22
Сон №4
«Дискотека отменяется в связи с наступлением эры Огненного Козодоя».
Она перечитывает запись на тетрадном листе, приклеенном к двери второй комнаты. От запаха острого карри с третьего этажа чешутся глаза, и стонет желудок. Во втором общежитии, когда кто-то готовит на кухне, то всегда с расчетом на заблудшего обжору, а если устраивают вечеринку, то не удивляются случайным гостям.
– Ну вот, не судьба.
Чья-то шутка на двустороннем скотче всерьез расстраивает женщину в мокрых сланцах на босу ногу. Неожиданное воплощение байки об отчисленном студенте, коротающем безрадостную вечность в стенах общежития МУДНО. В одном банном халате, обнимающем рыхлое распаренное тело, с разводами горчично-рыжей хны на шее. На одно плечо свисает сережка-макаронина, а другое царапает вареная куриная лапка.
Ей хочется подбодрить ее, хоть вид вареных птичьих когтей напрочь отбил аппетит.
– Будут еще дискотеки.
Исполненный тоски взгляд.
– Уже не будут.
Проводив незнакомку добрососедским молчанием, она заходит во вторую комнату и оказывается в редакции «Южного вестника». Запах жгучих приправ сменяет знакомый запах типографской краски и дешевых сигарет. Тех, что после первой же затяжки автоматически отправляли некоторых на учет материковому пульмонологу.
На ней родные треники и лента выпускницы 2014 года. За окном полярный день, а в кармане две картонные фишки с покемонами.
– Передумала?
Она медленно оборачивается, задержав дыхание, как в рентгеновском аппарате по команде лаборанта за стеклом. У найденыша, поднявшегося убрать бутылку из-под вина, не было ни единого шанса устоять на ногах.
Только в отличие от профилактических осмотров в краевой больнице она прижимается не к холодной металлической пластине, а к живому Лису из плоти и крови. Взбивая пальцами желтую солому, она закрывает глаза, пытаясь сморгнуть набежавшую соль.
В этот раз все будет по-другому, передает одна мысль другой, зажигаясь, как лампочки новогодней гирлянды.
– Что это с тобой? Ты же хотела рукопись Карлову прочесть.
Она качает головой. Прыжок и хватка голодного клеща истощили силы, но их с лихвой хватит на то, чтобы сжать лицо в ладонях, пересчитать шрамы, проверить на месте ли забытые ямки и бороздки. Сверить результаты наблюдений с предсказанием, опровергнуть ложную гипотезу. Приснившиеся ей четыре года, еще не прожитые полторы тысячи дней за маленьким скалистым островом в Карском море.
Голубые глаза озадаченно следят за ней, не зная, чего ждать.
– Да что с тобой сегодня.
Целуя его снова и снова, будто в отместку, она думает обо всех утраченных возможностях, о которых впредь не придется жалеть. Никто не скажет, «мы сделали все, что могли», не скурит горькое островное разнотравье в выброшенной листовке, не выбросит коробку из-под кровати. Не забудет.
Она не уедет с Южного. Будет чистить рыбу, считать матрицы в подсобках НИИ, учить островных раздолбаев законам двора и термодинамики.
Лента выпускника летит на пол. За театральный пиджак ей приходится побороться, не догадываясь, что главная битва впереди. В самый неподходящий момент, когда сопротивление рассудка почти сломлено, она попадает в капкан собственной водолазки. Холодные пальцы, расколдованные вином и сгущенкой, секунду назад плутали в хитросплетении крючков и петель, как вдруг замерли.
Еще один тяжелый вздох, который слышен ей сквозь время и мириады миров.
– Кира, так нельзя.
Сквозь белый трикотаж самый отчаянный налетчик в истории поселка не бросает попыток высвободить голову из узкого ворота.
– Очень даже можно. – Дважды чемпион в схватке за пуговицы рубашки отогревает ладони-ледышки в своих. – Ты не имеешь ни малейшей идеи, как нескоро представится такой шанс.
– И все-таки. Здесь не самое подходящее место.
– Действительно, лучше дома или на метеостанции. Или в гримерках ДК, как некоторые.
Они смеются. Тяготы старшего поколения южнинцев, стиснутых между молотом вечной мерзлоты и наковальней скученности да тесноты, всегда были поводом для шуток, пока не стали насущной заботой младших.
– Я тебе этого не говорил.
– Да уж как-то сама догадалась.
Лис спускает водолазку на законное место.
– Думаю, мы что-нибудь придумаем.
Она садится рядом, ужом обвивая его руку. Полярный день и застывшие стрелки настенных часов не оставили ни малейшей подсказки, сколько им отведено минут и секунд. В тот раз никто не следил за временем, а теперь оно явно не на их стороне.
– Только не уходи никуда. Останемся здесь до завтра. – Перед глазами оживают строчки из потрепанной столетней книжки с дедушкиным автографом. «Все, что существует, борется за то, чтобы существовать, но не все возможные вещи могут существовать потому, что не все они совозможные». – До послезавтра. Пока не выгонят или не умрем с голоду.
– Ты явно хватила лишнего. Хотя бы Карловы «Южные сказки» мы точно успеем прочесть.
Лис тянется за бесценной рукописью, даже не пытаясь выпутаться. Каждое его движение, спокойное, без всякой суеты и мельтешения она старается запомнить. Крепче, чем правила дифференцирования и знаки после запятой у постоянной Планка. Чем мобильный комендантши, который их заставили выучить наизусть, свято полагая, что в реанимации или следственном изоляторе о втором общежитии они вспомнят в первую очередь.
Она не поступит в МУДНО.
Сборник, прошитый толстой ниткой, сменяет ее на коленях найденыша. Те же белые страницы, нелюбовь к длинным абзацам и пространным описаниям, будто начиненные метафорами и смыслами деепричастные обороты умаляли первозданную красоту ненавистного автором острова.
Не поселится во второй комнате. Не будет отбиваться половником от Совушкиной на общажной кухне. Больше не поможет Дианычу собрать робота на дистанционном управлении.
Длинные пальцы скользят по строчкам, цепляясь за дорогие сердцу пейзажи и хлесткие портреты знакомых, зашифрованных в тридцати трех буквах. Они угадывают дни, расхожие поселковые сплетни и сказки прабабушки Аси. Соревнуются в том, кто найдет больше упоминаний Лиры, закованных подо льдом или пущенных по вешней воде, чтобы заметили с другого берега.
