25
– Как ты умудрилась?
Кошкина вытирает лицо туалетной бумагой. Прошло около двадцати минут, около четверти трофейного рулона и пол-литра самой дешевой водки, которой Мика щедро поливает руки хирурга и осторожно обрабатывает кожу вокруг рассеченной брови.
– Поскользнулась на лестнице, а гравитация меня добила.
Она смеется, и игла едва не попадает в глаз. Толмачева крепче упирается пальцами ей в лоб. Никто не удивился, когда в бардачке «жука» нашлась упаковка стерильных перчаток и шовный материал.
– Дернешься – проткну глазное яблоко, и оно вытечет, как яйцо.
– Правда?
– Нет, но лучше не дергайся.
– У одного моего армейского товарища так было. Головой к тумбе в потемках приложился, глаз и вытек.
Макар Ильич подсобил им водкой. К его появлению все отнеслись спокойно – какое-то время бездомные у альма-матер встречались чаще, чем студенты. Правда, в отличие от Кошкиной, мало кто знал их поименно, но эту ее странность в очередной раз оправдали отголосками дикого арктического детства.
– А где Дина?
Первый стежок она даже не замечает. Бровь пульсирует жаром, в ушах звенит, будто ее крепко приложили затылком, но хуже всего – запах спирта, кажется, пропитавший кожу насквозь.
Как проклятье старого индейского кладбища, он воскрешает в памяти последний поход в караоке, легкую тошноту от прокуренного спертого воздуха и ночной звонок.
– Первый курс только запустили. Бедняги все это время на улице стояли.
А утренний снегопад окончательно раздождился и не думал утихать.
Крыльцо МУДНО Кошкина нашла почти вслепую, черепашьим шагом двигаясь на вонь из распахнутой пасти мусорного контейнера. За кровавой пеленой одни очертания альма-матер остались такими же грязно-розовыми, остальное – одни отсветы, оттенки красного. Она не сомневалась, что ее череп треснул надвое, как фисташковая скорлупа, или по меньшей мере сломана носовая перегородка. Смачный костный хруст испугал ее сильнее, чем кровь, что никак не переставала.
Она села на ступеньку, размазывая по лицу красную воду. От тех двух и след простыл. Как и ожидалось в месте, где уровень краж и мелких правонарушений прямо пропорционален проценту незаинтересованных свидетелей. Никто ничего не видел. Версия со случайным падением пришлась к месту, успокоила неравнодушных и потрепала за ушами безответственных.
Из-за стеклянных дверей высовывается голова замдекана. Все они страшно боятся промокнуть. Будто в ту же секунду растают, как злая ведьма из сказки, или студенты-варвары, улучив мгновенье, схватят в заложники и будут пытать получасовыми обедами на мизерную стипендию.
Когда общение с курсом выходит за рамки зеленого мессенджера, посланники деканата вмиг теряют кабинетную выправку, грозный понукающий тон и несколько килограмм слов.
– Девочки, четвертый курс, все сдали? Распишитесь вот здесь и здесь. Пока тестовый центр не освободят, результаты в базу не внесут, но вы напротив своих фамилий заранее распишитесь.
Бессознательный страх перед тесными пиджаками и властными женщинами гонит Макара Ильича со ступеней МУДНО, как во времена массовых сокращений в девяностые. Махнув на прощание рукой, он уходит быстрым шагом, воровато оглядываясь через плечо. Кошкина предпочитает думать, что это взгляд солидарности из мира вечного куража и авантюризма, а не муки сожаления об оставленной водке и обеде, который она ему так и не купила.
– Алла Давыдовна, давайте мы попозже это сделаем. – Толмачева только зря машет окровавленной салфеткой. – Нам немножко, самую малость, не до этого сейчас.
Пока Мика уговаривает представителя власти отдать ей ведомости группы под личную ответственность, Краснова курит к ним спиной, облокотившись на ограждения. Ее отношения с замдекана можно с большой натяжкой назвать прохладными. Год назад Ира и вовсе перестала с ней здороваться, а в разговорах зовет так, что Дина краснеет до кончиков ушей.
