24
На исходе шестого часа в универской столовой закончились запасы пресной воды. Ссохшиеся от голода и местного меню желудки поскрипывали под мятыми рубашками и обындевелыми свитерами. Те, кто не спал, пересчитывали синие пальцы ног, а те, кто смог заснуть, считали овец с мягкой-мягкой шерстью, в которую бы завернуться с головой, как в домашнее одеяло. Измученных ожиданием сон сваливал без предупреждения. За конспектом на холодных липких скатертях и в туалетных кабинках. В библиотечных залах, где столы почище и не пахло кислой томатной подливкой, расплачивались молчанием и читательским билетом. Одни баловни судьбы выжидали в прогретых машинах, забитых под завязку, как междугородние маршрутки.
– Что слышно, Мик?
Староста вяло жует сникерс. Три часа назад они пообедали в кафетерии через дорогу – больше размяться, чем утолить голод. После неспокойного сна в «жуке» мышцы на ощупь напоминали чищенную вяленую рыбу. Они постоянно перекусывали всем, что попадется под руку, лишь бы чем-то занять желудки и мысли.
Подозрительный бутерброд с докторской колбасой и майонезной улыбкой – их проходной билет в столовую – так и остался нетронутым.
– «Скоро».
– Если нас не запустят через час, я сожгу деканат к чертовой матери. – Алиса бесится еще потому, что «чудо-таблетки» Совушкиной кончились пару дней назад. Куда бы они ни пошли, им встречается Саша, а приличного повода во всеуслышание выместить на нем злость у нее не было. – Они миллионы отвалили за этот придурошный «Орион», а сейчас, значит, не могут его запустить?
Назначенный на девять утра тест перенесли сначала на час, потом на два, а затем на бессрочное «скоро». Побоявшись, что загнанная в коридорное заточение толпа возьмет тестовый центр штурмом, треть распустили до завтра. Остальным же просто-напросто запретили собираться группами больше четырех человек.
С каждым часом на вопли разъяренных старост – тех подначивали еще более разъяренные, голодные и замерзшие студенты – замдеканы всех пяти курсов откликались все реже. В основном грустными смайликами.
– Знала, что надо было выспаться. Они все равно вовремя никогда не запускали. Манюня мой дома голодный.
Краснова снимает крышку с одноразового стаканчика и разламывает над своим капучино два пакетика сахарозаменителя с эмблемой известной сети фастфуда.
– На улице же ливень, когда успела кофе взять?
– Кофеинового наркомана дождиком не напугать. Ричи мне еще вчера посоветовал зонтик взять.
Кошкина вспоминает о Клавдии Никитичне. Об известном телеведущем, что науськивает мнительную пенсионерку передать ей приглашение на островной фестиваль народной самодеятельности. О скомпрометированном агрегаторе такси. О ночном звонке в общежитии и на Лоховском. О коде под пивной крышкой и персональной рекламе, влекущей в родные заполярные широты, на каждом столбе.
Об идиотских случайностях и их чудовищных последствиях.
– Какой он у тебя проницательный. Наш прогноз обещал холодный безветренный день.
– Еще бы, канадские метеорологи потолковей наших будут.
– А фотки он тебе свои присылал?
– Спрашиваешь, – Краснова расчехляет галерею имени Ричарда Великолепного. – Вот его кабинет, дом, здесь озеро, где он любит рыбачить. Собака его, Элли.
– А где он сам?
– Фотка в профиле есть, но она не очень удачная. А вообще, Кошкина, у нас высокие отношения, всякие непристойности друг другу не присылаем.
Мика почти с двух метров попадает оберткой в урну. Второкурсники за соседним столиком, над чьими головами пролетел бывший сникерс, в знак глубочайшего уважения пересаживаются подальше.
– Ты позавчера только ему сиськи фоткала.
– Как у тебя язык поворачивается причислить женскую грудь к чему-то непристойному.
Застегнувшись на все замки и молнии, Кошкина пытается договориться с чуждой ей паранойей. Она не может даже мысленным взором охватить те гига- и терабайты информации, что Риман получает о них прямо сейчас через камеры смартфонов, микрофоны и облачные хранилища.
Впрочем, все это живой человеческий разум невысоких способностей подчерпнет из часа светской беседы с Ирой Красновой.
– Смотрите, подгруппа наша куда-то идет.