– А «золотые дни» считаются? – Лис ведет по очкам. Направляемый безошибочным чутьем, он временами бросал осторожный взгляд на неподвижные стрелки часов, словно боялся их разбудить. – Кажется, опечатка.
Не позовет Алису покурить однажды, чтобы следующие два года ждать ее везде, где придется. Не обнимет Мику на прощание, садясь в такси. Не проснется ночью от шорохов Дины, решившей перегладить все рубашки на свете. Не услышит ни одной шутки Красновой.
– У Карлуши? Не верю.
Она приглядывается к слову в конце редкого для «Южных сказок» диалога. Припоминание, неосязаемое дежавю, чуть слышно, но настойчиво скребется где-то в подкорке, выбегает в подъезд как кошка Сима, чтобы тут же проситься обратно.
«Ухо01».
– Может, палец соскользнул. Бывает.
– Ты же знаешь, он сначала пишет от руки, потом переписывает и уже потом на дедушкиной машинке печатает.
Потом она замечает знаки препинания, набранные прописью. «Точка», «запятая», «двоеточие». Там, где прежде были крошечные чернильные завитки, они множатся с каждой страницей, точно поднявшись против векового угнетения буквами.
– Кира?
Как дикая арктическая мартышка цепляется за последнюю арктическую пальму. Настолько крепко, что сбросить ее удастся, только если напалмом выжечь джунгли, она прижимается к Лису, вдыхая запах сгущенки и перечного шампуня.
– Я должна сказать тебе кое-что очень важное. – У ее отражения в голубых глазах на два-три сантиметра отросли волосы, и футболка старосты, подаренная ей вместе с теплыми носками и печеньем «орешки» на Новый Год. – Никогда, слышишь, никогда не сбривай волосы. Даже не стриги их.
Едва различимый и оглушительный в тишине, треск над их головами. Так тает кубик льда в бокале и щелкают языком, когда разговор заходит в тупик. Они одновременно смотрят на часы. Батарейка в них села пять или семь лет назад, еще до того, как Карлуша стал главным редактором, а «Южный вестник» – газетой, которую читают не только одни продавщицы в ларьках, когда за день не куплено ни одного выпуска.
Брошенные на произвол судьбы, оставленные в наследство тем, кому будет до них дело, часы впервые дали ход. Отряхнувшись от пыли, секундная стрелка бежит свой первый круг за много лет.
– Этого я обещать не могу. Но честно постараюсь.
Он целует ее в лоб. Как четыре года назад.
– Ты и тогда все знал. В прошлый раз. От начала до конца – все возможные исходы.
– Когда в условиях задачи появляется Кира Кошкина, невозможно определить вероятность предрешенного исхода.
Кто-то ломится в дверь. Удары о ветхую древесину сотрясают редакцию, как раскаты никем не услышанного грома.
Она торопливо перелистывает рукопись. Выхватывая тут и там слова вместо знаков, цифры вместо букв, бессильно сжимает растущую стопку листов в одной руке, пока к последней странице рассказы об ее странном холодном острове не превращаются в бесконечную вереницу нулей и единиц.
Столпотворение единиц и нулей пожирает строчку за строчкой, оставляя нетронутым одно предложение.
«Беги или стой на месте, Кира Кошкина».
В девять вечера на любимой скамейке, равноудаленной от новостей плохих и ужасных, подпалив фильтр, Кошкина выбрасывает вторую сигарету подряд. Зажигалка в руках ходит ходуном. Прикрыв глаза, чтобы не провалиться в очередной бредовый сон и не проснуться окончательно, она откидывается на жесткие деревянные перекладины с сигаретой в зубах и молится всем богам во всех вселенных, чтобы ей, наконец, удалось покурить.
Она слышит тихий треск и запах серы.
Открыв глаза, на конце искрящегося белого цилиндра она видит коробок спичек «Фреско» и растопыренную в самом радушном приветствии грязную пятерню.
– Макар Ильич, вы мой ангел-хранитель.
– Обращайся. – Он садится рядом, стыдливо пряча чекушку в карман чего-то, что когда-то давно было овечьим тулупом. – Ты чего здесь? Опять экзамены?
Кошкина смотрит на звездное небо, силясь разглядеть в нем похожий вечер три месяца назад, когда наибольшей из ее зол были Константиныч и диалектика Гегеля.
– Вот решила проветриться. День выдался сумасшедший.
– Бывает.
В повисшем молчании слышно, как за несколько улиц заливаются лаем собаки, и урчит желудок Макара Ильича. Для него появление Кошкиной на полночной скамейке давно стало звоночком, призывающим условный пищевой рефлекс.
– Извините, в этот раз у меня с собой ничего нет. – Ее желудок жалобно подвывает в унисон. Вместо обеда у нее была подушечка поделенной на группу полпачки жвачки со вкусом эвкалипта. – Даже забыла поесть. Столько всего случилось.
– Ты что-то сама не своя.
– Знаете, я думала, что все понимаю. Не совсем все, но сами принципы, как работают большие шестеренки. А теперь будто ничего не осталось. Даже рассказать никому не могу, потому что любой решит, что я спятила. И, скорее всего, будет прав.
Когда через пять-шесть улиц от универа она перешла на быстрый шаг – тут же, как облака контекстной рекламы, ее нагнали все пропущенные звонки и неотвеченные сообщения. От девочек в общаге, на Чистых и в заветренной толмачевской высотке. Пришлось врать, что задержали на работе, что вернется не раньше десяти, хотя, перед тем как свернуть на знакомую аллейку, она дважды обошла второе общежитие. Большим кругом, затем маленьким, чтобы убедиться, что никто не маячит под окнами, собирая, черт знает зачем, окурки.
Кажется, ей поверили. Или, по крайней мере, сделали вид, дали время перебеситься в одиночестве и приехать, когда сочтет нужным. Между ними действует своего рода джентельменское соглашение на экстренный случай. И Кошкина бы не раздумывая поймала попутку до Толмачевой или созвала всех в общагу на студенческий паек из пива и чипсов, если бы только знала, как об этом всем рассказать.