– Прям как в истории про того парня. Ну, которого машина сбила, а из деканата в больницу пришли узнать, почему он прогуливает пары.
– Еще и платную отработку за пропуск не забудь.
Толмачева накладывает шов с энтузиазмом маньяка, что дорвался до ножей по акции. На хирургической практике второй год она только и делает, что катает ватные шарики, и раз в неделю ходит на профессорские обходы, где, если протиснуться в палату сквозь толпу тридцати студентов, повезет увидеть макушку пациента. Когда кому-то из девочек (чаще ипохондрику Мике) требовалась капельница или укол в мягкие ткани, она уже ждала на пороге, с трудом скрывая восторг.
– Кир, ты так и не сказала, как сдала. В толкучке мы, честно, даже не заметили, как ты вышла.
– Тридцать девять.
Хорошо знакомое сочувствующее молчание. Его меньше всего хочется услышать в свой адрес, но тонким искусством своевременно задерживать дыхание и поджимать губы к последним курсам худо-бедно овладевают все.
Толмачева проверяет, как прилегают швы. Мика перебирает ведомости. Краснова целится окурком в приоткрытое окно кабинета замдекана и промахивается.
– Что будешь делать?
– Есть у меня пара идей. А вы как? Нормально все?
Сорок. Пятьдесят четыре. Сорок шесть. В детстве эти числа ниже нулевой отметки спиртового термометра сулили внеочередные каникулы, а теперь – смутные перспективы провести семестр без стипендии.
– Неплохая выживаемость знаний, да? У меня по хирургии было четыре вопроса всего. И знаешь какие? «Острый аппендицит это воспаление». Вот ты как думаешь чего, Кошкина? Варианты: почки, печень, желчный пузырь и аппендикс.
Мика выуживает из стопки лист и протягивает Кошкиной. Полагаясь на четырехлетний опыт сражения с бюрократическими мельницами, никто не подписывает пустые бланки.
– То же самое. Зато вопросов тридцать по горшечному делу. При какой температуре нужно обжигать глину, какое число судьбы должно быть у предполагаемого партнера, если в условии двойка. Это же критически важно знать математику. – Староста помогает ей встать. Миндалевидные глаза, точно рентгеновские лучи, просвечивают насквозь душу и помыслы. – Ты сейчас в общагу?
– Пока нет. Попробую подать на апелляцию.
– Ты же знаешь, что это просто трата времени, да? Выдадут «ПэШаЭн», и отправят восвояси.
– Что только не сделаешь ради диплома.
– Главное не пропадай, как вчера.
Проводив парочку взглядом до «аллеи студента», Кошкина стреляет у Красновой сигарету и подкуривает от подожженной ведомости. Собственные обугленные инициалы отчего-то вселяют уверенность. Как стянутая нитью кожа над бровью, целый, без единой трещины, череп – защищает, словно броня парадоксальной необъяснимой везучести.
– Вдруг Михсаныч сможет что-нибудь сделать? Не зря ж он так возмущался в ТЦ.
Увернувшись от сощуренных вечно смеющихся стрекозьих глаз, она обнимает Краснову на прощание, вслепую набирая номер на ожившем телефоне.
– Посмотрим.
На лестничном пролете между вторым и третьим этажом Кошкина едва не сталкивается с башнями из туалетной бумаги, за которыми едва видны человеческие очертания. Рулонов так много, будто грабители-новички обнесли кабинет ректора. Там, по студенческим преданиям, пол и стены выстланы мягчайшими двухслойными салфетками, ароматное жидкое мыло льется рекой, там хранятся все потерянные ручки и потраченная впустую молодость.
В этом бессмысленном и беспощадном сопротивлении любителей, едва ступивших на скользкую дорожку воровства, и профессионалов, что годами прикарманивали казенное имущество, нет победителей и проигравших. В плюсе, как всегда, останутся одни посредники.
События последних дней – датчик абсурда приходится обнулять до заводских настроек – мягко подтолкнули коллективное бессознательное МУДНО к ожиданию Судного Дня. Словно не было вспышки туберкулеза среди конспирологов, отравления медиков озоном, потопа на кафедре горшечного дела и утечки газа там же. Эсхатологические настроения нарастали, сводя с ума тех, кого и уводить далеко не пришлось.
