23
Наивные мечты прогулять занятие и выспаться развеялись при входе во второе общежитие. По коридорам из комнаты в комнату несется эхо сигнального тарелочного звона. На ее расспросы соседи то ли в шутку, то ли всерьез отвечают, мол, иностранная студентка решила устроить акт самосожжения в знак протеста университетским нововведениям.
Подозрения окончательно рассеял голос комендантши. Иерихонской трубой он грохочет на всех четырех этажах одновременно, заглушая кастрюльно-тарелочный телеграф. Угрожать выселением и физической расправой за несогласованное с деканатом мероприятие она могла на нескольких языках, но ее любимый – язык психологического насилия. Об огнетушителе вспоминают в последнюю очередь, когда кто-то падает в обморок, а на кухне с задержкой голосит пожарная сигнализация.
За дверью второй комнаты слышны родные вопли Совушкиной и неожиданно – ворчание Толмачевой и взволнованный голос Мики, которые к этому времени должны быть на конспирологии. Зайдя внутрь, Кошкина наслаждается тишиной считанные секунды, пока на нее не бросаются с удушающими объятьями, а крики становятся только громче.
– Явилась!
– Где ты была?
– Мы уже думали, тебя рептилоиды похитили.
За спинами девочек она различает знакомую фигуру. Грустный, пахнущий чипсами круг.
– Привет.
В центре комнаты на стуле, повесив голову, как арестант на допросе, сидит старший оператор по бронированию путевок. В пиджаке и рубашке, что хоть как-то придавали форму его мягким тестообразным формам, он напоминает отличника на выпускном, тоскливо-трезвого. На столе меж бумажных журавлей, которыми заняты все четыре кровати, лежит букет красных роз в снежной росе и пачка «Рафаэлло».
– У меня телефон разрядился, не могла никому позвонить. – Кошкина аккуратно сдвигает в сторону птичье братство на своей кровати. – Я была у родственников.
Взгляд Совушкиной обещает ей все адские муки, когда не останется свидетелей.
– С каких пор у тебя здесь родственники?
– Это со стороны дедушки, родители просили навестить. А где Дина?
– Не напоминай про нее! Впустила сюда этого, – Совушкина даже не оглянулась на Стаса, только брезгливо повела плечами, – а сама пошла листовки раздавать. Боится возвращаться и правильно делает.
– Ничего не понимаю. Какие листовки? Почему вы не на учебе?
После неуверенного кивка гостя Мика открывает пачку конфет. Привычка заедать стресс чаще выливается в стенания о предательской молнии на джинсах, но в этот раз заполняет вторую комнату примирительным хрустом.
– Во-первых, Дина написала утром, типа с нами ты или нет, потому что ты не пришла ночевать. Во-вторых, вечером в группе старост такой вой поднялся, что даже замдекана соизволила сразу ответить. Короче, завтра у всех курсов итоговая аттестация. Говорят, будут тесты. Что, зачем и почему никто не знает, как обычно. Дина вон пошла по этажам подписи собирать за цивильное проведение экзаменов.
Толмачева забирает у старосты половинку конфеты без миндаля. Из-за аллергии (святая троица – цитрусовые, орехи, пыльца) в машине у нее всегда лежит наготове шприц с эпинефрином, но на учебе и в общаге нужна особая предосторожность.
– Делать ей нечего. В деканате этой бумажкой подотрутся только.
– Она и против введения шестидневки петицию писала. – Кошкина отгоняет тревожные мысли о совпадениях. – И когда девятичасовые циклы ввели.
Ее мозг уже вторые сутки работает на автопилоте. Среди воспоминаний, пропитанных клюквенной настойкой, и мрачных картин о восстании одержимых порядком машин не остается места переживаниям за средний балл.
Теперь перспектива вернуться домой с неоконченным высшим из-за спонтанной аттестации, выдуманной МУДНО ради выручки с летних семестров, почему-то смешит ее до колик.
– Ну-ка дыхни, Кошкина.
Она уклоняется от подскочившей соседки (среди ее бесчисленных пороков числится еще и нюх собаки-ищейки), но не удерживает равновесия и заваливается на пол.
– Вчера что, опять был какой-то ваш арктический праздник?
– Типа того.
День взятия Заячьего леса. Запоздалое межвселеннское празднование юбилея основания южнинского НИИ. Не слишком торжественное объединение семей, разделенных межмировыми перемещениями.