Потому что начать придется с подледной рыбалки одиннадцатилетней давности или с истории основания самого северного закрытого поселка, включая краткое содержание прабабушкиной книжицы, азы квантовой механики и все дикие истории ее детства, перевернутые с ног на голову за неполных два часа. А по безумной теории Михаила Александровича (она запинается даже в собственных мыслях) пленку следует отмотать к ее материковым предкам по дедушкиной линии, которые как-то пропустили рождение второго сына.
– Макар Ильич, вы слышали про теорию о мультивселенной? Типа мы живем в одном из множества множеств мыльных пузырей на пенной вечеринке.
– В мое время придерживались копенгагенской интерпретации. – На ее вскинутые брови он смущенно отмахивается. – Когда-то я работал ассистентом на кафедре математического факультета. Но это было давно и не правда.
– Вот и я говорю, это не укладывается в голове. Подобные теории нефальсифицируемы, их предсказания невозможно проверить. К тому же все во Вселенной стремится к упрощению. Мне дедушка всю жизнь это вдалбливал.
И ему тоже, проносится в голове Кошкиной на долю секунды.
В ее воспаленном мозгу, где мысли, как протоны в ускорителях НИИ, ежесекундно сталкиваются друг с другом на страшной скорости, Михаил Александрович по-прежнему ее начальник и препод, а Лиса четыре года назад Снежная королева забрала к себе, в место холоднее самой темной полярной ночи. Но, точно шайка голодных термитов, отголоски услышанного – то, что не смог бы нашептать ни один заговорщик, то, что знали они вдвоем – с жадностью обгладывали устойчивые, крепкие сваи ее когда-то уютного и понятного миропредставления.
Она как может отгоняет эти мысли, но они возвращаются с новой силой. Каждый раз, стоит лишь отвлечься от усиленного созерцания сигаретного фильтра.
– С другой стороны, всегда считал себя идеалистом. Если я еще здесь, значит, другие Макары Ильичи не нашли ночлега зимой или оголодали совсем. Значит, не помрем никогда, вот как считаю.
– Тогда кто из всех этих Макаров Ильичей настоящий Макар Ильич? Как множество кораблей Тесея во множестве Афин.
– Больше похоже на парадокс Рассела.
– Ну да, множество кораблей это не корабль, понятно. Но насколько это применимо к живым, думающим объектам? Я как-нибудь переварю идею почкующихся миров, но если сейчас на нас свалится еще одна Кира Кошкина, не знаю, сядет она с нами, подеремся мы или схлопнемся, как волновая функция.
– Знаешь, хоть я когда-то и был человеком науки, но вот от души отказаться не могу. Нутро человека всегда одно будет. В какой пузырь не загляни.
После третьей сигареты размякшие от никотина мысли закружили вокруг крыльца МУДНО и двух туристов, которые все еще кажутся Кошкиной не совсем людьми. За прошедший час и короткую неспокойную дрему она впервые вспомнила о них и почувствовала, как по коже маршируют мурашки, размером с легендарных арктических крыс.
– Макар Ильич, спасибо еще раз, мне пора идти.
Из принципа он не принимал от нее денег, в отличие от скромных студенческих перекусов, и Кошкина обещает себе, что если дотянет до утра, то обязательно купит ему обед с последней зарплаты.
Она набирает номер Красновой без какой-либо надежды, зная, что в это время у той онлайн-свидание с Ричи.
Но сегодня ей феерически везет.
– Ира, привет, у меня к тебе одна странная просьба, но прошу, не рассказывай никому. Просто забудь, что я звонила.
– Я заинтригована.
– Мне нужен адрес Михаила Александровича.
После мучительно-долгого молчания, где сдавленно кряхтело и мяукало, в трубку грянул хорошо знакомый трескучий крик голодной чайки. Кошкина терпеливо ждет его окончания, не обманываясь паузами, когда та набирала воздуха перед очередным взрывом смеха.
– Ты все?
– Подожди еще минутку. – Краснова заправляется спреем от ринита, вздыхая и ойкая, словно пробежала стометровку в своих ботфортах. – Кошкина, ты полна сюрпризов. Еще и на ночь глядя. Впрочем, я всегда подозревала.
Она ждет, пока стихнет вторая волна. У дороги вспоминает физкультурную разминку из школьных времен, чтобы хоть как-то сократить площадь обморожения.
– Так ты скинешь мне адрес?
– Ты же не пьяная, да? Мне Машка сказала, в офисе такой бардак был, что Михсаныч всех по домам отпустил. – В трубке слышен шум воды: это может быть как купание кота, так и попытка замаскировать третий приступ хохота. – А вообще, хочу поделиться житейской мудростью. Чтоб ты была в курсе.
– Ты без этого мне адрес не дашь?
– Дай мне насладиться моментом.
– Хорошо, что за мудрость.
– Надеюсь, ты знаешь, что если первый раз с кем-то на десять лет старше, то ребенок потом сразу стариком родится. Ну, как этот, Бенджамин Баттон.
Резонное замечание о том, что между ними всего семь лет разницы, Кошкина оставляет при себе.
– Надо было Захару Петровичу позвонить.
– У него-то адрес откуда. В офисе только одно доверенное лицо. – Краснова сбрасывает ей геолокацию сообщением. – Не, серьезно, Кошкина, зачем это тебе. Заявление свое по почте хочешь отправить?
– Давай попозже созвонимся, Ир.
В этот раз она с первой попытки ловит такси, да еще и везет дважды – в салоне «Мазды» ощутимо теплей, чем на улице. Растирая околевшие конечности, Кошкина судорожно пытается найти себе разумное оправдание. Останавливается на забытой куртке, ведь обязательно спохватится бабушка старшего оператора, и вновь себя накручивает.
Вдруг его не будет дома, вдруг все это ей приснилось, и она всего лишь температурит после беготни без верхней одежды в январе.
– «Недалеко» от универа, конечно. Тут минут сорок пешком.
Перед ничем не примечательной пятиэтажкой, так непохожей на ее дом, на дом бабушки с дедушкой на Южном, Кошкина набирает код домофона, надеясь, что никто не ответит. Она уже не чувствует ни холода, ни снега, сыпавшего под козырек подъезда.
В темный, пропахший сыростью предбанник ее пропускает такой же полночный курильщик в махровом халате поверх майки-алкоголички. Почтовый ящик нужной квартиры забит рекламными брошюрами и подгнивающими газетами. Кошкина ловит себя на мысли, что здесь никто не потребует ежемесячно сортировать «корреспонденцию», да и вряд ли кто-то присылает письма.
