ответить, он развернулся и ушёл, быстро растворяясь в серой пелене дождя, его плечи скоро промокли и потемнели.
Джисон стоял как вкопанный, сжимая в руке чёрную ручку зонта. Он чувствовал остаточное тепло от прикосновения Минхо. Этот простой бытовой предмет вдруг стал самым ценным, что у него было. Вещественным доказательством того, что произошедшее — не сон.
Всю ночь он не мог уснуть. Он поставил зонт сушиться в углу своей комнаты и смотрел на него, как на религиозную реликвию. Его ум снова и снова прокручивал все возможные интерпретации.
Знак. Это был знак.
Он просто практичный.
Он боится, что ты заболеешь и перестанешь его развлекать.
Он твой друг.
У него просто был лишний зонт.
К утру он не был ни в чём уверен. Только одно было ясно: эта двусмысленность сводила его с ума сильнее, чем любое откровенное издевательство. Потому что она давала надежду. А надежда, как он начинал понимать, была самой изощрённой пыткой.
На следующее утро он пришёл в школу с сухим, аккуратно сложенным зонтом. Он положил его на парту Минхо, когда тот ещё не пришёл. Когда Минхо вошёл, он скользнул взглядом по зонту, потом на Джисона, и кивнул. Всего один раз. Коротко. Деловито.
И снова ни слова.
Джисон сел на своё место, и его сердце бешено колотилось. Он ждал чего-то — взгляда, намёка, ещё одного жеста. Но Минхо погрузился в телефон, как будто ничего и не было.
Всё вернулось на круги своя. Только внутри Джисона теперь жила не просто зависимость, а тлеющий уголёк веры. Очень опасной веры в то, что подо льдом есть огонь. И он был готов сгореть дотла, лишь бы однажды почувствовать его тепло.
Уголёк веры, тлеющий внутри, был опаснее отчаяния. Отчаяние парализует, а надежда — заставляет двигаться вперёд, часто прямиком в пропасть. Джисон двигался.
Их динамика снова сдвинулась, почти незаметно. Если раньше Минхо был лишь молчаливым слушателем, то теперь он начал вкладывать в их встречи что-то своё. Пусть крошечное, пусть практичное, но своё.
Как-то раз, когда Джисон, разгорячённо жестикулируя, задел ржавую трубу и оцарапал ладонь, Минхо не ограничился салфеткой. Он молча достал из кармана пластырь. Обычный, самый дешёвый. И, не спрашивая, взял его руку.
Джисон замер, затаив дыхание. Пальцы Минхо были твёрдыми и тёплыми. Он снял с пластыря защитную плёнку, его движения были удивительно точными и аккуратными, и заклеил царапину. Всё заняло не больше десяти секунд. Он не погладил руку, не улыбнулся. Просто сделал то, что было нужно.
— Спасибо, — прошептал Джисон, чувствуя, как горит его щека под прикосновением.
Минхо лишь кивнул, убирая обёртку в карман. Но в следующий раз, когда они встретились, в его рюкзаке лежала маленькая картонная упаковка с антисептическими салфетками. Рядом с пачкой его сигамент. Он носил это с собой. Для него. Эта мысль сводила с ума.
Ещё через неделю Минхо принёс в подвал наушники.
—Вот, — он протянул одну половинку Джисону. — Тот трек, о котором ты говорил. Хреновый вкус, кстати.
Джисон с изумлением взял наушник. Они сидели плечом к плечу на старом диване, брошенном в подвале, и слушали одну и ту же музыку. Темнота, пыльный воздух и звук, текущий прямо в мозг, соединяя их. Минхо закрыл глаза, отбивая ритм пальцем по колену. И в этот момент он не был холодным или жестоким. Он был просто... парнем, который слушает с тобой музыку.
Именно в такие моменты Джисон ловил себя на мысли: «А что, если это и есть его способ быть рядом? Единственный, на который он способен?»