Стук в дверь приглаживает громкость споров на несколько децибел.
Во вторую комнату, где атмосфера и без того накалена до предела, заглядывает Саша Совушкин. Всеобщее напряжение вмиг подскакивает до уровня линии электропередач. По крайней мере, взгляд Толмачевой мечет молнии.
– Всем привет, – будто обжегшись, как нечисть, ступившая на соляной круг, он не торопится за порог. Приглашения зайти он не дожидается даже от родной сестры. – Если кого-то интересует, сегодня в полночь физфак устраивает «королевскую ночь» плоскоземельщикам в четвертой общаге. С нами еще математики и астрономы, кстати.
Едва заземлившись, Кошкина слабо приподнимает голову. В последний раз эти факультеты объединялись четыре года назад на посвящении в студенты. Главным испытанием вечера по традиции был разгромный отзыв на сайте университета, а приз зрительских симпатий забрал смельчак, который первым получил устное предупреждение от замдекана.
– Будете мазать фриков зубной пастой?
– Это ответка за то, что выжили космологов.
– В смысле выжили?
Воодушевленный, Совушкин слегка подается вперед, но, взвесив риски, лишь топчется на месте.
– Теперь у нас в универе есть факультет плоской земли, представляешь? На вашем месте, я бы задумался. Сначала это, потом нумерологи подсидят математиков, астрологи – астрономов, гомеопаты – врачей. Так и физфак прикроют рано или поздно. Короче, захотите присоединиться – сбор в нашей комнате за полчаса.
Когда дверь закрывается, все поддаются какой-то необъяснимой суете. Так плохие новости от деканата всегда и ненадолго возбуждают в студентах фантомный всплеск активности. Мика сметает в пустую коробку фантики и кокосовую стружку со стола, Толмачева звонит кому-то, а Совушкиной срочно потребовалась плойка для волос, которую неделю назад она одолжила шестой комнате в обмен на утюжок с тефлоновым покрытием.
Надеясь урвать хотя бы полчаса сна, Кошкина забирается на кровать лицом в подушку, как выброшенный на берег тюлень. В голове страшно гудит рой несмолкающих арктических пчел. Мысли наслаиваются друг на друга, словно пласты снега на широкие еловые лапы, пока кто-то, шутки ради, не призовет снежный душ.
– Кира?
Голос старшего оператора по бронированию она слышит будто сквозь вату и никак не шедший сон.
– Ау?
– Почему все так?
– Нашел, кого спросить. – Протяжный судорожный вздох человека, готового перекинуться через оконную раму. Она со скрипом поворачивается к двери в позиции активного слушания. – Некоторые говорят, что наши желания это эволюционный выхлоп биологических алгоритмов, и все мы следуем предписанному коду. Хотя, как по мне, то, что ты так втрескался в Совушкину это никакая не судьба. То есть ты переболеешь, Стас. Относись к этому как к простуде.
Грустные плечи под пиджаком на размер больше грустнеют еще сильней.
– У тебя это получалось? Переболеть?
Кошкина садится на кровати. Теперь ей точно не заснуть.
– Туше. – Она расправляет помятое крыло бумажного журавля под рукой. – Как выяснилось, я даже не пыталась.
– Со мной никогда такого не было. Нет, в школе была одноклассница, но это другое, ребячество совсем.
Во вторую комнату возвращается плойка и Совушкина. Помимо острого нюха на перегар, она обладает тончайшим чутьем на упоминание собственной персоны в любом обсуждении. Глаза стреляют на поражение, волосы накручены в фирменные золотые волны.
Этого Стасик вынести не мог.
– Диана, ты совершенство, которое я не способен ни вынести, ни заслужить. Но твоя красота злая, холодная. Ты не излучаешь, а поглощаешь свет, но все равно ослепляешь.
Даже Совушкина не находит, чем ответить. Воздух искрит после несвоевременного и сбивчивого, но поразительного в своей искренности признания. В протяжной неловкой паузе Кошкина не знает, куда себя деть, а «незаслуженное совершенство», приходит в себя быстрее всех и устраивается в журавлином гнезде с двумя набитыми под завязку косметичками. Старший оператор не моргая любуется тем, как она подводит брови карандашом.
Во вторую комнату возвращаются разговоры – сначала Алиса и Мика, затем Дина с четвертью необходимых подписей, и маленький Дианыч, гостивший у соседок – магия рассеивается, как кисель, разведенный до гомеопатической концентрации.