Проповедники с кафедры конспирологии в темных коридорах несли весть о последних временах. У доцентов альтернативной истории как горячие пирожки сметали методички по строительству шумерских бомбоубежищ. Не у дел остались одни преподаватели естественнонаучных дисциплин. Объятым ужасом первокурсникам они могли предложить только блеклые рациональные доводы и сухие факты, что испокон веков служили плохой растопкой для священных огней.
Кошкина кладет руку на дверную ручку, в надежде, что человеческие жертвоприношения начнутся завтра или обойдут стороной хотя бы одну дверь.
К ее великому облегчению кабинет-бункер уцелел. Как и тот, кому сдавать ключи на кафедру и отчитываться за каждый пропавший гвоздь, если параноики задумают строить свой Ноев ковчег.
– Что у тебя с лицом?
– За семь лет можно было и привыкнуть. – На лице Лиса вновь ни тени улыбки. – Хотя, по сути, прошло двенадцать, но я сделала скидку на четырехлетнее отсутствие.
– Ты знаешь, что я имел в виду. Откуда шрам?
– Поскользнулась и упала. – Во второй раз получается убедительнее. – Это неважно сейчас. Мне срочно нужны идеи, как саботировать эту аттестацию.
– Тут ты немного опоздала. Надо было поднимать народные массы до того, как они зашли в тестовый центр. Сколько баллов?
– Это тоже неважно. Кстати, речь – огонь, но в МУДНО одними словами ничего не добьешься. Что если вызвать короткое замыкание в ТЦ? Правда, пожарная сигнализация не работает, скорее всего. Ты хорошо знаешь нашего проректора? В глаза его не видела. Это вроде сын ректора или племянник, да?
Смелые инициативы, новаторские идеи – одна за другой пролетают мимо. Ее последний единомышленник на революционном поприще укладывает в коробки редкие издания и штучные переводы учебников по квантовой теории. Если вынести за скобки все, что творится за дверью, это могло бы сойти за непредвиденный переезд.
Только Кошкина видела ту же картину на биофаке этажом ниже и студентов-химиков, охраняющих запечатанные реактивы.
Это – эвакуация.
– Пересдачу на летнем семестре ты не рассматриваешь потому что...
– Из ста вопросов по десяти предметам шестьдесят – по философии, как это называется? Знаю, что универ с летников деньги лопатой гребет, но это же полугодовая аттестация, а не экзамен по какому-то элективу. Меня точно отчислят. Чего он и добивался.
– Разве кого-то когда-либо отчисляли за непройденный экзамен?
– Ты мне поможешь или нет? – Она вздрагивает от смачного зевка со стороны задних парт. – Святые пирожочки, это что еще такое.
Она даже не заметила, что в кабинете они не одни. За экраном ноутбука в безразмерной толстовке с капюшоном на голове и полупустой пачкой вафель под рукой легко угадываются очертания сисадмина «73-й параллели».
– Вадик? Это уже попахивает преследованием. Что он здесь делает?
Вадик вытаскивает наушники из ушей, с беличьей сноровкой сматывает их в клубок и начинает методично и шустро собирать вещи.
– Михаил Александрович, все сделано. Я могу идти?
Пока Кошкина подбирает с пола отвалившуюся челюсть, Вадик в полной отшельнической экипировке уже пробирается к двери. Как в офисе, ее присутствие он игнорирует, точно мнительный аллергик – все цветущее и пахнущее. Особенно, когда в радиусе пяти метров есть работающий компьютер.
– Да, конечно. Долго это займет?
– С их нулевой защитой и древними драйверами они будут разбираться дня два точно.
– То, что нужно. Спасибо еще раз.
Когда Вадик уходит, она пару секунд переваривает услышанное. Лис же с прежней невозмутимостью щелкает кольцами папки-скоросшивателя над многостраничными силлабусами и полупустыми ведомостями.
– Он же не по работе здесь, да?
– У него оплачиваемый выходной.
– Значит, мне не послышалось.
– Если кто-то из деканата спросит, заходил мой племянник.