Краснова не написала этаж, но Кошкина, не глядя на номера квартир, знает – ей на пятый.
Здесь на лестничных площадках нет ни пепельниц-банок из-под кофе, ни лопат и лыж, на случай если снегом занесет первые два этажа. Одни детские коляски, да велосипеды. А люк на чердак и вовсе заварен. Ни единого шанса гигантским крысам и бабушкиным страшилкам.
Несколько минут Кошкина разглядывает нужную дверь. Ей снова хочется сделать ноги, но еще больше – столько всего узнать. Выходят окна во двор или на дорогу. Есть ли телевизор, который можно включать в любое время дня и ночи. Завел ли он собаку.
На стук никто не отзывается, но дверь не заперта. Набрав в грудь побольше воздуха, она заходит внутрь. Застыв в полутьме, вслушивается в тишину, которой точно не ждала. Сложней отмахнуться от назойливых мыслей о жене, троих детях и выводке бесполезной живности, вроде попугайчиков или рыбок, закрытых за дальней дверью, похоже, спальни.
В прихожей подозрения развеивает одно пальто на крючке, шапка, торчащая из кармана, и одна пара ботинок. Она медленно разувается, все вглядываясь в горящий на кухне свет. О том, что ближайший дверной проем ведет именно на кухню, подсказывает знакомый аромат травяного чая.
Как назло пустой желудок затягивает протяжную китовую песнь.
Бесшумно, не отрывая стоп от паркета, Кошкина скользит вперед, пока связанные бабушкой носки с медведями не заливает желтоватым светом.
В необжитой маленькой кухне ни цветов в горшках, ни сухих перчаток на батарее. Ближе и ближе к точке невозврата, она упивается каждой мелочью. Окна в старых тюлевых занавесках, заставленный машинами двор. Повсюду голые кости летних зеленых лап – везде, куда ни глянь. Над кружкой с гербом МУДНО еще вьется дымок.
За пустым столом Михаил Александрович, он же ее начальник и лучший преподаватель в истории МУДНО, он же найденный и потерянный в снежной пустыне Лис.
А в руках у него ружье.
Папины уроки выживания, как всегда, вспоминаются урывками.
– Я, наверное, завтра зайду.
– Стой, – он выглядит так, словно не спал последние четыре года, – что ты сделала?
– Мне Краснова адрес дала. Надо было заранее позвонить.
– Те двое у входа в университет. Что они тебе сказали? И что ты сделала?
Она не сводит глаз с двуствольного ружья, гадая, что хуже. Если перед ней потерявший рассудок начальник, или вернувшийся из многомировой бездны Лис. Последнего учил стрелять заядлый охотник Платон Вангорыч, который не промахнулся ни разу в жизни.
– Ничего не сказали, но на часах было написано: «беги или стой на месте, Кира Кошкина». Нет, просто «беги или стой на месте». Ну, я и побежала.
– Расскажи что-нибудь, что происходило в офисе, не знаю, в ноябре. Или раньше. То, что можешь знать только ты.
В иных обстоятельствах Кошкина только с минуту бы вспоминала, какое сегодня число.
– Когда я подменяла Краснову, в столовой через дорогу была очередь, и я взяла вам...тебе обед в кулинарии.
– В супермаркете? Я же просил ничего там не брать, они там сплошь из просрочки готовят!
– Говорю же, очередь была. – Даже этот нудеж теперь кажется ей знакомым до боли, но чтобы не превратить и без того странный визит в исповедь, она бередит воспоминания из кладовки, заколоченной четыре года назад. – Ладно, я помню Заячий лес. Тогда я порвала новые джинсы и не хотела возвращаться домой. Там был человек с тремя пальцами.
Под дулом ружья она вспоминает не разбитые коленки (летом с нее итак не сходила зеленка), а как осваивала велосипедные трюки на Лисьих сопках, и каким волшебным показался ей выросший из ниоткуда лес. И как найденыш, который первое время плутал в трехкомнатной квартире, без страха шел в густом ельнике.
– Когда мы вышли оттуда, я думала, папа тебя убьет.
– Я тоже так думал. Поэтому не выходил две недели из квартиры твоих бабушки и дедушки.
Кошкина прислоняется к дверному косяку. Ей уже давно не холодно, но по коже бежит мороз. Первоначальный план – сходу предъявить ультиматум, потребовать неопровержимых доказательств, вроде экспериментальных данных или, на худой конец, полулунных шрамов на спине после первой и последней попытки баб Даши лечить внуков банками, – трещит по швам.
Даже идея скормить ему килограмм персиков теперь не кажется столь блестящей.
– А еще я помню, как ты научил нас с палки запускать ракеты. Как запивал сгущенку чаем, как впервые напился с Карлушей и полез в ванну в пуховике. – Она думает об обоюдоострой силе голубых глаз, не способных ни соврать, ни обмануться. – Как обмывали сдачу госов.
Лис-Михсаныч медленно разряжает ружье.
– Извини, это была вынужденная мера. Я видел все это сотни раз, но сейчас все совсем по-другому. Ужасно сбивает с толку.
– И в скольких вселенных ты бы выстрелил?
– Ни в одной. Ты не должна была здесь появляться. Я ждал их.
Не дожидаясь пояснений, Кошкина бежит в прихожую – проверить закрыла ли входную дверь. На острове, там, куда не мог забраться мороз, песцы и медведи, двери редко запирали на замок. Даже во времена необъявленной войны пятиэтажек с бараками большинство южнинцев по-прежнему свято полагались на цепочку.
– Тех двоих? – Она без приглашения садится на стул напротив. – Кто они? Пришельцы из параллельной вселенной? Маньяки-извращенцы, собирающие бычки под окнами?
– Не думаю, что у них есть имена. И они не совсем автономны в принятии решений. Если выражаться образно, не более самостоятельны, чем шестеренки механизма. Всего лишь следуют предписанным алгоритмам.
– И кто же эти алгоритмы задает?
– Попробую объяснить.
Первые пять минут она сопротивляется выработанному за два месяца рефлексу и едва не начинает конспектировать основные тезисы. Через десять подпирает руками тяжелеющую голову. Теоретические выкладки, переиначенные, перевернутые вверх тормашками классические концепции навевают ей смертельную скуку без вычислений, графиков и бельгийского вишневого.