Кошкина повторяет Дине ту же полуправду об островной родне. Та слушает рассеянно, пересчитывая фамилии и закорючки на листе, промасленном отпечатками сомневающихся.
– Там Любовь Семеновна на вахте сказала, тебя два мужика каких-то спрашивали, она их прогнала, но я больше им всем на слово не верю после истории с твоим отчислением. Вы тоже едете в универ?
Воображение рисует апокалиптическую картину сражения вахтерши с двумя межмировыми туристами. Вся мощь квантового превосходства Римана против одной работающей пенсионерки на страже второго общежития и свободной воли.
– Мы не ходим на собрания со свободным посещением. – Мика смотрит, как Стас механически, будто сломанная заводная игрушка, учит Дианыча складывать бумажных лебедей, а затем вопросительно – на Кошкину. Староста пока не разобралась со своим отношением к старшему оператору, поэтому ограничивается безотносительными формами вежливости. – Все поедут?
– Думаю, да.
Толмачева оборачивает использованный стик в салфетку и прячет в карман.
– В мою машину поместятся только четверо, не считая меня и ребенка. – Электронная сигарета со щелчком возвращается в золотистый чехол. – Багажник занят. Если не вместитесь, я не виновата, что чей-то желтый гроб на колесах отправили на штрафстоянку.
Недвусмысленный намек остается без ответа. Совушкиной, разжалованной в пешеходы за парковку на велодорожке, нечем крыть. Через такие же суетливые сорок минут сборов, дележки карандаша для бровей и наушников они ускользают от комендантши, штрафовавшей комнаты за каждого неучтенного (без шоколада и коньяка) гостя, и утрамбовываются в «жука».
Вжавшись в дверцу с вертлявым Дианычем на коленях, Кошкина ностальгирует по просторному салону снегохода.
Переднее место отвоевала Совушкина, точнее Стас уступил его беспрекословно, а остальные по опыту не стали связываться с взвинченной матерью-одиночкой. Оба оператора сидели плечом к плечу, как в офисе «73-й параллели». Мика и Дина на каждом светофоре спорили, чья очередь сидеть у другой на коленях.
Во всех патрульных машинах и камерах на перекрестках Толмачевой мерещились хитроумные тепловизоры, что просчитывают количество людей в салоне, дабы отправить ей очередное «письмо счастья». Припарковавшись в жилом дворе за две улицы от универа, она в третий раз за утро заряжает электронную сигарету и снимает на телефон, как пассажиры вываливаются из «жука», будто труппа цирковых клоунов.
Альма-матер встречает их пугающе-радушно. Истоптанная в прошлом веке ковровая дорожка расстелена на крыльце. Крякающими объявлениями на низких частотах студентов приветствует громкоговоритель в руках причесанного на праздничный манер первого заместителя проректора. Мусорные баки закрыты баннером с рекламой университета, оставив старшекурсников-остряков в догадках – считать это пост-иронией или мета-иронией.
В вестибюле впервые на коллективной памяти отключены турникеты. Цербер тоскует от безделья и провожает толпы одним скрежетом зубов. Но спонтанные заторы образуются сами по себе, без посторонней помощи.
Всему виной фуршет. Четыре парты, соединенные в один стол под фруктово-овощной клеенкой, заставлены закусками, выпечкой и соками в тетрапакетах. Первокурсники сметают все без разбора, старшие же осторожно принюхиваются, как бывалые лабораторные мыши кружат вокруг ядовитых лакомств.
Старший оператор по бронированию первым тянется к подозрительно аккуратному бутерброду на шпажке.
– Вы не голодные?
– Не ешь это, Стас. Ловушка захлопнется, и ты останешься тут навеки.
Мика приглядывается к длинной шеренге из домашней сдобы.
– Жаль, Ира этого не видит. Вот она бы себе сумку набила.
– Все-таки выглядит аппетитно. – Совушкина хватает сыновью руку в сантиметрах от кекса с изюмом и первой откусывает кусочек. – Мелкого накормила, а сама позавтракать не успела.
– Да ладно вам, может быть, администрация хочет порадовать нас, умаслить перед собранием.
– МУДНО и радость это две несовместимые вещи, Дин. Тут явно какой-то подвох.
