21
– Кто спит на третьей парте? Талипова, подготовите реферат по сегодняшней теме. – Лысеющий преподаватель конспирологии в жеваном сером свитере и брюках, пригодных разве что для выживания в тайге, приподнимается за столом. – Неужели вас не волнует, что уже в следующем году мировое правительство руками наших чинуш официально начнет клеймить население с помощью этих биометрических паспортов?
Спросонья Мика пытается одновременно разморгнуть склеенные веки и изобразить живой интерес к теме. В непроветриваемой комнатушке бывшего общежития она коротает пятый час, стиснутая между Алисой, пересматривающей «Гарри Поттера» на планшете, и Кошкиной, сопящей в трофейном месте у стенки.
Староста и с десятой попытки не объяснит ему, что единственное клеймо на ее биографии это диплом, который МУДНО вручит им в следующем году. Если не добьет из вредности за оставшиеся пять месяцев четвертого курса.
– Я вас слушаю. Про компьютер «Зверь», про тотальную слежку. Пусть хоть с головы до ног меня чипируют, зато не придется студенческий и проездной постоянно с собой таскать.
– Очередной пример их пропаганды. Эти технократы западные вам, молодежи, весь мозг промыли уже.
– Чипсы, кола и интернет – секретное оружие англосаксов. – Вторит ему Краснова с той неподдельной искренностью, от которой одногруппники на задних рядах хрюкают от смеха, а препод одобрительно кивает. – Можно мне презентацию про рептилоидов хотя бы? Отдали Толмачевой самую вкуснятину, про масонов-то информации завались.
– Берите на ваш вкус, я вам доверяю.
– Мерси, Ал...Денис Сергеевич. – Краснова вовремя исправляется. В первый же день занятий за высокопарную речь и своеобразную манерность она прозвала препода Альбертом. С того момента никто, кроме старосты, не звал его иначе. – Дико извиняюсь, но можно мне сегодня пораньше уйти? Тут на работе срочно вызывают. Какой-то форс-мажор.
Уходить по-английски, тихо и не привлекая внимания, Краснова никогда не умела.
Пока она выгребала куртку из свалки верхней одежды, пацаны выуживали ее наушники из расщелины между парт. Пока ждала снижения цен на такси в приложении, со скуки обсуждая с Альбертом внеземное происхождение жизни, группа в соседнем кабинете искали размен ее мятой тысячи.
Когда наконец удовлетворила и стоимость поездки, и фотография водителя, Краснова остановилась в дверях под тихий стон, с которым задержал дыхание кабинет подозревающих клопов и догадавшихся тараканов.
– Растолкайте кто-нибудь Кошкину. Скажите ей, чтобы на работу сегодня не совалась. Для ее же безопасности.
С отбытием второго и последнего энтузиаста конспирологии уровень коллективной тоски подскочил до критического. Препод силился выжать максимум из обветшалых советских агитплакатов, безжалостно отказывая в перерывах и сочувствии. Окна и тем более балкон (на перерыве курильщики уже испытали его на прочность) открывать он также запрещал, ссылаясь на пожарную безопасность и красноречивый миф про леммингов.
– Кира, тебе Краснова что-то просила передать.
Ей снились дискотеки на Южном – огни стробоскопов и «кола» в пластиковых стаканчиках. Она зевает в универсальную тетрадь с конспектами, «морским боем» и пустыми страницами для жвачки, но просыпается окончательно, ощутив запашок забытого под партой плавленого сырка.
Голова по-прежнему кружится так, словно она несколько часов отплясывала под хиты нулевых.
– Что?
Староста бросает долгий взгляд куда-то вдаль и со вздохом стучит пальцем по плечу Алисы.
– Ты помнишь, что Краснова говорила перед тем, как ушла?
Толмачева ставит на паузу «Турнир трех волшебников».
– Я перестала их слушать после бреда про заговор врачей.
Миропредставление препода по конспирологии изобилует заговорами всех мастей. Козни строят спецслужбы и мировое правительство, священники и безбожники, ученые и коммунальные службы, но деятельней прочих – представители внеземной цивилизации.
Тезисы о всесильных рептилоидах, приручивших пространство и время, покоробили даже самых легковерных. Но любые попытки воззвать к разуму обречены на кафедре, что проповедовала отказ от прививок, а к началу второго семестра принесла универу вторую вспышку туберкулеза.
– Короче, что-то про работу.
Кошкина с опаской косится на заблокированный экран телефона. С самого утра каждые полчаса там вспыхивает по сотне сообщений из рабочего чата.
Ее план уволиться, не появляясь в офисе, провалился, как амбиции Альберта заглянуть за мировой занавес. Скоропостижно и весьма болезненно. В субботу утром сквозь муки похмелья она написала заявление об уходе в трех экземплярах. В воскресенье соврала Машеньке, что слегла с температурой. В понедельник после учебы отмазывала ее уже Краснова, а ко вторнику оправдания закончились.
Входящего звонка от Захара Петровича она не ждала совсем, ни при каком раскладе. Накрыв ладонью жужжащий телефон, Кошкина по старой привычке просчитывает вероятности.
Единственный исход – она лишится работы. Вопрос только как.
В рамках борьбы с системным дезертирством Альберт точно не отпустит ее и в коридор. Она сползает вниз, так чтобы не заметили, и не попало по голове. Голодные платники с последних рядов стучат и барабанят по старым партам в знак протеста, а впереди слышатся лишь провокации заговорщиков.
– Алло?
– Кошкина, где тебя носит? Срочно беги в офис.
– Что случилось? Я сегодня не смогу, заболела, экзамен, в общаге дежурю. Ира не предупреждала?
– Ничего не знаю. У нас тут настоящий дурдом. – Его ни на секунду не смущает, что в «73-й параллели» существует рабочая градация. В панике голос Захара Петрович как никогда соответствует возрасту. – Краснова куда-то пропала. Ты же ее подменяла, да? Нам нужны лекарства Михсаныча. Тут хаос, а он с ума без таблеток своих сходит.
– Ира же полчаса назад в офис поехала. Сейчас ее наберу.