За окнами-бойницами вспыхивает молния. Порыв ветра кружит полиэтиленовый пакет, как парус суденышка, застигнутого в мусорной гавани в шторм. Всем отчетливей чудится запах серы.
– Пусть идут, а если Зевс решит их поджарить, на помощь придут гомеопаты и целители мочой.
Мика собирает кружки и тарелки с недоеденными булочками на поднос. Экран ее телефона не гаснет ни на секунду. В чате старост, поставленном на вечный беззвучный режим, четыре часа назад перешли с кириллицы на знаки препинания.
– Нам тоже придется. Замдекана написала, чтобы все собрались у входа для объявления. Некоторых вроде уже запускают.
– Наконец-то, – Краснова залпом допивает кофе. – Может, на работу успею.
– Сегодня же Захар Петрович за главного.
Стрекозьи глаза лукаво сощурились.
– Ты-то откуда знаешь, Кошкина?
– Слышала, что в ТЦ преподы дежурить будут. – Она невозмутимо разламывает чьей-то вилкой чью-то вафельную трубочку со сгущенкой. – Вот и догадалась. Это что, засахарившийся таракан?
– Ну что ты. Это не сахар, а плесень.
Поднос с посудой вернулся в окошко кухни, куда подходили, задержав дыхание и зажмурившись. С самыми недовольными лицами работницы столовой в замасленных передниках торопят и прогоняют поевших, возможно, освобождая столики для посетителей, кому более привычны запахи преисподней.
Через переполненный вестибюль под темным циферблатом часов они выходят на улицу в снежный дождь.
Прижимаясь друг к дружке под красновским клетчатым зонтом (отбить у порывистого ветра его получается только вчетвером), они идут мелкими пингвиньими шагами, пока впереди не упираются в первые мокрые спины. Студенты-мажоры с канадским прогнозом погоды и утепленными дождевиками, ребята попроще, чьи пуховики уже можно выжимать, и следующее заветам Дарвина большинство в целлофановых чепчиках – все дрожат у крыльца альма-матер, внимая проректору в окне второго этажа.
Рупор громкоговорителя робко топорщится из полуоткрытой створки.
– Уважаемые студенты, прошу отнестись с пониманием...
Инициативу перехватывает ливень. Выцеживать из механического бульканья ключевые слова получается лишь у первых двух рядов, остальных же не спросив затаскивают в марафон «глухого телефона».
– Вы слышите, что он говорит?
– Из-за технических неполадок... новая система....в тестовом режиме...
– Это как в Кемере у меня под окном пять раз на дню голосили. Ни слова не разберешь.
– Ира, это призыв к молитве на арабском.
– Небось, куличи на Пасху трескает за обе щеки. Про тесты бы что-нибудь сказал, Иуда.
По толпе пробегает рябь. Отдельные группы, точечно собираясь на крыльце, отряхиваются и очередью по одному заходят внутрь. Прочих же в чате старост и силами сарафанного радио призывают не расходиться замдеканы. Они прячутся от непогоды в отапливаемых кабинетах во время четвертого или пятого перекуса.
– Коллеги! Соблюдайте порядок!
Под клетчатый зонтик течением прибивает мужскую половину подгруппы. Свежие и отдохнувшие, они только приехали из своих теплых домов, где стоически дожидались сигнала от старосты. Зонтик взял с собой один Гара и по-джентельменски запустил под него, помимо одногруппников, еще пару знакомых с параллели. Неисправимый студенческий подвид, что даже в разгар Апокалипсиса от безделья будет ошиваться у универа.
– Ну как обстановка?
Пока совершается ритуальный обмен приветствиями, Краснова успевает проредить собравшуюся компанию парочкой едких комментариев.
– Скоро пойдем сдавать тесты, послезавтра второй этап – устно.
– А у нас есть ответы?
Как гром следует за молнией, так за безобидным на вид вопросом Гары следует фирменная ослепительная улыбка. Это одновременно примирительный жест, фигура вежливости и попытка заручиться помощью на экзамене. Остается лишь дождаться сердобольную одногруппницу, что клюнет на наживку.
– У нас ничего нет, – отрезает Толмачева, – расшифровываю: каждый сам за себя.
– Да ладно вам. Окажемся за соседними компами, подскажете же, с нас по шоколадке.
За четыре года нескончаемой зубрежки тестов это слышала каждая. Классические фразы-сети и вечная мифическая шоколадка, которой их кормят с первого курса.