Кошкина с опаской наблюдает, как взрослые Гензель и Гретель тут и там бросаются на ведьмовские сладости. В гелиевых шариках и широких улыбках администрации универа, что провожают студентов в лекционку, ей видится чудовищный оскал, зубастая пасть, которая вот-вот захлопнется. Она вспоминает слова Саши Совушкина, отчего девиз на каждом плакате кажется зловещей издевкой.
«Служа истине».
– Кира, можно, я пойду? – Стас впопыхах вытирает рот от сахарной пудры. – А то в офисе ни одного оператора. Мне Мария Григорьевна уже дважды звонила.
– Что ты у меня отпрашиваешься-то. Иди, я после собрания приеду.
Так и не набравшись духу попрощаться с Совушкиной лично, он издалека любуется тем, как та подначивает Женька выпросить у ответственного за фуршет кексы с изюмом из закромов.
– Слушай, Стас, а Маша не говорила как в офисе обстановка? Михаил Александрович уже пришел?
Кошкиной редко удается подобрать слова, когда нельзя спросить напрямую.
– Вроде нормально все, она ничего такого не сказала. А что? Передать что-нибудь? – Голос старшего оператора опускается на частоту обмена корпоративными секретами. – Он тебе ничего не говорил?
Приподнятую бровь сводит судорогой.
– Михаил Александрович? О чем?
– Иру я спросить не могу, она сразу догадается. Ты же меня не выдашь? Я честно не хотел, вернее, не думал, но отказать никак не мог.
Чистосердечное раскаянье в глазах раздавленного жестоким чувством Бэмби озаряет Кошкину догадкой. Хронологический паззл выстраивается совсем не так, как ей представлялось двенадцать часов назад.
– От тебя я такого не ожидала, Стас. Она что, пытала тебя?
– Прости, пожалуйста, я честно не хотел. Это и не моя идея была.
– Конечно, не твоя. Как ты мог стащить таблетки, даже не зная, от чего они и для чего?
– Я часто слышал, как Ира называет их «универсальными колесами». Михаил Александрович говорил, будто это обычное снотворное. Когда Диана впервые написала мне, она спросила, есть ли у меня что. А что у меня может быть? Я хотел ей хоть в чем-то пригодиться. Когда вы приезжали за пивом, она тоже немного забрала.
Могла ли она собственноручно скормить Алисе римановский концентрат послушания? Могла ли одна колыбельная Совушкиной так излечить ее, что Толмачева до этого дня почти не вспоминала о существовании Саши?
– Стас, лучше не попадайся мне на глаза.
Она спешит за девочками. Подхваченные людским течением в лекционку, они выглядывают друг друга в толпе, что ударяется о перила лестницы и цепляется за острые углы на поворотах. Перед самыми дверьми актового зала на втором этаже в положении крепостного швейцара застыл физрук, в мирное время принимавший взятки портвейном и спортинвентарем. Там же Толмачева подначивает их сходить с ней в дамскую комнату.
Обе Ди и Женя не сворачивают с курса: одна боится пропустить важные новости и пятиминутку народных волеизъявлений, а другая не хочет, чтобы сын подхватил чуму, схватившись за дверную ручку.
Саша Совушкин как-то спросил Кошкину, почему его одногруппницы ходят в туалет по трое-четверо, экстраполируя свое меткое наблюдение на весь женский род. В МУДНО это не просто блажь и не одна дань многовековой традиции женской взаимовыручки, а первейшая необходимость. Одной невозможно удержать дверцу незапирающейся кабинки, сумку или рюкзак и одновременно балансировать на сколоченной криворуким плотником лесенке в три дощечки. Как и вылезти из окна в попытке бегства.
К тому же вместе гораздо легче справляться с экзистенциальным ужасом.
– Как я и предполагала, – Мика держит телефон в руках, пока все ее карманы заняты толмачевскими вещами, – никто ничего ради нас не отменит. Деканы несут очередной бред, типа нужно придерживаться новых веяний, идти в ногу со временем и так далее. Про факультет плоской земли, правда. По ходу, хотят проскочить с этой аттестацией, пока министерство образования не прочухало про весь этот беспредел.
В женском туалете не протолкнуться. Предположив, что соки на фуршете разводили мочегонными, они ждут Алису у доски объявлений.
Кошкина, занятая мыслями о чем угодно, кроме грядущей аттестации, озвучивает неутешительные выводы, отзеркаленные в голове старосты.