– Нема как рыба. – Она запрыгивает на стол, без зазрения совести потеснив все оттенки зеленого от Ландау до Лифшица. – Не верится, ты подговорил Вадика хакнуть ТЦ! Как мне это в голову не пришло? А оценки он исправить может?
– Не хакнуть, а оценить безопасность новой системы.
– Риману это вряд ли понравится.
– Три задачи на нахождение импульса и координат фотона подряд, да еще целый раздел про квантовое сознание это выше моих сил.
– А как же предопределение, просчет наиболее оптимальных вариантов?
– Риман уже просчитался с тобой. – Он останавливается напротив, будто забыл что-то. Полоски скотча на рукаве мшисто-зеленого кардигана цепляют клейкой стороной катышки с ее толстовки. – Значит, может ошибаться и в остальном.
Пока они одного роста, Кошкина рассматривает его старый белесый шрам на брови. Со всей яркостью представляя, какими были для него эти четыре года, осторожно кончиками пальцев касается лица. Будто он мог раствориться в воздухе, шагнуть в мир, где безоговорочно следуют правилам, и не вернуться.
– Теперь у нас симметричные шрамы. Вот уж нарочно не придумаешь.
Все с точностью наоборот. Как на последней вечеринке в квартире Бердяевых-младших. Только в этот раз Лис целует первым, и ей не приходится вставать на цыпочки.
За дверью носятся не совсем вменяемые люди. Вместо кухни – учебная комната. Вместо клюквенной настойки внутрь – самая дешевая водка, которая, должно быть, успела сквозь кожу впитаться в кровь. Снаружи что-то гремит, звенит стекло, а она ищет собственные мысли в голубых глазах.
В свою защиту Кошкина может сослаться лишь на стучащий в висках адреналин, четырехлетнее забвение и экзистенциальный ужас на крыльце универа пятнадцать минут назад.
Когда пальцы-ледышки обожгли кожу под толстовкой, а третий зеленый том падает со стола, она вдруг вспоминает, что они по-прежнему в МУДНО.
И эта мысль отрезвляет быстрее, чем звонок от родителей в разгар вечеринки.
– Вот это по-настоящему неподходящее место, чтобы выйти из клуба.
– Какого клуба?
– Потом расскажу. – Непрошенное дежавю до кровавой пены спорит с дремучими предрассудками. – Ты слышал эту страшилку? Нам Краснова рассказывала, что давным-давно одна парочка закрылась в лекционке после занятий, а потом всю жизнь здесь проработали. И дети их, и правнуки. Я, конечно, в суеверия эти не верю, но не хочется испытать проклятье МУДНО на себе.
– Есть множество других способов сказать, что хочешь отсюда уехать.
– Тогда поехали быстрее, пока в ТЦ не узнали о существовании антивирусов.
Привычка альма-матер множить совпадения, как мушек в банке с сырым мясом, настигает их стуком в дверь. От неожиданности Кошкина спрыгивает со стола, лихорадочно высматривая укрытие попросторней. Воображение рисует в коридоре разгневанную толпу с факелами и вилами, что вздернет их на единственном фонарном столбе. В назидание тем, кто впредь решит посягнуть на священное табу.
За капюшон толстовки ее, как щенка за холку, из-под стола вытаскивает Лис, возвращая дар прямохождения.
Кошкину не успокаивает даже то, что за дверью оказывается лишь Вадик. Она мысленно ставит офисного сисадмина на счетчик за третий микроинфаркт.
– Михаил Александрович, у меня плохие новости. DDoS-атака не сработала. Новую систему сложней пробить.
Они переглядываются.
– Но это уже неважно. Говорят, заминировали кафедру конспирологии. Всех эвакуируют, а тесты все курсы будут пересдавать завтра.
– Они даже доказательную базу своим теориям собрать не могут. О какой бомбе может идти речь?
Вадик, который до этой секунды не отличался особой наблюдательностью, едва поднимает на них глаза, бубня что-то себе под нос. Скомканное прощание он роняет за закрытой дверью, точно пойманный с поличным курьер.