– Разберитесь между собой, и пусть кто-нибудь сюда приедет уже.
Под партой Кошкина набирает Краснову. Ее колет плохое предчувствие.
– Ира, ты где? Почему мне звонит Захар Петрович из-за лекарств?
– Кошкина, не до тебя сейчас. Этот идиот привез меня в какую-то жопу мира. Говорит, навигатор сломался, а мозг ему спрашивается на кой?
– Ты что, совсем не смотришь, куда тебя везут? Где ты?
– Говорю же, жопа какая-то. Поля кругом. Это не моя работа – машину везти. Я с Ричи переписывалась, он мне видосы смешные отправляет. Короче, в офисе в лучшем случае через часа полтора буду. А с пробками через два. Если все так плохо, сгоняй туда за меня. Я в долгу не останусь, сама знаешь.
– В том-то и дело, что знаю. Ладно, попробую разобраться. В последний раз.
Когда смутьяны и провокаторы вспоминают про Женевскую конвенцию, Альберт соглашается отпускать заложников по одному. Кошкина вызывается третьей, шустро собирая вещи.
– Если что, меня похитили пришельцы с Нибиру.
– Альберт от зависти сдохнет. – Толмачева смотрит на суетливые сборы искоса, словно ее это совсем не интересует. – А если переживет, то «ноль» тебе ни за что влепит. Оно того стоит?
Куртку Кошкина сминает вчетверо, чтобы незаметно вынести в рюкзаке. Его она спрячет за спиной, а неприятные ассоциации с гуру горшечного дела – куда глубже.
– Я бы лучше послушала про зеленых человечков, чем принимала от них заявки на путевку.
Мика дважды моргнула, прежде чем снова завалиться на вытянутую руку. Она только приметила укромное место у стены, как его в ту же секунду заняла Алиса.
– Уже точно решила увольняться?
– Точно. Бесповоротно. – Гнилые половицы в коридоре скрипом предупреждают, что вот-вот придет ее очередь. – Черт, заявление-то в общаге. Ладно, надеюсь, это ненадолго.
У двери Альберт самозабвенно гремит коробкой с противогазами и пластиковыми гранатами на случай ядерной войны или инопланетного вторжения. Именно против Кошкиной он вдруг применяет оружие врага и задает резонные вопросы. На кафедре, чей полуофициальный символ – протертые штаны, крайне подозрительно относятся к самовольным пешим прогулкам.
– Зачем вам рюкзак?
– Вы же говорили про неприкосновенный запас, моего дня на два хватит.
– В туалете он вам не понадобится. Оставляйте вещи и идите.
Кошкина хочет напомнить ему, что на прошлой неделе из преподавательского туалета, где, по слухам, нет ни света, ни работающего слива (что уж говорить про студенческий на третьем этаже) несколько часов вызволяли заведующую кафедрой. Только очередь из желающих покурить и пополнить свои запасы подгоняет ее натянутым молчанием.
На улицу она выбегает без куртки, с одним телефоном, проездным и мелочью для шоколадки из автомата в вестибюле. Заплесневелые коридоры, сточенные временем лестницы и удушливая сырость бывшего общежития наполняют ее особой нежностью к общаге второй, где и сыростью пахнет душисто, и тараканы милей.
На автобусной остановке между пиццерией и кальянной, когда не пришел пятый по счету автобус, Кошкина решает ловить попутку. Дрожа от холода и злости, она мысленно меняет тему презентации с заговора фармкомпаний на заговор городского управления транспортом и козни таксистов. Услышав адрес, первый же водитель оставляет ее мерзнуть в раздумьях о природе человеческой алчности и злонамеренных случайностях.
Вытянутая рука уже потеряла чувствительность ниже локтя, когда Кошкина договаривается в долг и втискивается в малиновую «Ладу» четвертой – между говорливой женщиной с ребенком на руках и спящим мужчиной, от чьего присутствия запотевали окна. По идеальному сценарию, перед офисом ее уже ждет менеджер Машенька с протянутыми деньгами, теплым пледом на плече, горячим шоколадом и зонтом под мышкой.
В реальности ни один участник рабочего чата не берет трубку, а водитель малиновой «Лады» держит в заложниках ее проездной и студенческий, пока она сломя голову бежит к посту охраны. Оставив телефон, Кошкина бы рискнула остаться без связи на год или больше. Оставив студенческий и проездной, она рискует расстаться с жизнью в жерновах бюрократической мясорубки МУДНО.
– Дядь Саш, двести займите, пожалуйста. – В помещении продувает чуть меньше, чем на улице, но Кошкина уже берется за дверную ручку, в уме прикидывая, где кассирша щедрее – в столовой или в ларьке. – Забудьте, уже не нужно. До свидания.
– Кира Платоновна, сегодня не ваша смена.
Она одновременно подбирает слово в сканворде и уместный повод сделать ноги. Но не находит ни первого, ни второго.
«Несвоевременность появления». Десять букв по горизонтали.
– Захар Петрович просил Иру подменить. Сказал, у вас закончились лекарства.
– А, да. – Михаил Александрович кажется рассеянней прежнего. На нее он смотрит с какой-то странной оторопью, будто слышал не только ее пятничный пьяный бред, но и то, как она пела «Ты грустишь» в два голоса. – Александр Семенович, забыл, зачем к вам пришел. Впредь не передавайте ключи от «параллели» третьим лицам. У нас электронный замок стоит, даже если механически дверь открыть – система без введенного кода сразу пошлет сигнал охранной компании.
Охранник дядь Саша все кружит карандашом вокруг пятибуквенного «хозяина драной козы», почесывая небритую щеку всей пятерней.
– Так мне почем знать, кто у вас первые, кто третьи. Тут офисов сорок штук и столько же организаций, за всеми не уследишь. А ребята приветливые, каждый день сюда ходют.
– Хорошо, тогда отдайте эти ключи мне.
– Не положено.