– В общем, на собрание можно не идти. Дина опять расстроится, что подписи зря собирала.
Через несколько минут к ним возвращается Толмачева с выражением лица человека, на которого снизошло духовное откровение.
– Вы сейчас охренеете.
– Обычно с такими заявлениями из туалета одна Краснова выходит. Но я дома пообедала, так что предупреждай.
Кошкина сбрасывает звонок от менеджера Машеньки. Предчувствие голосит на высоте ультразвука. Алиса же отводит их в сторону и проговаривает быстро, почти шепотом.
– Там есть туалетная бумага. И влажное мыло. И бумажные полотенца для рук.
– Очень смешно.
– Гонишь.
– Да я вам клянусь!
Они несутся внутрь, расталкивая очередь утроенным «только посмотреть». Уверовать им помогают работницы кафедры альтернативной медицины, растаскивающие рулоны туалетной бумаги на сувениры или на продажу. Когда свидетели чудес МУДНО добираются до смесителей, и в раковины с благодатным шипением льется горячая вода, всех в женском туалете охватывает настоящий религиозный экстаз.
Повидавшая на своем веку старушка-уборщица, протирая окна мыльной водой, нарочно или одержимая местным демоном антисанитарии, грязной тряпкой выводит на запотевшем стекле «SOS».
В коридоре Мика хватает Кошкину за запястье, обрушив лавину воспоминаний. Они раскручиваются со скоростью блесны в папином любимом спиннинге и прожигают до костей.
– Ты куда?
– На работу срочно вызывают. Приезжайте вечером в общагу, подготовимся вместе к этой аттестации.
– Если тесты найдут. Слушай, может, не пойдешь сегодня? Мне это все не нравится. Я впервые за четыре года такое вижу.
– Надеюсь, хоть это не связано с тем, что я сдала экзамен по философии.
Обернув старостиным шарфом капюшон пуховика, как в далеком островном детстве, Кошкина ловит попутку и отказывает всем таксистам, у кого есть GPS-навигатор. Даже в кнопочном телефоне водителя «пятерки» ей мерещится всеведущий Риман. Из заклеенного скотчем окна поддувает, в салоне ощутимо пахнет луком, но сообщения-призывы поторопиться в чате «73-й параллели» здесь читаются поспокойней.
Дорога до офиса пролегает через очереди клиентов, которые с лестницы источают невыветриваемый дух претензий. Кого-то узнать не составляет труда даже со спины и с закрытыми глазами, но ее вычисляют первой, провожая странными шепотками и взглядами.
Раньше они заискивали, просили и сыпали обещаниями. Сейчас же Кошкина физически чувствует – если один прервет молчание, эта толпа с легкостью разорвет ее на части.
За ультрамариновой дверью она первым делом высматривает признаки жизни за морскими занавесками, но внимание перехватывает инициативная кучка клиентов за овальным столом. У каждого по аккуратной стопке из написанных вручную листов. Образец официальной жалобы она различает даже за два метра.
– Вот она! Ишь чего удумала, этот номер не пройдет.
– Знал я одну Киру в молодости, та еще шлендра была.
– Небось, на стороне за взятки эти путевки открывала, а тут сидела и глазами хлопала, будто программа во всем виновата.
Кошкина не успевает даже снять шарф, как приходится уклоняться от первого летящего в нее степлера.
На передовой Захар Петрович вырывает из рук агрессивной клиентки увесистый органайзер. Рядом с ним Машенька сметает в полку скрепки, карандаши и прочую безобидную на первый взгляд офисную канцелярию.
– Женщина, не успокоитесь – я вызову полицию.
– Вызывайте, заодно заявление на нее напишу. За мошенничество в особо крупных.
– Кошкина, ты там Михсаныча по дороге не встретила? – Краснова, само спокойствие и безмятежность, пилит ногти за своим столом. – Отпроситься пораньше хотела. Как там собрание, кстати?
– Аттестация завтра. Две тысячи вопросов, которых ни у кого нет. А что здесь происходит?
Стрекозьи глаза округляются в совиные.
– Да они совсем страх потеряли. Где я за день микронаушники по дешевке найду? А, тут поехавшие решили тебя крайней сделать. У Стасика народный кредит доверия побольше оказался.