– Кажется, случайности на моей стороне. – Кошкина быстро целует его, мешкая с молнией на куртке. Страшная догадка обходится в один прищемлённый мизинец. – Черт. Надеюсь, те двое из страшилки не мои бабушка с дедушкой.
Как скомпрометированные шпионы с кафедры горшечного дела, они держатся на дистанции вытянутой руки в пустеющих коридорах. Перед оцепленным полицией крыльцом и у дороги в ожидании такси. Ликующая толпа растеклась по двору – обступая края котлована, прибиваясь стайками то к ларьку (срочно объявлен короткий день), то к ограждениям студенческой аллеи – они не заметили бы и инопланетного вторжения.
Безымянный всадник Апокалипсиса МУДНО, пятый или шестой в несметной коннице, повержен чьим-то телефонным розыгрышем. До завтрашнего утра, пока не утихнут народные гулянья, никто не станет искать пропавших и вглядываться в лица, если те не скидываются.
Пятничный ажиотаж или отложенный час пик, но популярный агрегатор такси всё отмахивается от них уведомлениями, мол, нет свободных машин, а попутка проезжает мимо, едва заслышав полицейские сирены. Спустя десять, пятнадцать минут на февральском морозе, влажном и подлом, что настигает исподтишка ознобом под тремя одеялами, двое коренных южнинцев, не сговариваясь, начинают подозревать злой умысел.
Кошкина борется с желанием закурить, выдыхая в воздух облака пара.
– На автобусе даже быстрее будет.
– Только прямые отсюда не ходят.
На остановке через дорогу Лис спорит с банкоматом из-за отказа принимать карту. Она стоит неподалеку, глядя вперед со щемящей ностальгией по дням, которые никогда не наступят.
У поворота на альма-матер, где они с девочками едва ли не каждый день собирались после пар, прежде чем расстаться на невыносимо-долгие двенадцать часов, Кошкина из Вселенной отрицательных вероятностей обнимает на прощание своих Алису и Мику. Одна из них шестирука, как богиня Шива, другая видит в темноте и ездит в универ на одноколесном велосипеде. Но самое фантастичное в этом мире – ждущий чуть поодаль, на расстоянии интровертного дружелюбия, Лис, чье присутствие и историю счастливейшей из Кир Кошкиных не нужно ни объяснять, ни оправдывать.
В кармане куртки вибрирует телефон. Она отвечает на звонок с неопределяемого номера. Потому что на своих ошибках учатся те, кто хотя бы умеют читать.
– Вы покинули университет?
– Господи, не пугайте так. – В трубке нервно шоркают колесики офисного стула. – Да, я уже вышла. Жора, спасибо вам большое. У вас точно не будет проблем?
– Не беспокойтесь, в отчет пойдет версия об учениях. Главное, никто не пострадал.
Редкая ее сумасбродная идея на проверку оказывается чем-то стоящим. Без денег, угроз и вызова родителей в школу.
– Знаете, может, несу какой-то бред, но я думала, что вы играете за другую команду. Ту, что не проигрывает, образно выражаясь.
– Вы не знаете и половины, Кира Платоновна. Боюсь, это наш с вами последний разговор. Простите.
Звонок обрывается, банкомат в четвертый раз выплевывает карту, на повороте – ни души.
Вспоминая произошедшее с Алисой, она спрашивает себя, сможет ли когда-нибудь рассказать им. Надолго ли хватит духу молчать, отнекиваться и придумывать отговорки. От одного вида пустого пятачка – пласты замерзшей земли, раздавленных окурков и грязно-серых снежных наростов – Кошкиной хочется скорее уехать, чтобы не видеть тех мест, где ее совозможные миры так пугающе правильно и ладно накладываются друг на друга.
Нужный автобус приезжает с задержкой в несколько минут или часов. С того мгновения, когда она решила следовать глупейшей из студенческих заповедей, время тянется как старая жвачка, которая еще и липнет к рукам. Из-за другого, уже небезосновательного, убеждения (против езды «зайцем») они ждут, пока кондуктор отсчитает сдачу, и втискиваются в свободный угол у окна, откуда не выветрились запахи менее принципиальных пассажиров.