– Тогда запомните меня, ключи от «параллели» можно отдавать только мне. – Когда на парковке засигналил водитель малиновой «Лады», Михсаныч вздрогнул, вмиг позабыв про охранника. – Кира Платоновна, что вы здесь стоите. Идите в офис, может, у вас получится найти эти злосчастные таблетки. Две новые упаковки как сквозь землю.
Уже натянув на голову капюшон, Кошкина напоминает себе забежать в аптеку на обратном пути. Осталось найти того, кто займет ей на порошок парацетамола.
– Михаил Александрович, у вас не найдется сотки? Я вам завтра отдам. Или послезавтра.
Он шарит по карманам своего любимого кардигана с таким видом, точно не имеет ни малейшего понятия, что может там найти.
– Наличных нет.
Кошкина никогда не видела, чтобы он расплачивался чем-либо, кроме безликой кредитной карты, на которую не удосужились даже нанести имя владельца.
– Не думаю, что в такси есть терминал. Там даже печка не работала.
– Перевод на карту?
– Сомневаюсь. Я сейчас сбегаю в ларек, у них там столько раз сдачу с сиг... сдачи не было, что сотка точно должна собраться.
Дядь Саша вдруг отрывается от сканворда и тянется за коробкой с ключами и прочей мелочью, что вечно закатывается под стол.
– Здесь погляди, авось соберется.
Среди пуговиц, булавок, ржавых монет и скрепок Кошкиной удается наскрести половину. Что-то собирается по карманам, но всеобщее внимание приковывает истертый картонный кружок в углу коробки.
– Это что, фишка с покемонами?
Михаил Александрович даже не взглянул на стол.
– Кажется, Вапореон.
– Никогда бы не подумала, что вы разбираетесь. – Сжимая пригоршню мелочи в руке, она на секунду забывает, зачем ей нужна была эта сотка. – Буду через минуту.
Водитель малиновой «Лады» уже потерял надежду. Сам напомнил ей про проездной и студенческий, а она все думает про фишку, точь-в-точь как из ее островного детства. Кусок картона маячит перед глазами, как оптическая иллюзия в кабинете привозного офтальмолога. Скажи, какую цифру видишь, и иди уже. Зеленая или розовая, не важно, маму позови.
В офисе «73-й параллели» что-то не так. Очередь за путевкой в самый северный закрытый поселок пропускает их к ультрамариновой двери без единого оскорбления, никто даже не цыкнул.
Захар Петрович носится с какими-то бумагами, хотя Кошкина прямо у него глазах самым наглым образом проскользнула внутрь с телефоном в руке.
– Кира, беги сюда, – менеджер Машенька отламывает ей половинку шоколадной плитки, – голодная, наверное.
– Не то слово.
С шоколадкой в зубах Кошкина вытряхивает в кружку пакетик кофе «три в одном» и заливает кипятком, удивляясь тому, когда успели пополнить запасы. В пятницу на офисной кухне было хоть шаром покати. То ли начали на ночь закрывать шкаф на замок, то ли сказывается отсутствие Красновой.
– Ты чего пришла сегодня? Еще и без куртки, с ума сошла?
– Ира попросила подменить. Говорит, таксист увез не туда.
Из подсобки вышел Стас, груженный коробками, перечеркнутыми южнинским штампом и синей изолентой.
– А вдруг это какой-нибудь маньяк? С ней все нормально?
– Маньяк здесь только ты, Стасик. Представляешь, он с утра журавликов твоей соседке стряпает.
Лицо старшего оператора по бронированию путевок вспыхивает нездоровым лиловым румянцем. Крепче обхватив коробку, он молча засеменил к столу, заваленному бумажными обрезками от мучительного – судя по заполненной до краев мусорной корзине – постижения искусства оригами.
Кошкина согревается кофе в комочках порошковых сливок и замедляет шаг у зеленолистного стража оупенспейса.
За ее столом клиентскую заявку оформляет техничка теть Зина. Ведро с мыльной водой стоит угрожающе близко от процессора. Младший оператор на замену рисует цветочки на цветных стикерах с паролями и важными напоминаниями.
– Теть Зин, как они вас уговорили?
– У вас тут столько народу, не уберешься толком, а я без дела сидеть не могу. Только скучная у тебя работа, машинка все сама делает.
Клиентку в голубой шиншилловой шубе это не смущает. Отреагировал только белый медведь на экране. Махнув ей анимированной лапой, шлет будничное уведомление: «Добро пожаловать, Кира Платоновна».
– Кошкина, ты нашла таблетки? – Захар Петрович бродит туда-сюда, занятый непонятно чем, но страшно занятый. – Не стой тут без дела, раз пришла.
– Михаил Александрович, вы помните хотя бы название? Вдруг аналог какой-нибудь получится найти. У меня подруга врач, точнее будущий врач, может, чего подскажет.
Начальник «73-й параллели» уже пятнадцать минут заваривает себе травяной сбор. Работники и клиенты инстинктивно оббегают его, как электроны отлетают от отрицательно заряженной цинковой пластинки. Когда он на кухне, все стекаются в рабочую зону, когда возвращается за шторку с морской живностью – все вдруг бегут перекусить.
– Кипрей, корни пиона уклоняющегося, кажется, зверобой еще...
Пропустив мимо ушей ботаническую сводку, первым делом Кошкина гуглит. Интернет предлагает лишь оцифрованные фармакологические справочники и перечень лекарств, отпускаемых исключительно по рецепту. В последнюю очередь, когда иссякло терпение и страницы поисковой выдачи – опус алтайского целителя-травника и ссылка на краснокнижные растения Арктики. Сочетания четырех трав в одном предложении она не находит вовсе, и набирает сообщение Толмачевой, которая уже должна смотреть пятый фильм о мальчике, который выжил.
Чувствуя скорую беду или же что-то мало-мальски интересное, вдруг звонит Краснова.
– Кошкина, ну что, ты в офисе уже? Как там дела?
– Ты-то сама где?
– Да кружим в этой жопе, как голодный глист. Нашли колеса Михсаныча?
– Нет тут их. В аптеке нельзя купить, что ли?
– Их просто так не купишь, нужен рецепт. Если в офисе нет, значит, в универе на кафедре своей оставил. Ладно, Кошкина, мне Ричи звонит, до связи.