Если невыученные тесты в МУДНО это партия в русскую рулетку, то тестовый центр – тщательно организованная бойня. Там нет места случайности, и в то же время каждый ставит на нее последние кровные. Без подготовки студент может рассчитывать либо на микронаушник, либо на милость проверяющих, которым заблаговременно занес четырехзначное «спасибо».
В этот раз выиграет только казино. Без ответов, без вопросов, выпрошенных у преподов или у старших курсов, они свято полагаются на нечто большее, чем везение. Проверенные источники разводили руками, а работники тестового центра торговали лишь услугой «слепого пятна», чтобы отчаянные, не боясь выдворения в коридор, успели прогуглить или посовещаться с соседом.
Иными словами, под их комфортной и, в общем-то, уютной пропастью разверзлась новая, о существовании которой они даже не подозревали.
В тестовый центр на втором этаже их запускают через сорокаминутное «сейчас», показавшиеся вечностью. В предбаннике, где вчерашнее расписание уже содрали с доски и истоптали в лохмотья, они выжимают на себе промокшую одежду и сушат студенческие. Из-за заветной двери время от времени выбегают знакомые. Отрешенно-задумчивые лица сеют новые семена слухов и сиюминутно дают всходы паники на улице под дождем.
Проклинаемая каждым поколением студентов старшая проверяющая, прозванная Фиалкой за неудачную «химию» на голове, пофамильно выкрикивает список сорок седьмой группы. Вмиг улетучивается легкость и уверенность «что пронесет». Внутри тестового центра они не торопясь пристраивают вещи в бесформенной куче верхней одежды и поломанных вешалок. Гробовая тишина, прерываемая одним лаем проверяющих, повергает всех в какое-то необъяснимое оцепенение.
Кошкина чувствует, как в ее плечо впивается свежий красновский маникюр. Так Ира выбирает одногруппницу, на чьи плечи сегодня ляжет бремя добрососедской помощи.
Сейчас это беспокоит ее в последнюю очередь. В отличие от логотипа хорошо знакомой операционной системы каждом мониторе. Она даже не скажет с уверенностью, появился он сегодня или был здесь на протяжении четырех лет.
– Пиздец.
– Не, если хочешь, я с Микой сяду.
Под цепкими взглядами проверяющих Толмачева обнимает старосту за шею.
– Мика моя.
– Я не про то, Ир. Сомневаюсь, что сама сдам.
– Включи позитивное мышление, Кошкина. Обратись к Вселенной.
Должно быть, услышав зов кого-то еще, Вселенная в лице всеми ненавистной Фиалки усаживает ее за компьютер в углу, отдаленном от любой возможности незаметно списать. Под прицелом единственной работающей камеры и бессердечной надсмотрщицы.
Медленно вбивая пароль своей учетной записи, Кошкина слышит, как где-то за спиной разбивают парочку Алиса-Мика. Как Краснова выпрашивает себе место получше, а Гара загнанным зверем мечется от стола к столу в ожидании помощи кого-то из проверяющих. Как в приемной комиссии четыре года назад, с него взяли деньги, но не дали ни одной гарантии.
Вопрос за вопросом, придавленная жутким и невыносимым абсурдом, она сползает все ниже на неудобном стуле, почти проваливаясь под стол. Неимоверным усилием – не за волосы, а за ярко-зеленый помпон шапки, оставленной где-то на Южном – подтягивает себя наверх, наугад щелкая по ответам, среди которых нет ни одного правильного.
На сороковом по счету вопросе о феноменологии Гегеля она уже не сдерживает смех. Так смеется человек, который проиграл состояние в камень, ножницы, бумага. Поставил на ноль в рулетке с натуральными числами.
– Не нарушать дисциплину! – За спиной вырастает тщедушная фигура Фиалки. – Что за фотография?
Когда над универом взошел Орион с электронными ведомостями, онлайн-библиотекой, оцифрованными бестолковыми методичками и мириадами еще более бестолковых анкет, деканат мало волновали аватарки на главной странице.
Кошкина наобум вставила фотографию Мишки, благо у него удачная – каждая первая.
Правый голубой смотрит с сочувствием, левый карий – с надеждой.
– Маме тоже не нравится. Говорит, я сама на себя тут не похожа.
– Устроили зоопарк! У одних кошки, здесь собака.