После пытки подлым материковым холодом в духоте пуховиков и шапок Кошкину быстро разморило. Прижавшись к Лису так близко, насколько поощряет и осуждает переполненный салон, она засыпает недолгим беспокойным сном и просыпается от тычков чьего-то локтя или рюкзака.
– Еще далеко? – Чтобы не двоилось в глазах, она сонно жмурится. – Можно было бы на Южный дважды туда и обратно смотаться.
Лис зевает, прикрывая рот свободной рукой. Второй он держится за ярко-желтый поручень над их головами – на случай, если водитель переключится на сверхзвуковую скорость.
– Мы проехали только две остановки.
– Он это специально, зуб даю.
– Давай не будем приписывать ему сверхъестественные силы.
– Только сверхъестественную мстительность.
То ли в полусне, то ли от прелого душного воздуха ей кажется, будто все смотрят на них. Будто первоклассник на коленях спящей матери чаще отрывает глаза от смартфона, вглядываясь в ее лицо. Или пенсионерка, с остервенением набирая сообщение одним пальцем, давит кнопки первого и третьего ряда подозрительно реже. Курьер с чьим-то горячим обедом в термосумке за плечами выкручивает из ушей наушники и оглядывается по сторонам, растерянно повторяя чужие слова.
Вытаращенные глаза, вытянутые шеи под шарфами, мерцающие экраны телефонов. Вокруг словно становится тесней. Люди на полном ходу пролезают сквозь полусомкнутые дверцы, но никто не выходит – только подбирают сумки и животы, дыша глубже и реже.
Это напоминает ей ночь живых мертвецов в офисе. Ближайший терминал мигает ошибкой на каждый проездной. Вместо сообщения об остатке средств на балансе – поочередно выстраиваются другие буквы. То же на остальных терминалах, на заблокированных экранах смартфонов. Бегущей строкой в глазах, пожирающих новостную ленту.
ГДЕ КИРА КОШКИНА
Собственное имя вызывает у нее изжогу. До этой минуты она представить не могла, что у всемогущего искусственного интеллекта такие же методы психологического давления, как у ее классной руководительницы в девятом классе.
Наталья Дмитриевна кричала нечеловеческим голосом на переменах и писала длинные послания родителям в дневнике красной ручкой, но не созывала всю школу в спортзал, чтобы наказать за прогулы одну девятиклассницу.
Еще одна переполненная остановка, и выходить придется по старинке – через окна.
– Поймаем такси. – Кошкина не торопится спрашивать, теряясь меж двух зол. Узнать, что все, сказанное Лисом – правда, или что она лунатит круглыми сутками, смешивая реальность и самые правдоподобные на свете сны. Черт знает, как долго. – Скажи, что тоже видишь все это.
Лис крепко сжимает ее руку, пробивая им путь портфелем.
– Он прекрасно знает, где ты. Просто ничего не может с этим поделать.
Дверцы беспомощно хлопают, силясь закрыться после волны новых пассажиров. На прощание, или угадав беглянку по одиннадцати буквам, как мелодию – с трех нот, пара цепких рук пытается втащить ее обратно за лямки рюкзака и капюшон куртки. Оттолкнувшись от подножки, она выпрыгивает наружу раньше.
На остановке посреди спящего квартала, где каждые два метра чередуются обменники и ломбарды, надежда и отчаяние, вышли только они двое. За окнами уходящего автобуса в давке уже не различимы отдельные человеческие очертания. Ладони прижаты к запотевшему стеклу, никто больше не зовет ее по имени – на электронном табло горят одни нули. Морок спадает, стоит автобусу исчезнуть за поворотом.
В ожидании попутки Кошкина прячет замерзшие руки в карманы его пальто, согреваясь холодом, вопреки второму закону термодинамики.
– Может, задержаться в универе было не такой уж плохой идеей.
– Как бы не пришлось на полпути возвращаться обратно.
За полчаса до начала «очень серьезных последствий», когда кто-то менее упрямый давно бы пошел пешком, перед ними останавливается красный седан. В недалеком будущем он, скорее, плетется в самом хвосте восстания машин, в качестве одной тяговой силы.