Она не успевает как следует разглядеть фото заснеженных камышовых полей. Как ребенка, ее за рукав тянет теть Зина, тыча пульверизатором в монитор.
– Глянь-ка, что говорит.
Кошкина делает два-три быстрых глотка, полагая, что кофейной паузы в ближайшее время не предвидится, и заглядывает за плечо «клининг-менеджера».
«Поздравляю! Ваша заявка одобрена!».
Она дважды обновляет страницу, но зеленое мерцание не исчезает.
– Теть Зин, давно это появилось? Наверное, сервер опять перегружен.
– Только что загорелся. Я ничего не нажимала, оно как-то само.
Она старается не выдать себя ни единой лицевой мышцей. Заметив, как заостряется взгляд клиентки, как она крепче обхватывает рукой сборник буддийских молитв, Кошкина ищет глазами Машеньку или Захара Петровича, но, как назло, раз за разом натыкается на одни притихшие морские занавески.
– Так ты скажи, чего дальше нажимать? Медведь говорит, для завершения процедуры одобрения...
Если бы три месяца назад кто-то сказал ей, что, устроившись в туристическую фирму, она будет на регулярной основе разнимать драки, защищаться от полубезумных клиентов и засыпать с ножом под подушкой, она бы только рассмеялась.
Но пока, прикрываясь фикусом Арсением, теть Зина шваброй отгоняет клиентку от компьютера, а Стас в прыжке пытается удержать в руках спасенных бумажных журавлей, Кошкина думает уже совершенно о другом. В иных обстоятельствах она бы точно написала заявление об уходе по собственному, но сейчас на это нет ни времени, ни бумаги.
– Послушайте, это техническая ошибка.
– Это знак! Мой гороскоп обещал хорошие новости и не соврал. Отдайте мою путевку!
Сворачивая окно с одобренной заявкой, Кошкина с тревогой смотрит на субтильную клиентку, больше опасаясь сжатого в ее руке телефона, обмотанного в два слоя фольги. За ультрамариновой дверью слышат каждое их слово, а очередь из людей, убежденных в том, что ответственность за их поступки лежит на Марсе в третьем доме или вибрациях Вселенной, с легкостью возьмет офис штурмом.
– Зачем вам туда? Там сейчас полярная ночь, пятьдесят градусов ниже ноля, пурга – всех, кто меньше ста килограмм, с одного на другой конец поселка мотает.
– Не ваше дело! Мне нужно изменить судьбу и срочно!
– Я вам без гороскопа судьбу вашу предскажу. Вы нос высунете из самолета, как потребуете обратно вас везти.
Морские занавески, чувствительные к колебаниям вай-фай сигнала и разговорам на повышенных тонах, дрогнули и разъехались в разные стороны. Михаил Александрович подходит к столу и одним движением вырывает шнур из розетки.
Офис замирает, гадая бежать им или оставаться на местах. До этой минуты под строжайшим запретом было даже выдергивать флешку из порта без одобрения программы.
– Извините, но на сегодня мы закрыты. – Усталый голос начальника «73-й параллели» собирает всех, как волшебная флейта крысолова. Из подсобки выглядывает кучерявая голова Захара Петровича, Машенька в ту же секунду возвращается со степлером от соседей. – Рабочий день закончен, можете идти по домам.
Его слова будто сняли заклятие спокойствия за ультрамариновой дверью. Одновременно каждый в очереди и все они вместе решают, что именно сегодня точно повезет, «техническая ошибка» свалится на голову прямо здесь и сейчас, а значит, нет смысла продолжать строить из себя приличных людей.
Теть Зина эвакуируется первой, оставив им швабру и ведро. Маневренности и скорости, с которой пенсионерка пробилась сквозь хлынувшую толпу, позавидовали молодые и крепкие.
– Отдайте путевки!
– Почему ей одобрили? Я тут с утра жду.
– Да мы на вас жалобу коллективную в прокуратуру напишем! Там с вашей шарашкиной конторой всяко разберутся!
В воздухе запахло кровью. Захар Петрович самоотверженно берет на себя роль переговорщика, отхватив парочку свежих царапин от когтей «просветленных». Машенька запирает полки и кухонные шкафчики. От криков дрожит дешевый стеклопакет, соседи предусмотрительно запираются в своих офисах. Стас набивает рюкзак и целлофановые пакеты бумажными журавлями.
– Был бы первый этаж, можно было бы через окно сбежать.
Посреди ревущего и хнычущего хаоса Михаил Александрович присаживается на край стола, загородив спиной темный монитор. Он словно не замечает происходящего вокруг.
– Вы явно в этом эксперт.
Кошкина округляет глаза, будто никогда в жизни не прыгала из школьных окон и не спасалась бегством со скучнейших собраний через мужской туалет.
– Это я чисто гипотетически.
– Конечно. – На долю секунды ей кажется, будто Михаил Александрович улыбнулся. – Где у вас проходят занятия?
– Бывшая общага у онкоцентра.
– Кафедра конспирологии?
– Она родимая.
– Вам сейчас нужно туда вернуться?
– Надо бы, там все мои вещи. Хотя, по правде, я отпросилась в туалет. Не знаю, есть ли смысл возвращаться. Преподы... то есть преподаватели там нервные немного.
– Недели две назад их завкафедрой добился, чтобы во всем университете изъяли металлически скрепки. Должно быть, заговор против порядка на рабочем месте. – Михсаныч все смотрит на часы. – Думаю, что оставил таблетки на кафедре. Вы не могли бы съездить со мной? Без них я становлюсь рассеянным. Надежды на то, что Ирина сегодня явится на работу, уже нет.
Кошкина не горит желанием возвращаться на занятие, где со стопроцентной вероятностью отхватит платную отработку за обман и за опоздание. В то же время после пятничных гуляний остаться наедине с Михаилом Александровичем сулит неизбежным разговором о звонках во внерабочее время. С другой стороны, если завтра она все же решит уволиться, то последняя услуга может стать неплохим бонусом к зарплате. Да и планов у нее, действительно, нет.