Кошкина оборачивается найти остальных нарушительниц душевного спокойствия Фиалки, с первого же слова угадав Толмачеву и Краснову. Точнее Стича и Павлушу, чьи довольные морды украшают унылую учетную запись.
Вместо подруг, охраняемых драконом-бюджетником, в противоположном углу башни, она видит Лиса в преподской ипостаси.
У входа в тестовый центр он трясет стопкой распечатанных тестов перед несчастным программистом, уже наказанным клеймом в трудовой книжке. К страницам, еще теплым от принтера, прикована сотня потерявших всякую надежду глаз.
– Вы хотя бы читаете, что добавляете в свою базу? Эти вопросы в лучшем случае содраны с интернета, в худшем – придуманы в приступе белой горячки.
– Что мне с кафедры прислали, то я и вставил.
– Вчера утром я прислал вам тесты, составленные лично мной, а это не имеет к ним никакого отношения. По-вашему, я мог в названии своей же дисциплины допустить четыре ошибки?
– Уже не исправишь ничего. Пусть на апелляцию подают, если неправильно. Я-то тут причем.
За несколько метров Кошкина слышит этот хорошо знакомый свистящий выдох.
– У студентов уже мозги разжижены этими тестами, а вы, или те, кто придумал эту аттестацию, собираетесь выпарить и без того скудный остаток. Они даже не читают вопроса, зазубривают неправильные ответы, которые не меняются годами. Уже первокурсники просто выбирают вариант, где слов побольше, как дрессированные сороки. Эти тесты не способны адекватно оценить знания. Да что уж, невозможно оценить мышление, когда оно редуцировано бессмысленной людоедской системой до четырех односложных вариантов. Так университет и выпускает бакалавров, не способных отличить экзаменационные вопросы от чьей-то идиотской шутки.
Речь, достойная оваций стоя, тает в воздухе, пропитанном запахом пота и отсыревших пуховиков. Оппонент чешет затылок, и, пожав плечами, уползает в свою пещеру с «танчиками» и пюре из бумажного стакана. После коротких раздумий Лис открывает дверь и отдает распечатанные тесты обезумевшей от счастья группе. И уходит.
Кошкина борется с желанием завершить тест прямо сейчас и догнать его. В таком состоянии, да еще и без таблеток, он быстро выкипит до обострения какой-нибудь межвселеннской болячки.
Через двадцать минут гадания на кофейной гуще, ответив на последний вопрос, она замирает в ожидании, пока грузится страница.
Четыре года назад на госэкзаменах все полетело к чертям по ее вине. Пустила на самотек, сама отказалась выбирать и до сих пор не расплачивается с последствиями. Здесь же среди обилия вариантов и множества путей ее собственный выбор, осознанный или случайный, ровным счетом ни на что не влияет.
Тридцать девять баллов из ста.
Кошкина медленно выходит из тестового центра, чудом уворачивается от напутственного пинка Фиалки. Откопав куртку из горы, что, кажется, стала раза в два выше, она впервые не ищет одногруппников в толпе ожидающих и сдавших. Вместо того чтобы со смехом сверять ошибки, бессовестно привирать и слушать такие же россказни о том, как удалось «скатать» прямо под носом у Фиалки – ей обивать пороги деканата. Впервые с протянутой рукой, без единого козыря в рукаве.
За четыре года она ни разу не набирала ниже проходного балла на экзаменах. По профильным предметам редко проскальзывали и четверки.
В стенах МУДНО даже самые пропащие, даже те, кто свое имя не напишут без ошибок, получат диплом – это аксиома, прописанная в договоре мелким шрифтом. От картин, что рисует воображение, кружится голова. Вылететь из универа за год до окончания час назад казалось совершенно невозможным. Все равно что захлебнуться и утонуть, перепрыгивая через лужи.
Мозг лихорадочно генерирует пути отступления. Прежде ей не приходилось разбираться в хитросплетениях пост-экзаменационных коррупционных схем.
Все ее «полезные связи» заканчиваются комендантшей второго общежития и дедушкой Вангором, чьи друзья-профессора в штучном количестве когда-то преподавали на физфаке. В свете последних событий звонить домой Кошкина станет в самую последнюю очередь.