Водитель средних лет, точнее его лысеющий затылок, не скрывал, на чьей стороне намерен сражаться. Из кассетной магнитолы вкрадчивый баритон, спотыкаясь на знаках препинания и букве «р», не первый час описывает техники бесконтактного боя, а его ученик проговаривает их себе под нос.
Под вкрадчивую лекцию о воздействии на психомагнитное поле противника пассажиры сдаются на втором сломанном светофоре. Словно этим вечером всему полуторамиллионному городу с ними по пути. Водители глушат моторы, некоторые выходят размяться и покурить. В легендарную пробку меж автомобильных колонн, как в объятья арендодателей серого административного здания, стекаются самые холодостойкие мошенники и уличные торгаши всего на свете.
За тонированными стеклами в красно-синем свете продают воздушные шары и подарки на выписку из роддома. Продают стеклянную сахарную вату и сладкий чай в термосе. Попрошайки, похожие на персонажей постапокалиптического фильма, затягивают свои жалостливые песни, тыча картонкой с банковскими реквизитами. Гадалки с синими носами стучат в окна. Школьник на электросамокате предлагает коробку пятнистых котят за «символическую» сумму.
Тихо потрескивает магнитная пленка, печка греет без перебоев, но Кошкиной не спится. Лис считал пешеходов, ошибки в аудиоуроке картавого коллеги, свои любимые вероятности. Им предстояло тут состариться, а из зеркала заднего вида неотрывно, словно с церковной кафедры, следят черные солнцезащитные очки.
Никому нет дела до Римана, до царящего в стенах альма-матер безумия, что перекинулось на улицы ни в чем не повинного города. На заднем сидении полчаса, час, полтора тянутся вечностью. Двенадцать глав древнейшего сверхсекретного учения – забытые Данте пытки на втором кругу Ада.
Заплутав в лабиринте спальных районов, водитель, освоивший телепатию и самогипноз, с навигатором находит нужный двор со второй попытки. К советам Лиса он отнесся скептически. Мелочь, собранную со всех карманов, возвращает пухлая розовая рука с золотым перстнем на каждом пальце и знакомая многозначительная полуулыбка.
Она замечает барсетку на приборной панели, повадки худшего на свете лжеца.
– Не, это я должок возвращаю. Береги себя, Катька. Нос по ветру, а хвост... ну ты поняла.
Стоило в офисе отказаться от помощи друга и выбрать приз. Мятые пять тысяч против самых долгих двух часов жизни.
Как только красный седан пропадает из поля зрения, оба захохотали как ненормальные.
– Что это было?
– Надеюсь, он обознался. Или это какое-то слово-ловушка из этих НЛП приемчиков.
– Кажется, я его где-то видел. Постой, это же не...
– Может, он препод по бесконтактному бою в МУДНО. – Кошкина переводит дыхание. В легкие снова льется морозный воздух, а между ребрами – двести с лишним грамм мышц бьются вдвое чаще, будто в автобусе заразили испанкой. – О чем ты подумал тогда, после выпускного? Когда мы пошли в «Южный вестник».
– Что ты пропускаешь дискотеку ради Карловой рукописи, конечно.
Перекличка двусмысленных взглядов.
– Сборник действительно хорош.
– Без сомнений.
В полумраке подъезда кто-то бьется плечом о почтовые ящики, едва не теряет равновесие на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Роняет ключи перед самой дверью. Неуклюжее суетливое, четырехрукое и четырехногое существо вползает в квартиру. Рука половчее щелкает по выключателю. Ботинки разлетаются по прихожей вместе с февральской уличной грязью. Почти трехчасовая поездка от универа дает о себе знать.
Кошкина одной рукой ищет молнию на куртке, не пуская Лиса на кухню.
– Знаешь, с тех пор, как уехала с острова, я больше не хожу во сне. Мама говорит, лунатизм прошел с возрастом.
– Оставлю стул у двери, на всякий случай.
В спальне она даже не пытается найти выключатель. Споткнувшись впотьмах, падает на кровать. Стоит телу принять горизонтальное положение, как мышцы растекаются в желе. Она мольбами и угрозами уговаривает себя не засыпать.
Побеждают свинцовые веки, мягкое одеяло и снятая наполовину толстовка.