Хотя известно, что приезжать в МУДНО без повода – крайне плохая примета.
– Попрошу девочек забрать мои вещи.
Подключившись к трехстороннему телепатическому каналу, ей как раз отвечает Толмачева. Кошкина не сразу улавливает суть в нагромождении фармакологических терминов.
По заверениям Алисы, подобный гербарий встречается лишь в любительских бальзамах или в травном сборе, продаваемом из-под полы, а «лошадиную дозу седативного, нейролептиков и черт знает чего, такого препарата вообще не существует, Кира, никто в здравом уме не выпишет в одном флаконе».
В суматохе она печатает ответ вслепую, не дождавшись галочки. Из-за ошибки в соединении сообщение не доходит до адресата.
Общими усилиями «73-параллель» выставляет за порог буйную клиентку без единого фото-доказательства. Спешная уборка офиса без теть Зины заняла не больше получаса с поимкой всех растерзанных бумажных журавлей. Пытаясь успокоить Стаса, впавшего в меланхолический ступор, Кошкина слегка переборщила и предложила ему завтра занести оригами в общагу.
Осознание пришло в такси, пока она согревалась пуховиком старшего оператора, который он преподнёс ей с жаром человека, благодарного за спасение жизни.
– Черт, зачем я это сделала. – От того, как она ни с того ни с сего взвыла, хватаясь за голову, таксист выразительно покосился на нее в зеркало заднего вида. Михаил Александрович на переднем сидении только вскинул брови. – Соседка убьет, когда увидит Стаса на пороге. Меня, а потом его.
– Еще не поздно отменить приглашение.
– Нет, это не вариант. Я же просто помочь хотела, от чистого сердца.
– История не считается с чистотой намерений.
Машина останавливается на подходах к «аллее студента», где грязь вновь схватилась тонким льдом.
– Где-то я это уже слышала. – Кошкина закрывает дверь, но, взглянув на альма-матер, едва не бросается вслед разворачивающемуся такси. – Стойте.
– Увидели свою соседку?
На крыльце ни студентов, ни работников универа. Как нет привычного праздного шатания тех, кто день и ночь бродят неупокоенными призраками между универом и ближайшим торговым центром.
Только двое мужчин. В густых январских сумерках, под светом единственного фонаря, они кажутся не по-человечески высокими, изломанными тенями. Средним арифметическим между ксеноморфом и страдальцем-дежурным по этажу в общаге. Стоят неподвижно, изучают расписание на заляпанном стекле.
– Нет, не ее. Видите там у входа?
Михаил Александрович снова смотрит на часы.
– Вы их знаете? – Спросил он, вмиг изменившись, с каким-то усталым раздражением, будто слышал это в сотый раз. – Нужно ключи на охране взять.
Кошкина глянула на него с сомнением и промолчала. Рядом с Михаилом Александровичем ей все чаще кажется, словно вот-вот случится что-то плохое. Словно изнутри он заштопан тонкой ниткой, что порвется в любой миг, стоит лишь дать слабину.
По «аллее студента» они идут молча. На улице сгущается тьма, рекламными вывесками горит стена копицентра и окна жилых многоэтажек. Впереди лишь слабо мерцает фонарь над свалкой и разверзнутой пастью котлована, кровавые жертвы которому защищены лишь сверхъестественной живучестью студентов МУДНО.
Когда они поднимаются на крыльцо, двое – в этот раз одеты по погоде, будто в последний момент урвали путевки на Южный – провожают их немигающими взглядами. Кошкина запоминает невзрачные, похожие друг на друга, вытянутые серые лица. Они определенно узнали ее. Как в пятницу на автобусной остановке и под окнами общаги.
За шаг до дверей она не выдерживает.
– Зачем вы постоянно за мной таскаетесь? Это ведь не случайность. Вы следите за мной?
Михаил Александрович открывает перед ней дверь и нетерпеливо барабанит пальцами по ручке.
– Кира Платоновна, давайте вы решите свои вопросы на обратном пути, потому что...
– Нет уж, извините, но я хочу узнать это сейчас. Эти двое преследуют меня, черт знает сколько.
На экране ее телефона загорается новое уведомление. Сначала она грешит на Краснову, потом на бестелесного Жору. Но у вытянутого облака ни имени отправителя, ни даже времени отправки.
ДВА ЧАСА ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ
Кошкина смотрит на странную парочку во все глаза, а они синхронно – на застывшие в прошлом десятилетии электронные часы в вестибюле альма-матер.
Неподвижные минуту назад зеленые цифры, как таймер часовой бомбы, отсчитывают то же время, что написано в сообщении.
– Это вы сделали?
Они стоят, не шелохнувшись. Лица – невозмутимые посмертные маски, глаза – фарфоровые блюдца. Секунды она сомневается в собственной вменяемости.
Не в первый раз, но теперь окончательно и бесповоротно.
– Два часа до чего?
Михаил Александрович вдруг тянет ее за запястье в пустой вестибюль. Показывает сонному окошку охраны свой преподавательский пропуск и ведет через турникет, постоянно оглядываясь, точно они едва оторвались от погони.
Перед лестницей Кошкина останавливается и вырывает свою руку. Она шла будто в трансе, переваривая увиденное и услышанное.
– Не исчезнут ваши таблетки, куда вы так торопитесь? Вдруг эти полудурки сейчас сбегут, как их потом искать? Видно же, что они того, сумасшедшие или еще хуже. А этот трюк с часами? Никогда такого не видела.
– Идите за мной.
Что-то в его интонации, в дерганных порывистых движениях заставляет Кошкину притихнуть и идти следом. Впотьмах по бетонным ступеням, спотыкаясь на островках скользкой плитки. Тихо раздражаться тому, что из них двоих ей одной по иронии не досталось кошачьего зрения. Потому что Михаил Александрович будто знал каждый выступ, каждую подножку семидесятилетней развалины.
Пытаясь поспеть за ним, на пятом этаже она почти бежит.