Как и два часа назад, Кошкину не покидает предчувствие, будто он специально ходит вокруг да около, пряча за историческими отсылками и нагромождением гипотез что-то куда более важное.
– Кажется, мой вопрос подразумевал однозначный ответ. Математические обоснования своего многомирья прибереги для диссертации, хотя даже Эйнштейн не выпутался из похожих дебрей в свое время. Для громких заявлений нужны соразмерные доказательства, помнишь?
– Твой дедушка не был до конца честен с нами и с самим собой. Он всю жизнь отстаивал Стандартную модель, хотя сам рискнул всем, полагаясь на голую теорию многомирья. – Для наглядности он берет полупустую солонку и почерневшую перечницу. – И на остров он попал вовсе не с материка. В НИИ нет его красного диплома, нет даже школьного аттестата. Он отучился на южнинском физфаке четыре года. Погоди, знаю, что ты хочешь сказать. В мире Вангора Бердяева, точнее Егора Бердяева, на Южном был и университет, и научный городок, и собственная АЭС. Но в шестьдесят седьмом году там началась ядерная война. И твой дедушка оказался на том Южном, который знаем мы.
– Так, давай лучше по порядку.
– Тебе придется отключить телефон.
Она закатывает глаза.
– Про вай-фай здесь можно не спрашивать, я так понимаю.
Спустя еще двадцать минут или двести световых лет, наблюдая за рокировкой перечницы и солонки, появлением на столе сахарницы и всего скудного сервиза, иллюстрирующего теорию, в которую ей никак не хотелось верить, Кошкина думает только том, что в первую очередь расскажет девочкам.
О дедушкином брате-близнеце, который вплотную подошел к созданию единой теории поля – это все равно что найти последний кусочек паззла, который не могут собрать последние две тысячи лет – и отказался от шанса своими глазами увидеть ее подтверждение ради семьи и сомнительной чести дать свое имя их ныне бесславной альма-матер.
О мире, где научная революция наступила на сто лет раньше. Здесь едва научились расщеплять атом, когда там квантовые компьютеры уже в пятидесятых стали такой же обыденностью, как процессоры на кремнии и сенсорные экраны. Будто отличник, сгорбленный под тяжестью родительских ожиданий, жители того мира пустили все под откос и развернули атомное побоище.
Или о том, что ее бабушка Даша, столь щепетильная в выборе грунта для овощной рассады и полноценного рациона внукам, связала жизнь с человеком, о ком ровным счетом ничего по-настоящему не знала.
– Стой, но почему сюда. Ведь, если вселенных, этих суб-макромиров, так много, какова вероятность попасть в антропоморфный мир? Не к гигантским червям-мутантам или туда, где основой жизни стал кремний, азот, или фосфор.
– Не все вселенные в равной степени совозможные. Большинство из них, включая те, что образуются в эту секунду, уничтожаются сами по себе, от несовместимости первичных составляющих, а остальные свою разумную жизнь давно пережили или еще не завели. Сейчас нам известно лишь то, что перемещения возможны лишь между мирами, смежными по базовым настройкам. Углеродная форма жизни, третья от Солнца планета, одни законы физики.
Кошкина спрашивает себя, в каком процентном соотношении то, что она сейчас сидит здесь вина безголового авантюризма в крови. Или же ответственность целиком и полностью лежит на ней одной.
– Значит, дедушкин один из совозможных одиннадцати? Не говори, что наш Диксон, то есть мой, назвали Одиннадцатым не из-за бюрократического метода тыка, а по порядку... чего? Очередности появления? Рейтингу симпатий межмировых соседей? То есть, много лет назад, кто-то в партийных верхах знал то же, что ты, и решил проспойлерить? Типа это самый стабильный изотоп Южного во множестве миров?
– Иван Петрович весьма метко называл этот мир «Вселенной наименьших вероятностей».
– Ты его видел? Он такой же, как дедушка?
– Точь-в-точь. Правда, условия жизни наложили свой отпечаток.
От любопытства она аж подается вперед, но вовремя одергивает себя, ощутив, как по разграничительной полосе в четыре года пробежала рябь.
– Почему он не переместился вместе с братом? Как это вообще работает. Кротовая нора? Мост Эйнштейна-Розена?
– Насколько я знаю, никто еще не перемещался по своей воле. Твой дедушка оказался здесь из-за ядерного удара, меня занесло из-за аварии в «тихом блоке» НИИ. Чтобы предсказывать флуктуации на межвселеннском уровне, нужна огромная вычислительная мощность, превышающая уровень развития нынешней цивилизации.
– Но те двое же не отсюда? Они явно понимают, где находятся, и знают, что делают. За исключением выбора одежды, конечно.
– Как я уже сказал, они не более автономны, чем пара калькуляторов, и настолько же человечны с обывательской точки зрения. Лишь способ взаимодействовать с этим миром на понятном ему языке. Спросить их о целях или намерениях – то же, что спрашивать муравья, зачем он несет кусочек сахара, без оглядки на муравейник.
– Ну и кто же так жаждет моего возвращения на остров?
Лис-Михсаныч косится на выключенный телефон.
– Риман.
– Это фамилия? Как у математика? – Она натянуто смеется. – Или как офисная программа для оформления заявок?
На лице напротив ни тени улыбки.
– Нет. Ты шутишь.
– Вангор Петрович не из одной паранойи запрещал держать в доме компьютеры. Риман – первая успешная попытка создать искусственный интеллект на базе квантового компьютера. Сложно считать его злонамеренным, потому что никто не знает, что у него на уме, и какими категориями он себя оценивает, если оценивает вовсе. Перед ним была поставлена одна единственная задача, практически мысленный эксперимент – найти способ спасти человечество от вечной ядерной зимы. Риману чужда сентиментальность, в конце концов, его тестированием занимался твой дедушка.
Отпущенную шпильку она пропускает мимо ушей. На этот раз.
– ... Тому миру он предоставил один единственный вариант – довериться ему безоговорочно. Но никто не знал, что просчитывая варианты, Риман вел счет на множество других миров, буквально на все возможные квантовые состояния. Он знал, как спасти человечество, но вселенная, где его создали, была обречена. Риман нашел наиболее подходящую ему альтернативу, осталось только найти переносчика. Так он спас своего создателя, Егора Бердяева. Оказавшись в забытом богом поселке под конец шестидесятых, он взял имя Вангор в память о брате и, осознав масштаб возможностей Римана, запер его в «тихом блоке» НИИ.