Инициативную группу выставляют за порог только угрозами предать их вечной анафеме. В обманчивом перемирии между «73-й параллелью» и очередью за ультрамариновой дверью Кошкина возвращает Машеньке вчерашний долг под укоризненный взгляд стрекозьих глаз. Краснова должна всем и каждому, начиная от Толмачевой и заканчивая техничкой теть Зиной, но при том всегда находит деньги на лечение подъездных котов и передержку бездомных дворняг. Когда кто-то в ее присутствии расплачивается по счетам, она принимает это на личный счет.
Под будничные жалобы на таксистов, пробки и хронический недосып Кошкина так и не услышала толкового объяснения тому, что сегодня именно она оказалась в немилости перед их ветреной клиентурой, чьи симпатии меняются чаще городской погоды в межсезонье. Честней прочих оказывается анимированный белый медведь.
После четвертой или пятой попытки авторизоваться он так же безапелляционно выдает «ошибку доступа».
– Я должна поверить, что это баг программы?
– Вадика с утра ждем, чтобы твой комп посмотрел, пока можешь мне с бумагами помочь.
В «73-ю параллель» возвращается Михсаныч-Лис, а с ним необъяснимое ощущение неловкости, от которого Кошкиной никак не спрятаться и не отмахнуться. Краем глаза она следит за тем, как с металлическим скрежетом надуваются и спадают полиэтиленовые кальмары. Минуту, когда его не скрывал щит занавесочной морской живности, выглядел он как человек после распитой на двоих бутылки клюквенной настойки и суток без сна.
Как она сама.
Чтобы отвлечься Кошкина вместе с Машенькой просматривает скучнейшие официальные документы, разрешения и лицензии. Под деятельный шорох бумаг и стук клавиш в офис заглядывает пожилая клиентка с кульком песочного печенья. Божий одуванчик, взращенный на благодатной почве рухнувшей коммунистической идеологии и дремучих суеверий.
– Сынок, прочти-ка, у меня глаза слабые. В телевизоре просили записать. А как мне Андрюше Малахову не помочь. Угощайтесь, девочки.
Стас, будучи человеком безотказным и вдобавок воспитанным такой же бабушкой, бросает все дела и прочищает горло. Коллектив сразу подсаживается ближе в предвкушении веселья. На кухне уже ставят чай к печенью.
– «Туристическое агентство «Семью третья параллель», младшему оператору по бронированию путевок, Кире Платоновне Ложкиной».
Но повеселиться никто не успел. Морские занавески с явным неудовольствием разъехались, выпустив Михсаныча-Лиса в мир, пропахший столовскими беляшами и быстрорастворимым кофе. Со всей несвойственной ему елейностью он уговаривает старушку отдать записку и от имени всего коллектива благодарит ее духовного наставника.
– Приходите в следующий раз, мы примем вас без очереди. – Он сминает записку и кладет в карман пиджака. – Кира Платоновна, можно поговорить с вами наедине?
Краснова машет ей пилочкой вслед.
– Только не увольняйте Кошкину, это все злые наветы.
За ультрамариновой дверью они молча идут в курилку. В коридоре начальнику «73-й параллели» советуют в качестве дисциплинарного взыскания обратиться к старым добрым традициям линчевания.
Среди очереди недовольных и озлобленных ее взгляд выхватывает знакомый силуэт, похожий на гору сваленной одежды. Нижняя пуговица дорогого пиджака держится из последних сил. На запястье те же «Ролексы» слепят бюджетников золотыми бликами. Рядом в ужасе озирается по сторонам молодой помощник, окутанный дымом вейпа со вкусом сахарной ваты.
Прикрыв лицо рукой, Кошкина подталкивает Михсаныча-Лиса вперед.
– Куда ты так торопишься?
– Не оглядывайся, иначе он проберется и к тебе в спальню.
– Что?
– Потом объясню.
Прежде курилка на этаже пустовала в первой половине дня, пока послеобеденные офисы не заняли продавцы БАДов и идеологи здорового образа жизни. Кошкина садится на скамейку и рефлекторно достает из кармана зажигалку с новой пачкой, купленной по дороге в общагу. Только надкусив второй фильтр, она поднимает глаза на сгусток молчания в черных солнцезащитных очках.
– Мы же не в универе. Тут можно. Меня только что чуть не убили, имею право.
– Когда ты начала курить? На первом курсе?
Она в раздумьях щелкает колесиком зажигалки. Выцарапанные надписи мелким шрифтом, нечитаемые любовные послания и угрозы на стенах напоминают ей о тесных туалетных кабинках в школе №2 и «говорящих стенах» на подходах к НИИ.