Он начал изучать его, как когда-то Минхо изучал его. Он заметил, что Минхо морщит нос, когда слышит особенно глупую шутку. Что он всегда ставит рюкзак с правой стороны. Что, когда он думает, его левая бровь чуть приподнимается. Эти маленькие, никому не заметные детали становились для Джисона сокровищами. Он собирал их, как мозаику, пытаясь сложить из них портрет того, кто скрывался за маской безразличия.
Однажды, выходя из подвала, Минхо вдруг спросил, не глядя на него:
—Ты завтра свободен после шести?
Сердце Джисона провалилось куда-то в пятки.
—Да... А что?
— В кино идёт тот ужастик, — Минхо сказал это так, будто сообщал прогноз погоды. — Ты говорил, что хочешь посмотреть.
Он помнил. Он помнил его случайную реплику, брошенную неделю назад.
Это свидание? — закричало всё внутри Джисона. Это свидание!
— Д-да, — выдавил он, чувствуя, как краснеет. — Конечно.
— Окей, — Минхо кивнул и пошёл своей дорогой, не предложив забрать его, не уточнив, где встретятся.
Весь вечер и всё следующее утро Джисон провёл в состоянии, среднем между паникой и эйфорией. Он перемерил всю свою одежду. Он думал о том, как их плечи будут соприкасаться в темноте кинозала. Он представлял, как Минхо, может быть, купит ему попкорн. Или их пальцы случайно сойдутся в ведёрке.
Они встретились у кинотеатра. Минхо был уже там. В чёрной толстовке, руки в карманах.
—Пошли, — было его приветствие.
Всё пошло не по плану. План был у Джисона в голове. Реальность была иной. Минхо купил один билет. На себя. Потом второй. Он купил одну колу. Себе. Он сел в кресло и уткнулся в телефон, пока шла реклама.
Надежда в груди у Джисона начала гаснуть, как промокший фитиль. «Он просто хотел посмотреть кино. И ему было удобно позвать меня, чтобы не идти одному. Всё. Никакого свидания. Я идиот».
Фильм начался. Он был страшным и напряжённым. В самый неожиданный момент, когда на экране выскочило приведение, Джисон дёрнулся и чуть не вскрикнул. Его рука непроизвольно рванулась в сторону — и наткнулась на руку Минхо, лежавшую на подлокотнике.
Он попытался сразу отдернуть её, смущённый, но не успел. Пальцы Минхо сомкнулись вокруг его запястья. Нежно, но твёрдо. Он не смотрел на него, его взгляд был прикован к экрану. Но его рука держала Джисона.
Они просидели так до конца фильма. Рука Минхо лежала поверх его, большой палец время от времени проводил лёгкий, почти неощутимый круг по его коже.
Джисон не видел финала. Он не слышал музыки. Всё его существо было сосредоточено на этой единственной точке соприкосновения. Это было больше, чем любое признание. И в то же время — меньше, чем ничего. Потому что когда свет в зале зажёгся, Минхо убрал руку, как ни в чём не бывало.
— Нормальное кино, — прокомментировал он, вставая. — Пойдём.
И снова он ушёл впереди, не оглядываясь.
Джисон шёл за ним, и его разрыв был на части. Одна часть кричала: «Он держал меня за руку! Он держал меня за руку!» Другая, более тихая и ядовитая, шептала: «А сейчас он не держит. И никогда не скажет, почему тогда держал».
Эта двусмысленность стала воздухом, которым он дышал. Пищей, которой он питался. Она одновременно давала ему жизнь и медленно его убивала. Потому что жить в вечном «может быть» — это самая изматывающая пытка из всех возможных.
А Минхо, казалось, даже не подозревал, что он палач. Или подозревал? Этого Джисон не мог знать. И это незнание сводило его с ума.
Они вышли на улицу. Вечерний город был залит неоном, и воздух был прохладным и свежим после душного кинозала. Минхо шёл чуть впереди, его руки снова были в карманах, но его шаг был не таким стремительным, как обычно. Он скорее брел, неопределённо оглядываясь по сторонам.
— Пойдём, — он бросил это через плечо, не останавливаясь, и свернул в сторону не к их обычным маршрутам, а к маленькой, тускло освещённой аллее, где стояли несколько уличных столиков у кофейни.