За стеклянными дверьми МУДНО по-прежнему льет как из ведра. Натянув на голову капюшон толстовки, она высматривает поблизости вместительный островок суши и не глядя ищет в контактах номер, которого избегала со дня рождения Красновой. Проскользнув за ограждения, слушает короткие гудки по пути к курилке за углом альма-матер. Обходя грязь и замерзшие лужи, приставным шагом, не запачкав ботинок, как полагается чемпионке по прыжкам через лужи на «аллее студента».
Их место пустует под окном мужского туалета. По закону подлости, когда Кошкиной так отчаянно хочется с кем-то поговорить, к ней неоновыми бегущими строками обращается один выживающий малый бизнес. На стене копицентра не найти живого места от светодиодной наружной рекламы. Двадцать с лишним больших и малых вывесок десятилетиями портят вид жителям спального района, как соседство МУДНО – репутацию на рынке недвижимости.
Беспрецедентная акция по удалению молочных зубов в стоматологии над ближайшей забегаловкой. Ликвидация зимней коллекции в бутике югославских купальников. Валютный курс туркменского маната. Пятипроцентный кэшбек за первую ставку на распад ядра от букмекерской конторы на втором этаже. Страховка проигрыша на первом, если поставить на кошачью живучесть.
Кошкина не успевает прочесть, за что забегаловка в подвале сулит литр колы и пиццу в подарок, и даже достать сигарету из пачки.
Над ней раскрывается прозрачный зонт. Двое старых знакомых в дождевиках.
Она же по привычке смотрит на экран телефона в ожидании очередной завуалированной угрозы, но видит только капли, оббегающие время и дату.
– Знаете, вопросы про любимый цвет Гегеля и рост Канта в английских футах это перебор уже. – Прицельный взгляд с укоризной не дотягивается им даже по плечи. – Да вы издеваетесь.
На стене победившего киберпанка вывеска салона красоты с опозданием загружает ярко-зеленые буквы. Вместо скидок на маникюр с гелевым покрытием – знакомый повелительный тон.
КИРА КОШКИНА ЗАВТРА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ
Она оглядывается по сторонам в поисках свидетелей. Никого. Только двое заблудших туристов, похожие друг на друга, как два тостера, собранные на соседних конвейерных лентах. В отморозках из бараков было куда больше человеческого, больше жизни.
Даже в чищеном омуле на разделочной доске.
Вторая по счету нелепая мысль, вдруг островная родня прознает о заваленной аттестации, сменяется третьей, не столь забавной.
На тысячную долю секунды простреливает иссушенный мозг холостым разрядом.
А почему бы и нет?
Представляя, как римановские щупальца в это мгновение сканируют ее перегоревшие нейроны, точно несчастных операторов в пожизненной спячке, она смотрит на уведомление на экране телефона. Сквозь рябь намокшего сенсора нетрудно различить эмблему хорошо знакомой авиалинии.
Зеленый аптечный крест на вывеске сжимается в схематичный зеленый самолет.
– Не стоило так раскошеливаться. Хотя кто сказал, что я не выпрыгну с поезда. – От вида пустых молочно-белых глаз ее снова пробирает дрожь. – А что если я не уеду? В конце концов, даже если меня отчислят, то я могу просто обосноваться здесь. Устроюсь в тестовый центр или в деканат – мстить и пить чай, пока не лопну.
Телефон, не спросив кода блокировки, гостеприимный, как сторожевой лабрадор, открывает галерею. Среди доброй сотни снимков расписания, чужих конспектов и старых тестов – треть, если не больше – их с девочками фотографии, включая тошнотворные картинки от Красновой, которые она всегда забывала удалять.
– Насмотрелся же ты. Хотя после Ириных архивов мои, считай, детский лепет.
Первым исчезает фото спящей в «жуке» старосты, сделанное два или три часа назад. Затем последний ужин в общаге, когда Дина испекла свой фирменный медовик в микроволновке. Размытые, словно снятые на длинной выдержке, постыдные видео со дня рождения Красновой.
Галерея пустеет быстрее, чем Кошкина успевает пожалеть о некупленном жестком диске. Или допотопном фотоальбоме в сотню листов.
Ей не отключить телефон, не продавить экран стуком указательного пальца. Она лишь в бессильной злобе смотрит, как одно за другим исчезают ее воспоминания, родные лица, места, целые месяцы и годы. Первый поход в кино и в зоопарк, первый раз, когда она увидела горы. Постыдные улики с «золотой середины» на третьем курсе и каждая вечеринка после торжественной клятвы не совершать ошибок прошлого.