– Мой мозг не вывозит столько информации на голодный желудок.
Кошкина подходит к холодильнику, осторожно обступая разряженное ружье.
– Ого, а я думала, в общаге еды нет. Там хотя бы у соседей наскрести можно. Чем же ты питаешься?
– Здесь всегда есть чай и кофе. Обедаю я в офисе, да и лекарства обычно притупляли чувство голода. – Он невесело улыбнулся. – Я обычно не принимаю гостей. Можно заказать что-нибудь.
– На сайте или через приложение, чтобы суши привезли те двое? Нетушки, обойдемся тем, что есть. А что есть? Ладно, сама поищу. Заодно нужно окончательно удостовериться.
Она открывает каждую дверцу кухонной гарнитуры, одну за другой, выкладывая в раковину скудные находки. С жестяным грохотом тянет выдвижную полку, где ее мама и бабушки обычно держат консервы и масла, но видит то, чего одновременно ждала и боялась найти.
– Неопровержимые доказательства.
Десять-двенадцать банок сгущенки.
Она медленно задвигает неприкосновенный запас обратно, памятуя о том, что в доме Бердяевых-Кошкиных с появлением найденыша рогалики стали заполнять морошковым вареньем, а блины приучились есть со сметаной.
С уклончивого согласия Кошкина решает из одной луковицы, пригоршни риса и картофелины приготовить студенческий суп по фирменному рецепту Совушкиной. Они спасались им в голодные дни в общаге, до въезда Дины и ее теории гастрономической дипломатии. Пока варился скудный бульон, она нашла на антресоли бутылку вина.
– Уже неплохо.
– Оно столовое, как-то хотел приготовить пасту, но вспомнил об этом через недели две, когда продукты уже испортились.
– А раньше и клюквенной настойкой не брезговал.
– Я в том смысле, что оно не соответствует поводу.
– Клюквенная настойка сейчас была бы к месту. У меня от вина ни в одном глазу.
– И вправду МУДНО меняет людей.
– Не тебе говорить про изменения.
– Я понимаю, ты злишься, но...
– Да что ты? – Она закипает секундой раньше бульона в чайнике. – Я не пропадала на четыре года, не брала чужого имени, не продаю, ладно, не даю продавать, путевки в место, где на каждом столбу еще висят объявления о моей пропаже. И какого черта ты сбрил волосы?
Кошкина одним движением откупоривает бутылку и пьет из горла. Она сама не заметила, как глаза запотели, будто окна в такси, когда они возвращались с пятничного караоке.
После одного лонг айленда «на дорожку» Дина всю поездку до общаги доказывала таксисту-земляку, что они дальние родственники. Краснова надиктовывала любовные признания в онлайн-переводчик, а во второй комнате Совушкина визжала как резаная, чтобы никто не дышал на Дианыча.
То, что происходило три дня назад, теперь кажется ей таким далеким. За миллиарды световых лет и миров, где она каждый раз возвращалась на пары по конспирологии вместо того, чтобы ехать в универ.
Ничего хорошего не происходит, когда приезжаешь в МУДНО без повода.
– Почему сейчас? Больше двух месяцев мы виделись пять дней в неделю, на учебе и в офисе, на дежурствах по двенадцать часов вместе сидели. Кем надо быть, чтобы молчать в тряпочку? После семи лет взять и исчезнуть, а потом вернуться и делать вид, будто мы незнакомы. Ладно, я, но ты хоть раз подумал о семье?
Под призмой последних часов каникулы на острове видятся ей в тревожном, если не пугающем новом свете. В рамках мысленного эксперимента, в порядке бреда, семейство, забывшее Лиса, нравится ей гораздо больше семейства, где его никогда не знали.
Первых можно было бы обвинить в малодушии, даже трусости. Но разве вторые знали ее? Знала ли их она?
– Подумал о маме с папой, о дедушке, о Карлуше, о бабушках? Мы оплакивали тебя, скотина ты бесчувственная.
– Ты права, но не знаешь и половины.
– Говорят, все, что произносится до «но» – херня собачья.
– Что бы ты выбрала – знать, сколько лет тебе осталось или что увидишь последним?
– Какое это имеет отношение... Ладно, я бы выбрала первое, конечно.
– А я всегда выбирал второе. Когда увидел тебя одиннадцать лет назад, тогда, в санях за снегоходом, подумал про себя: «пролив». И стало как-то спокойно. Моя самая любимая концовка.
Перед глазами несутся белые гребни волн и разбиваются о нос лодки, на которой они с Лянку днем и ночью прочесывали прибрежные воды.
– Те двое?
– Подавляющее большинство раз. Лучше держись от них подальше. Но, как я обещал, в этот раз все по-другому. Правда, не уверен, что это моя заслуга.
В тишине она опустошает бутылку на треть.
– И вправду, виноградный сок. – В прозрачном бульоне всплывают картофельные кубики. Четыре года назад она слышала то же самое дома на кухне. – Странно, я еще не пьяная, но уже ничего не понимаю. Почему уже здесь ты не связался с нами? Хотя бы весточку без обратного адреса. «Со мной все в порядке, я жив».
– Поставить кого-то из вас в известность, да и рассказать кому-либо – значит повлиять на ход его сюжета, просчитанного до мелочей. Для Римана каждый устойчивый макромир это выверенный алгоритм, он знает точное число отклонений от заданной функции, какие явления следует предотвратить, а какие ускорить. Какие и чьи решения способны повлиять на последовательность нужных событий. Если актеры в спектакле начнут импровизировать по поводу и без, спектакль развалится. Это никогда не было моим решением – исчезнуть и оставить вас.
– Мне всегда казалось, что сверхсильный ИИ будет разрабатывать лекарства от рака, данные шифровать. Какое ему дело до нас, до тех двух придурков, бегу я или останусь на месте.
Глядя сквозь бутылочное стекло, Кошкина пытается примерить на него образ того Лиса, которого в последний раз видела в редакции «Южного вестника». Как проехаться на велосипеде с закрытыми глазами – получается не с первого раза.
– Созданием лекарств он занимался вполне успешно. В моем мире болезнью считалась только преждевременная смерть. Если ударился головой о кафель в ванной или подавился. – Он достает из кармана пустую таблетницу. – Уже больше месяца кто-то опустошает мои запасы.