Вокруг ни души, кроме парочки лаборантов на кафедрах. В первозданной тишине их шаги подхватывает гулкое коридорное эхо. В последний раз она видела МУДНО таким на первом или втором курсе, когда кому-то из методистов пришло в голову поставить добровольно-принудительные, «самостоятельные», часы по истории на девять вечера.
Михаил Александрович открывает ключом кабинет, где проходили семинары по квантовой теории.
– Кошкина, – не снимая пальто, он берется вытряхивать на пол содержимое полок письменного стола, – загляните в дальний шкаф.
– Вы ведь тоже не в первый раз их видите, да?
Он замирает над кипой бумаг, запретных скрепок и коллекцией отобранных шпаргалок.
– Не понимаю, о чем вы.
– А я думаю, понимаете. И они определенно знают вас. – Со вторым утверждением Кошкина погорячилась, ткнула пальцем в небо, но его реакция ее потрясла. – Серьезно? Вы, правда, знакомы? Наверное, странная была вечеринка.
– Какая...а, вы шутите. Давайте быстрее найдем таблетки и разъедемся по домам.
– О нет, я никуда не поеду и ничего не буду искать, пока вы не скажете, кто они. Знаете, вот от кого, от кого, а от вас я такого не ожидала.
– Вы понятия не имеете, о чем говорите.
– Так объясните, я вся во внимании. – Она садится на парту между жердей перевернутых стульев. – И ваши таблетки это какая-то лажа. Такого состава нет ни в одном лекарстве. Одно вещество не существует даже, не придумали еще – ни у нас, ни там. А этот подвид полярных маков только на Южном растет!
Он приподнимает руку над головой, будто собирался убрать волосы с лица, но, спохватившись, одергивает себя. Задумчиво глядит в потолок, а затем долго смотрит на нее.
– Мне вы можете доверять, я – могила.
– Крайне неуместное сравнение. – Наконец Михаил Александрович наклоняется подобрать с пола упавший лист. – Подойдите.
Кошкина в два шага подлетает к столу, но ее ожидает горькое разочарование. Всего-навсего распечатанная бумажка с деканата.
– И что?
– Вы потрудитесь прочитать.
Фыркнув, она берет листок в руки и, пробегая глазами одну строчку за другой, чувствуя, как внутри все скручивается в узлы.
– Приказ об отчислении? Но за что? Семестр только начался. Вроде не косячила нигде.
– Обратите внимание на дату.
Первое ноября. День сдачи экзамена по философии.
Кошкина с облегчением выдыхает.
– А, так это ж ошибка. Знаете, между нами, я уверена, что это козни Константиныча. Хотел напугать меня, странно, что на сам экзамен не притащил.
– Это не ошибка. Вот посмотрите сюда. – Он протягивает ей кафедральное расписание той недели. – У меня в это время должна была быть лекция, но ее перенесли в последний момент из-за накладки с вашим экзаменом.
– Теперь я точно ничего не понимаю. И что с того, что меня могли отчислить, а у вас сорвалась лекция? Так бывает, особенно у нас в универе.
– Это может прозвучать странно, но вас должны были отчислить.
– Слушайте, Константиныч просто придирался ко мне из-за того, что я предала их с папой эллинские идеалы и пошла на физфак.
– Физика это ваше предназначение бесспорно. Но не здесь и не так. – Он говорит медленно, словно каждое слово дается с трудом. – Вы должны были поступить сюда и проучиться четыре года. Ваш дедушка проучился столько же.
Если бы не выражение лица Михаила Александровича, она бы точно рассмеялась.
– Вы, наверное, ослышались. Мой дедушка – профессор, он со всеми степенями лет десять здесь проучился, когда МУДНО еще можно было назвать высшим учебным заведением.
– Все эти регалии принадлежат второму вашему дедушке, Ивану Бердяеву. За неоценимый вклад в науку университету присвоили имя выдающегося выпускника.
– Это расхожая байка, мы однофамильцы. Точнее, он с остальной моей семьей однофамилец. Дедушка у меня только один.
– Лучше присядьте. – Дождавшись, когда она снова усядется на парте, Михаил Александрович открывает ключом последнюю уцелевшую полку и приносит ей старую книжку, по виду еще дореволюционного издания. – Это сборник статей 1900 года, посвященный единой теории поля. Откройте форзац, самую первую страницу.
– Единой теории поля? Не может быть. Эйнштейн только через пять лет свою статью об электродинамике движущихся тел напишет.
Кошкина с подозрением осматривает древний фолиант, готовясь разбирать задачки царских времен, написанных через ижицу, и бережно открывает, как учил дедушка, – «не пятная время грязными руками». На форзаце в верхнем углу небольшая запись. Знакомый витиеватый почерк, которым испорчены тетради поколений южнинских школьников.
«Ванечка! В помощь твоим научным поискам, per aspera ad astra! Твой брат, Бердяев Егор».
– Почерк похож на дедушкин, конечно. Но моего зовут Вангором, он даже родных сыновей так ласково никогда не звал. И брата у него нет.
– Кира Платоновна, вам знаком принцип самосогласованности Новикова?
– Если вы сейчас начнете про путешествия во времени, парадокс близнецов и прочее, то давайте лучше найдем таблетки. Кажется, они вам сейчас очень нужны.
Кошкину всерьез беспокоит то, как на нем сказывается отсутствие лекарств. Вдруг это последствия эффекта отмены, о котором рассказывала Алиса, и сколько нужно времени, чтобы Михаил Александрович прямо здесь и сейчас сошел с ума.
– Этот принцип во многом универсален. Чтобы было проще, давайте попробуем через квантовую физику. – Он игнорирует страдальческий стон и продолжает. – Предположим, что каждое взаимодействие микрочастицы с макроприбором влияет на вектор состояния целого макромира, расщепляет его на сумму векторов состояния, скажем, суб-макромиров. Таким образом, что реализуется каждый возможный результат измерения. Оба варианта, нет, все возможные варианты продолжают существовать, но независимо. В разных... местах.
– А вас степени не лишат за то, что всуе поминаете Эвереттовскую интерпретацию? Знаете, для таких предположений нужны веские основания. Фейнман, вон, говорил, что все красивые теории никуда не годятся, если они не подтверждены экспериментом.