Джисон, всё ещё оглушённый калейдоскопом эмоций, молча последовал за ним. Минхо подошёл к стойке, заказал два капучино и, заплатив, принёс оба стаканчика к столику. Он отодвинул один в сторону, к пустому стулу, жестом приглашая Джисона сесть.
Они сидели в тишине несколько минут. Пар поднимался от стаканчиков, сливаясь с морозным дыханием ночи. Джисон не решался заговорить первым, боясь спугнуть эту новую, необъяснимую версию Минхо, которая пригласила его на кофе после кино.
— Не такой уж он и хреновый, — наконец произнёс Минхо, отпивая из своего стаканчика. Он смотрел куда-то в пространство перед собой.
— Что? — не понял Джисон.
— Твой трек. Тот, что в наушниках слушали. Не самый ужасный, что я слышал.
Для любого другого человека это был бы комплимент уровня «не самый уродливый человек в морге». Но для Минхо это было почти одой. Джисон почувствовал, как по его лицу разливается глупая, счастливая улыбка, и он даже не попытался её скрыть.
— Ага, — выдавил он, боясь сказать что-то лишнее.
Минхо перевёл на него взгляд. Уличный фонарь освещал его лицо сбоку, делая резкие черты мягче, а в глазах, казалось, плавали золотые искорки.
— Ты сегодня... не притворялся, — сказал он, и его голос прозвучал тише, почти задумчиво. — В кино. Ты испугался и дёрнулся. Это было... нормально.
«Нормально». В его устах это слово звучало как «прекрасно», как «идеально». Потому что быть «нормальным» для Минхо, видимо, и было высшей похвалой. Значит, он мог быть собой. Неуклюжим, пугливым, настоящим. И это не вызывало у Минхо отторжения.
— А ты... — Джисон откусил язык, но было поздно. Слово уже сорвалось.
Минхо поднял бровь, ожидая продолжения.
— ...а ты держал меня за руку, — прошептал Джисон, сжимая свой стаканчик так, что пальцы побелели.
Наступила пауза. Минхо отвёл взгляд. Он взял салфетку, начал её медленно рвать на полоски, собирая слова.
—Ты дрожал, — наконец сказал он, его голос был низким и приглушённым. — Это отвлекало. Мешало смотреть фильм.
И снова. Двусмысленность. Практическое объяснение. Но почему тогда его пальцы лежали так мягко? Почему его большой палец рисовал эти крошечные круги на его коже?
Джисон не стал спорить. Он просто смотрел на него, на этого мальчика, который таял прямо у него на глазах, превращаясь из ледяной глыбы в сложную, противоречивую личность, которую он понимал всё меньше, но любил всё сильнее.
Минхо закончил свой кофе и встал.
—Идём. Провожу тебя.
Они пошли по ночным улицам, и на этот раз Минхо шёл рядом, а не впереди. Их плечи иногда почти касались. Они не разговаривали, но тишина между ними была уже другой — не пустой и гнетущей, а тёплой, наполненной невысказанными словами и нерешёнными вопросами.
Когда они дошли до дома Джисона, тот остановился у подъезда.
—Спасибо, — сказал он, имея в виду всё: и кино, и кофе, и ту тишину, и ту руку. — Мне было... нормально.
Уголок губ Минхо дрогнул. Почти улыбка. Почти.
—Иди спать, Джисон.
Он развернулся и ушёл. И на этот раз Джисон не чувствовал боли от его ухода. Потому что в воздухе висело обещание. Обещание завтра. Обещание новой встречи. Обещание, что лёд продолжит таять.
Он поднялся к себе в комнату, и впервые за долгое время его улыбка не была фальшивой. Она была робкой, неуверенной, но настоящей. Он лёг в кровать и укрылся с головой, словно пытаясь сохранить тепло этого вечера, тепло от того стаканчика с кофе и тепло от прикосновения, которое, возможно, ничего не значило. А возможно, значило всё.
И в этой неопределённости было мучительно страшно. И безумно прекрасно.
-----
Продолжение следует