– Подозреваешь двухметровых «муравьев»?
– Только если Риман перестал пополнять их собственные. Сначала думал, что без таблеток с ума сойду. С ними спишь по восемь часов, полон сил, чувствуешь разве что голод раз в два или три дня, а остальном – тот же калькулятор. Чем меньше их становилось, тем чаще я вспоминал Южный. Впервые за долгое время мне снились сны. Правда, без них кажется, будто не спал неделю или вообще не просыпался.
Если не считать лекций и семинаров, Кошкина впервые слышит, чтобы он говорил с жаром и так много. Ей не сидится на месте, она меряет кухню шагами, глядя в окно.
– Расскажи про свой Южный.
– Там не так холодно. Риман обезопасил человечество настолько, что принимает абсолютно все решения. Никто не болеет раком, спутники поднимаются на орбиту без человеческого участия, посевы всходят и собирают в срок, предписанный программой. Никто не умирает от болезней, войны и старости. Риман контролирует рождаемость и смертность, политику и экономику.
– Звучит круто, конечно, но, как в тех фильмах, забыла название. На первый взгляд все хорошо, а через минуту обязательно дичь какая-нибудь прорвется. И чем все люди занимались?
– Тем же, чем и здесь, в основном. Просто их решения ни на что не влияют. С рождения, если не раньше, Риман просчитывает твою судьбу, затем обеспечивает всем необходимым, бережет, но предупреждает, когда приближаешься к «нарушению предопределенности». В воспитательных целях показывает сны каждую ночь. Как в кино, видишь свою жизнь во всех альтернативных вариантах. Что произойдет, если по дороге на работу повернешь налево, а не направо. Если вместо гречневой каши на завтрак съешь овсяную.
Если бы ей пришлось ходить на пары по конспирологии во сне и наяву, она бы десять раз подумала прежде, чем расстраивать офисного белого медвежонка.
– Вот откуда ты всё про всех знал. Про бабушкину рассаду, что Юлька танцы бросит, а мне не стать летчиком-испытателем.
– Про вас двоих можно было догадаться. – Сдержанная полуулыбка отражается от лица напротив, как электромагнитная волна от посеребренного стекла. – Некоторые увлекались этими снами настолько, что с наступлением совершеннолетия добровольно погружались в вечный анабиоз. Их можно понять, каждую ночь проживаешь несколько жизней вместо одной. Честно говоря, в детстве меня страшно пугали истории о людях, запертых в холодильниках. Мы называли их «спящими», а Риман – «операторами».
Прихватив с кухонной тумбы бутылку, Кошкина, наконец, садится обратно и подливает в пустую кружку с эмблемой МУДНО оставшееся вино.
– «Операторов»? Ты же сказал, все решения принимает Риман. Хотя я бы посмотрела фильм, где поступаю в нормальный универ. Чисто ради любопытства.
– Точность прогнозов требует максимальных объемов данных. И для сбора той информации, которую он не может добыть самостоятельно, он задействует операторов. Все люди в моем мире обязаны оцифровывать каждый свой шаг, фиксировать жизненные показатели, все увиденное и услышанное.
– А если отказаться? Не хочу собирать окурки под общежитием и все.
– Ему подчинялись, ведь Риман был для нас больше чем богом, а каждое его слово больше чем откровением. Некоторые старались выслужиться настолько, что превращали самые простые поручения в образ жизни, священную миссию. Да так, что эхо этого «глухого телефона» слышали в соседнем макромире. Иногда доходило до смешного, ведь квантовая коммуникация на этом уровне позволяет отправлять шифрованные сообщения во все стороны одновременно. Положим, операторы не отращивают волос для лучшего контакта датчиков с кожей, а в смежной вселенной из-за своеобразной трактовки сообщения головы бреют дабы доказать свою преданность. Не зная кому и зачем.
– Ого.
– Ага.
Она вспоминает его опухшее лицо в зеленке и кровоподтеках.
– Риман вычисляет ошибки на уровне исходного кода, в череде единиц и нулей. Если совозможный мир уничтожает та же ядерная война, он видит малейшие флуктуации на субатомном уровне, но не может предотвратить катастрофу.
– Твоим миром управлял одержимый контролем робот. Терминатор-невротик.
– Только вне своей песочницы действует он слишком топорно. Как слон в посудной лавке, больше шума, чем пользы. Убить диктатора для него значит остановить диктатуру, а физически уничтожить заболевших – искоренить болезнь. Операторы помогают ему действовать прицельно. Никто не знает, как именно Риман зрит вдоль миров, существование которых мы не можем доказать даже косвенно. Но чего он не выносит, это нарушения порядка, когда не следуют его предписаниям.
В тяжелых раздумьях Кошкина собирается налить суп, но находит только одну глубокую тарелку. Вилку, чайную ложку и стакан из макета настольного многомирья. Вылавливая картофельные кубики из кастрюли, чтобы унять нервы, она параллельно ведет счет посуды и продуктов, которых здесь катастрофически не хватает.
– То есть, ты попал на мой Южный по ошибке, не утонул вопреки его сценарию, но как без его помощи переместиться к дедушкиному брату и вернуться сюда? Слишком много промашек для квантового сверхразума с синдромом отличника.
– С его стороны это была не ошибка, а уступка, с моей же – слишком большой риск, ничем не оправданный до сегодняшнего дня. – Пауза тонет в кухонной тишине, как чайная ложка в стакане с супом. – Мне с детства хотелось узнать, как во сне можно отличить смоделированные римановские страшилки от настоящих «развилок». А может все они были частью его воспитательной политики. Но здесь, точнее, на Южном, я много времени проводил в «тихом» блоке. По сравнению с Риманом, которого мы знаем, тот – деревянные счеты, но, тем не менее, на нем в довольно грубой форме, можно проследить линии совозможных миров.
– Каким образом? Получается, все это время островная хтонь лезла из «тихого блока»? Юлькин солдат царских времен, теть Люда с ее столетним супом. Про дядь Толю даже думать не хочу.
– Не совсем. В определенном смысле Одиннадцатый – межвселеннское решето, исключение, скопление ошибок и недоразумений, которое во всех тестовых моделях Римана не дотянуло и до мезозоя. Ни он, ни оба твоих дедушки, ни кто-либо еще не понимают, почему обитатели смежных макромиров чаще всего попадают именно сюда. До того как уйти из «Южного вестника», приходилось почти неукоснительно следовать его сценарию. Впрочем, нетрудно повторить то, что видел тысячу с лишним раз. Но меня постоянно преследовала одна мысль. Какое «нарушение предопределенности» станет последней каплей и вынудит Римана хотя бы выслушать предложение беглого муравья?