– Еще он говорил, что природу нужно принимать такой, какая она есть, – абсурдной. Вы звоните мне в три часа ночи, снова убедить себя, что вам не показалось. Нашли рациональное объяснение тому, как изменилась надпись одиннадцатилетней давности? Чем не суммарный эффект от всех возможных путей в макромире. Ведь вы точно знакомы с фейнмановским интегралом по траекториям.
Она ерзает на парте, коря себя за то, что не вернулась на пары по конспирологии. Там, выслушивая всякий бред, ей бы не пришлось разочаровываться и уж тем более краснеть за собственные пьяные выходки.
– Наверное, я забыла, какая надпись там была первоначально. Так бывает.
Ко всему прочему она не помнит, чтобы говорила ему, когда на «говорящей стене» перед мини-ТЭЦ появилось красноречивое послание.
Она сама этого не знала.
– Как ваша семья забыла о существовании приемного сына?
Михаил Александрович закрывает глаза, словно жалея о том, что выпалил сгоряча, но ни в одном из множества возможных миров Кошкина не смогла бы пропустить это мимо ушей.
На полной скорости сердце врезается в ребра. Пространственно-временная вагонетка откатывает ее в четыре года назад. В отупляющую пустоту первого курса. В удушливую гадкую серость.
– Кажется, мне пора идти. Это все очень занимательно, но я не хочу здесь это обсуждать. И где-либо. – Пришла ее очередь с трудом подбирать слова. – Когда найдете доказательства многомировой интерпретации, я с радостью послушаю, но у вас будут дела в Стокгольме – нобелевка и все дела.
– Знаете, зачем на самом деле все они рвутся на остров? Нельзя изменить судьбу, но в определенном смысле ее можно выбрать. На Южном, действительно, происходят вещи, невозможные где-либо еще. Вы понимаете, о чем я говорю – вы были в Заячьем лесу.
– Мне было одиннадцать, потом лихорадило неделю. Это могло мне присниться, в конце концов.
– А офицер царского полка, подаривший Юле монету 1920 года?
– Надо же, они вам за неполный день успели не только мою биографию рассказать. – Кошкина отбрасывает одного члена семейства за другим, пытаясь вспомнить, кому рассказывала про случай в НИИ. О том, какого года была монета, проданная за кулек конфет, она слышит впервые. Юлька еще пешком под стол ходила, а дедушка в ответ на их россказни только хмурил брови. – Выдумала она это все, а я верила. Класса до пятого.
– Такая же упрямая. Как тогда объяснить появление в закрытом поселке почти совершеннолетнего подростка? В сугробе, в разгар полярной ночи.
– Неблагополучная семья? Работорговцы? Нечистые на руку пограничники? Они десятилетиями людей в обход КПП за взятки провозили. Правда, я всегда ставила на то, что его забросили к нам инопланетяне с планеты зануд.
Он вдруг рассмеялся так легко и непринужденно, так знакомо, что Кошкина невольно отшатнулась. Ледяные муравьи вгрызаются в кожу, вот-вот сточат ее до пенька и клубка обугленных нервов, а она только чешет переносицу, где не осталось и тени главной улики.
– Вполне жизнеспособная версия. Готовый сюжет для рассказа в «Южных сказках».
Представляя себе эту главу, написанную высоким слогом Карла Вангорыча, она не сдержалась и хмыкнула пару раз, но вдруг ее как отрезвило.
– Юлька рассказала? Не мог Карлуша незнакомому человеку выдать название своего сборника.
Он оперся о письменный стол, одной рукой потирая висок, словно его снедает страшная мигрень.
– Я прочел его от корки до корки, столько раз, что могу вслух декламировать целые рассказы.
– Простите, но я не понимаю, откуда... Он ни отрывка не опубликовал, держит его в сейфе...
– А код – сто шестнадцать, день рождение Лиры.
Со страшным грохотом с парты упал стул. Никто не шелохнулся. Сквозь звон в ушах Кошкина уже не слышит собственного голоса, всего, что в ней осталось разумного. Принципов настоящего ученого и папиных уроков ОБЖ.
– Расскажите-ка еще раз свою гипотезу.
Пока доска заполнялась расчетами, уравнениями и каракулями, чья детская размашистость уже не кажется ей распространенным дефектом островного обучения письму по прописям, мозг Кошкиной лихорадочно ищет любое мало-мальски подходящее объяснение. Она уже не брезговала приемами кафедры конспирологии, подозревая в заговоре всех и каждого, а в первую очередь саму себя.
– ... Иными словами, математическое обоснование непротиворечиво само по себе, но физически наблюдать эти феномены здесь и сейчас невозможно, пока действуют...
Когда она могла проколоться? Звонила во сне или пьяной, часами рассказывала о своей жизни в самых мельчайших подробностях?
– Карлуша, да? Такие штуки больше в Юлькином духе, но сейчас я приму любой расклад. – Кошкина даже не поворачивает головы в его сторону, чтобы не начать сравнивать. Единственная дурная привычка, от которой удалось избавиться. – Чисто гипотетически, в порядке бреда, вся эта идея про параллельные миры, сходящиеся на Южном, в чем-то звучит складно, признаюсь. Хотя редукция мне больше по душе. Но зачем это вам? Зачем нужен этот розыгрыш, я бы выслушала ваши гипотезы и без них, честно.
Лучше бы бросила курить.
– Клянусь, ни при каком раскладе мне не хотелось, чтобы это случилось именно так.
– И сколько, по-вашему, этих суб-макромиров? Параллельных вселенных?
– Не возьмусь назвать даже примерное количество. И ни один человек не возьмется.
– Но вы не в первый раз мне это рассказываете?
– Я помню четыре неудачные попытки. – Она безошибочно определяет ложь в голубых глазах и сейчас очень хочет впервые ошибиться. – Пять, если считать ту, где тебя отчисляют за нападение на преподавателя. Синяк на пол-лица.
Кошкина пожимает плечами. Трудно представить более неподходящего повода перейти на «ты».