– В первый раз в школе еще попробовала. Пацаны же за гаражами курили, но тогда меня как-то не впечатлило. А в МУДНО прям второе дыхание открылось.
– На острове приличные сигареты еще надо было постараться найти.
Кошкина протягивает ему раскрытую пачку.
– Нет, спасибо. Как сюда вернулся, будто отрезало. – Он в ответ протягивает ей написанный от руки телеинструктаж. – Это его обычный трюк.
– «Убедительно просим вас посетить фестиваль прикладного искусства коренных народов Арктики в поселке Диксон-11»? На кого это рассчитано? Убедительно просим. Дожили, мне угрожает программа. Да еще и устами кумира всех пенсионерок.
– В глазах наших клиентов это достаточное основание для расправы. Лучше езжай в общежитие, выспись. Кто знает, что взбредет в голову остальным.
– Хочет, чтобы я вернулась на остров. Что он может мне сделать? Это в твоем мире он царь и бог, а здесь у него только двое чудиков и Клавдия Никитична.
В офисе разделять Михаила Александровича и Лиса куда сложней, чем в универе, чем на кухне другой пятиэтажки. Четырехлетнее отсутствие или козни сверхсильного искусственного интеллекта, но в том, что она больше не понимает его с полуслова, некого винить, кроме присутствующих в курилке. Жесты, взгляды, лишние и неслучайные паузы – будто в книге, прочитанной от корки до корки сотню раз, перемешали все слова.
– Я рассказывал про его топорные, буквальные методы решения проблем. Чем дольше здесь накапливаются ошибки, причинно-следственные аномалии и прочие «странности», тем больше у него поводов пуститься во все тяжкие.
– Здесь? Я думала, всякая дичь происходит на одном Южном. Поэтому мы никого туда не пускаем.
– Что-то изменилось после Нового года. Раз решил действовать напрямую, значит, не может разобраться с этим старыми методами.
– Нет, вся эта хтонь полезла еще раньше. Стоило догадаться, что курс горшечного дела это зло из другого мира. – Совсем некстати ей вспоминается первая вечеринка после каникул. Как Алиса задыхалась от ужаса, как Мика шепотом спрашивала о признании на Лоховском, будто его не слышала. – Хотя после Нового года что-то произошло с моей подругой. Родители, Карлуша, бабушки с Юлькой не помнили тебя, а она помнила то, чего не было. Или было где-то еще.
Кошкина не упоминает Совушкиного очередного, Стаса и таблетки. Полка, куда со вчерашнего вечера она откладывает разговоры «на потом», уже закрывается со скрипом.
– Иван Петрович говорил: «сверяйте свои воспоминания, пока вам не внушили чужие». Или пока есть с кем их сверять.
– Насколько я помню, его цель – спасение человечества. Как-то это не женится с уничтожением неверных или тех, кто не вписывается в его планы.
– Проще выкорчевать сорняк, чем потерять весь урожай. Это его одиннадцатая попытка. – Он комкает тетрадный листок до нечитаемого состояния. – В других обстоятельствах я бы не стал ему мешать. Понимая все возможные последствия.
Она тушит сигарету. Должно быть, от тяжести его полки вот-вот рухнет весь шкаф.
– Конечно. Ведь ты здесь ничем не рискуешь, тебе не за кого бояться. Когда он в миллионный раз сказал тебе исчезнуть, ты исчез. Что в этот раз изменилось-то. – Кашель забытого в углу пуховика пугает ее до икоты. – Вадик, твою мать! И давно ты тут сидишь? Ладно, какая теперь разница. Пойду в свое сорнячье общежитие.
Похожий на размороженную синтепоновую гусеницу сисадмин «73-й параллели» быстрее обычного приходит в себя и первым выползает из курилки в поисках нового послеобеденного убежища. Кошкина выходит следом, так хлопнув дверью, что навострившая уши очередь на другом конце коридора невольно втягивает голову в плечи. В офисе, замотав лицо Микиным шарфом по самые глаза, она быстро собирает вещи и клятвенно заверяет Краснову, что ее не уволили.
Когда очередь покорно расступается перед депутатской корочкой, Кошкина садится в автобус до второго общежития.
Во второй комнате, прежде чем наконец-то забыться во сне, она заклеивает веб-камеру Совушкиного ноутбука и отключает телефон.