Ночные смены в НИИ, долгие разговоры с дедушкой Вангором, командировка на остров первого января – все, что она знала о Лисе и Михаиле Александровиче, открывается под совершенно иным углом.
– Только не говори, что это моя четверка по философии.
– Федор Константинович должен был тебя отчислить. А когда не получилось у него, это должен был сделать я. Думаю, для Римана крайне важен Одиннадцатый, учитывая, что он дал этой идее зеленый свет. Моим требованием было возвращение сюда после стажировки в мире Ивана Петровича. Если можно так назвать два года в подземном бункере. На поверхности без костюма химзащиты не протянешь и минуты, а внутри затеряться среди местных еще тяжелей, чем в самом северном закрытом поселке. Вторым его условием был контроль въезжающих на остров. Так и родилась «73-я параллель».
– Дай угадаю, первое – это побриться наголо?
– Как я и говорил, это ошибка дешифровки, кривой перевод с неизвестного языка. Так всего лишь было легче влиться в число преданных адептов здесь.
– За такое не жалко и целую армию на Южный отправить. Чтоб от таких, как Никольский, у него все микросхемы сгорели. – Она быстро отпивает бульона из стакана. – И что должно было случиться дальше? В его наиболее оптимальном варианте. Что случится сегодня?
Лис размешивает вилкой суп, избегая ее прямого взгляда. Затем залпом опустошает кружку с эмблемой МУДНО.
– Кажется, где-то у меня была клюквенная настойка.
– Другое дело. – Кошкина прислушивается к хмелеющему внутреннему голосу, сверяя свои смятенные чувства с выцветшим эталоном четырехлетней давности. – Что-то мне подсказывает, что в том сне об Одиннадцатом, ты просто не увидел мою нобелевку и не хочешь расстраивать.
Клюквенная настойка нашлась на балконе, пока Кошкина успела изучить квартиру вдоль и поперек. Впрочем, это не заняло много времени. Книг и монографий из штучных тиражей больше, чем во всей библиотеке МУДНО, а личных вещей едва наберется в одну дорожную сумку. Даже вечный хаос островной метеостанции казался уютней, хотя туда в любое время дня и ночи мог заглянуть голодный белый медведь, и никогда не щадили дикие арктические клопы.
Но в самое сердце ее поразила ванна. Горячая вода, которую не нужно дожидаться в очереди и призывать шаманскими плясками, дрожать на пожелтевшей плитке, пока в дверь стучит немытый сосед по коридору с мочалкой и бутылочкой шампуня, хранимой как зеница ока.
Кошкина долго стояла у раковины с руками по локоть в пене, разглядывая свое отражение в зеркале. Она вспоминала островную жизнь в таких красках, таких деталях, что сначала не могла поверить, как наглухо отгородилась от них за четыре года.
Словно боясь уколоться об острые края, обесточила нервные окончания, не чувствуя практически ничего, кроме усталости и слабого раздражения к вещам, что раньше доводили до белого каления.
– Для тебя существует один благоприятный сценарий. – Он смотрит на нее. – Отчислиться и вернуться на остров. Навсегда.
– А как же моя кандидатская, двое детей и разведение куниц?
– Та вселенная схлопнулась из-за миграции соек и привычки засыпать с мокрой головой.
– Даже не хочу знать, шутишь ты или нет.
– Риман способен предсказать идиотские, совершенно неразумные решения, которые принято считать случайными, но он бессилен перед теми, кто идет наперекор своим же алгоритмам.
– Звучит как тост. Выпьем, потом расскажешь, кто в этом году победит на чемпионате мира, на Евровидении и заберет больше всего «Оскаров». Хорошо бы и лотерейные комбинации, но, с ними можно и попозже разобраться.
– И перед кем я два часа распинался.
Когда закончилась клюквенная настойка, они составили устный пакт о том, что первый, упомянувший Римана, будет мыть посуду. Потому обсуждение жизни Лиса до Одиннадцатого быстро сошло на нет, уступив место спорам о применении квантовых законов в макромире. Он по памяти цитировал Бора и Фейнмана, а Кошкина возводила каждую гипотезу в десятую и одиннадцатую степень абсурда. На телепортации белых китов и суперпозиции заплесневевшего сыра они свернули к классическому детерминизму.
Споласкивая тарелки в мойке, Лис по-прежнему стоял на стороне предопределенности. На гипотезу о биороботах с зашифрованным в ДНК музыкальным вкусом и политическими взглядами Кошкина, наплевав на принципы научного диспута, сыпала примерами из жизни.
Благо летопись МУДНО пестрит образцами несбывшихся мечт, утраченных амбиций и родительских разочарований.
До утра они вспоминали островную жизнь. Кошкина подробно, с микроскопической точностью, описывала дни после его исчезновения, каждый свой приезд домой после поступления и последние новости с семейных видеоконференций. Истории о студенческой жизни, общажных войнах, о том, как ей повезло встретить своих девочек и не позеленеть от непроглядно-черной материковой тоски, не заканчивались, будто к полудню воспоминания отключат за неуплату.
Оказалось, они не выносят они одних и тех же преподавателей, в универской столовой оба брезгуют даже пить чай и по возможности обходят деканат стороной, а если и вспоминают о нем, то в самых нелестных выражениях.
Промолчала Кошкина только о странном звонке на Чистых и визите Совушкиного «очередного» в общагу, посчитав, что не соответствуют поводу, как забытое столовое вино.
К восьми утра включенный смартфон озарил ее знакомым предсмертным сиянием полусотни уведомлений о пропущенных звонках и сообщениях.
На пороге квартиры в пуховике старшего оператора Кошкина, едва открывая намагниченные веки, крепко обнимает его, пока на лестничной площадке не грянул гром опаздывающих школьников.
Ее охватило забытое ощущение, будто она по-настоящему вернулась домой. Будто впервые за четыре года все наконец устаканилось и встало на свои места.
Она уже не слышит плохого предчувствия. Становясь громче и громче, оно едва заметней сигнальной ракеты, пущенной в новогоднюю ночь.