Та бесценная часть ее студенческой жизни, которая с лихвой перевешивала мыслимые и немыслимые пороки МУДНО.
– Тронь моих девочек – я тебя лично на болты разберу.
Входящий звонок от «Американо и рыбный пирог». Нервный смешок над тем, что пора бы его переименовать, душит плохое предчувствие.
– Ты палку не перегибай.
– Кира? Ты еще в университете? Нужно поговорить.
У нее пересыхает в горле. Она слышит собственный голос на громкой связи.
– Я думаю, ты все поймешь, только вспомни, пожалуйста.
«Рекламную свалку», как зовут ее студенты, заражают красные буквы, словно новостной эфир захватили террористы. Бегущие строки, что без опозданий неслись по кольцевой, синхронно сходят с путей. Каждая вывеска и каждое табло повторяют нашептанное программой.
Первые – адреса. Будто кто-то взломал университетскую базу данных, но с настоящими улицами и номерами квартир, а не теми, что пишут в надежде, что никто никогда не проверит.
Второго общежития, толмачевской высотки, дом Дины в братской республике, Микин – на Чистых, гнездо Совушкиных и даже красновской съемной квартиры, куда она переехала недели две назад.
Лисовой пятиэтажки.
Не дожидаясь ответа, Кошкина сбрасывает звонок. Но насладиться моментом, возвращенной властью, ей дают считанные секунды.
Стену копицентра заполняют случайные нагромождения слов. Будто Риман выпотрошил толковый словарь. Со злым умыслом или по случайности, просчитанной до планковских величин, он крутит никем не оплаченную рекламу до тех пор, пока Кошкина, как преподаватель с кафедры конспирологии, не начинает видеть в явной бессмыслице причинно-следственную связь.
– Ребят, ума не приложу, как вы можете работать на этого психопата.
ПЕРСИКОВОЕ МАСЛО. НЕИСПРАВНЫЕ ТОРМОЗА. САЛАТ С ГРЕЦКИМ ОРЕХОМ. КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ. ПЕРЕДОЗИРОВКА. УТЕЧКА ГАЗА. РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ КАБИНЫ ПИЛОТА.
Исчерпав потенциал русского языка, Риман обращается к любимым цифрам. Буквы сменяются малопонятным шифром. В других обстоятельствах Кошкина бы приняла числовую кашу за технические неполадки, профилактическую перезагрузку системы. Но ледяных муравьев не так легко обмануть. Бесконечная цепочка единиц и нулей похожа на выставленный счет. Колотится сердце – тарелочным телеграфом гулко стучит в висках, в горле.
Она заставляет себя не придумывать им объяснения, не искать совпадений, не думать. Но мысли только набирают обороты. Ей видятся номера телефонов и паспортов, страховые полисы, водительские удостоверения и банковские счета. Все на свете пароли, оцифрованный генетический код.
Это может быть бессмысленной последовательностью цифр и абсолютно чем угодно.
– Твои фокусы действуют, потому что я ни черта не понимаю.
На протяжении всей жизни каждое ее слово, каждое действие утрамбовывалось в блок памяти, переваривалось в процессорах, использовалось по одной лишь прихоти чего-то нечеловеческого, всезнающего и в определенной степени всемогущего.
Ее папа бы по-философски обозвал этот ужас «экзистенциальным». Только сейчас Кошкиной меньше всего хочется затащить Римана в лабораторию под увеличительное стекло. Скорее, расщепить его на атомы, бросить в жерло вулкана.
Пока ей угрожала наружная реклама, слепя светодиодами, незримый пользователь буква за буквой стирала имя контакта, а затем – номер, который она, в отличие от Красновой, не знала наизусть.
Замахнувшись, она всерьез не думает бросать телефон. Так – отвлекающий маневр, пока мозг мобилизует идиотские идеи.
Двухметрового «муравья» слева спровоцировать легче, чем его близнеца. Первое, что по-настоящему роднит туристов с южнинскими отморозками, это редкая чувствительность к нарушению стайной иерархии. Он подается вперед, должно быть, не ожидая ответной реакции.
Срабатывает давно забытый дворовой рефлекс.
Но раньше, чем кулак успевает приблизиться к левому «муравью», Кошкина видит перед лицом по-обезьяньи длинную ладонь, будто сомкнутую для щелчка.
А потом ее глаза застилает кровью.