– И что же такого я слышу в остальных четырех, чтобы не прибегнуть к пятому сценарию?
– Я помню, какую песню ты напевала тогда. В редакции «Южного вестника». – После долгой вымученной паузы он выпаливает скороговоркой без намека на мелодию и ритм. Песню, которую она узнает и на языке жестов. – Скоро весна, снег растает, и тогда...
Это выше ее сил. Не глядя на него, она выходит из кабинета, а, услышав за собой шаги, бросается бежать. Снова без куртки – теперь без пуховика старшего оператора. Она мчится вниз по лестнице, отвлекая себя мыслями обо всех возможных и невозможных Кирах Кошкиных, что выстроились у перил, по пять Кир на ступеньку, по десять на лестничный пролет. Половина из них, как она, без куртки, другие лучше помнили холод, чем родительские наставления.
Ни одна из сотни мыслимых Кир не смогла бы даже представить такое. Ни одна не подозревала всерьез, ни у одной не закралось сомнения. Все они по-кошкински сваливали очевидное на галлюцинации и черепно-мозговую травму, потерянную родню и разбежавшихся из лаборатории двойников, а сейчас стыдят ее громогласным женским хором.
Что сразу не навела справки про семью на острове, на какой улице вырос и с кем дружил. Про знакомство с дедушкой и про дела в НИИ. Что вслух замечала в этом осунувшемся лице Кота и даже школьного дворника дядь Колю, но так и не спросила главного.
Задним числом, зная все исходы и вводные, сотня проницательно-бесстрашных, всеведущих и решительных Кир поступила правильно. Их не смущали ни условности причинно-следственной связи, ни законы физики. Должно быть, из далеких параллельных вселенных виднее. Но в чем-то они правы.
Три минуты позора тысячу раз стоили трех бестолковых месяцев молчания.
Ведь она узнала его. В лекционке, на экзамене у Константиныча. Как фотон, обгоняя скорость света, меняет свое состояние, когда вторую, одинокую и запутавшуюся, частицу ловят детектором.
По-настоящему жуткое дальнодействие щелкает, как взрывается в руках петарда. Она даже на миг не допускала мысли, что каким-то абсурдным, идиотским и невозможным для понимания образом это был Лис. Потому что ее Лис не мог вернуться спустя четыре года и как ни в чем не бывало представиться другим человеком, так убедительно притворяться, будто они не знакомы.
Ее Лис не мог уйти.
На улице она с шумом переводит дыхание, словно пробежала марафон. Она не слышит ни проезжей части, ни пьяниц, что вываливаются на перекур из пивнушки через дорогу. Позади, в вестибюле, в голове и где-то совсем близко, под мигающим фонарем, голоса вновь зовут ее по имени.
Она оборачивается, но видит одни электронные часы, навеки покинутые цифрами. Зеленые буквы обращаются к ней бегущей строкой.
КИРА КОШКИНА, НОЛЬ МИНУТ И ОДНА СЕКУНДА
В вечерней промозглой мгле перед ней вырастают двое туристов.
– На что?
БЕГИ ИЛИ СТОЙ НА МЕСТЕ
И Кира Кошкина побежала.
До десятого дня рождения Кире оставалось каких-то полгода, когда папа впервые взял ее с собой на подледную рыбалку. Обряд посвящения в основу основ сурового южнинского быта в те времена казался не наказанием, а настоящим приключением в духе рассказов Джека Лондона. Суета бабушек за сборами и кухонные споры родителей о том, стоит ли испытывать четвероклашку пустошами в разгар полярной ночи, кто будет в ответе, если она станет закуской белому медведю, Киру только веселили. Ее не пугал ни шквалистый ветер за окном, ни страшилки о непослушных детях, которых по весне приносило вместе со льдом на проливе.
К тому же на подледную рыбалку Платон Бердяев выбирался лишь два раза в год, дабы не портить статистику скандалов в семье. В свое время именно благодаря маминым полночным увещеваниям на кухне папа не ушел в свободные рыбаки – философствовать над прорубленной во льдах лункой.
Тем февралем к ним присоединились папины друзья-газовики, или, как описывала их мама по телефону подругам, – «алкаши с большой земли, им проще отморозить носы, чем потратиться на килограмм северной рыбы на материке». Дядю Серого и дядю Лопату (прозвище студенческой поры, возникшее на почве заимствования солений у соседей по дачному участку) Кира увидела впервые, но ее симпатии легко купили горячим какао из термоса и разогретыми в микроволновке рогаликами со сгущенкой.
Один Кира припрятала в карман зеленого пуховика-палатки. Маминым угрозам не пустить их обратно, если папины друзья наловят меньше половины от общего улова, она вняла со всей серьезностью. Рыбаков прокормит Карское море, а ей никак не выжить без сладкого.
В процессии из трех снегоходов ее усадили в санях со снаряжением и провизией на сутки. Обмотанная двумя шарфами, Кира различала лишь белоснежные сопки и папину великанью фигуру впереди. Накануне по западной стороне острова прошлась пурга, оттого серое небо едва отличалось от заснеженных льдов пролива. За слоями шерсти и непромокаемого пуха шумел ветер, бросая снег пригоршнями в лицо. Через час они прибыли на место, быстро управившись со снаряжением и даже с теми материковыми «приблудами», которыми в конечном итоге никто не воспользовался.
Вечная мерзлота редко удивляла разнообразием пейзажа, и Кире быстро наскучило смотреть, как дядя Лопата орудовал своей тезкой, а папа с дядей Серым бурили льды, согреваясь спорами об идеальном диаметре лунки и коварствах полярной ночи.
Потому она отправилась на поиски Умки из мультфильма. Прекрасно помня о легкомысленности белых медведиц, она начисто забыла о папиных наставлениях – держаться от него на расстоянии вытянутой руки и телепатически призывать косяки омулей. Как любой южнинский ребенок, Кира была равнодушна к рыбе и ко всем вариациям ее приготовления. От каш из нельмы до запеченного муксуна в яблоках. Пока безвестные герои арктического рыбного промысла рассуждали о наживках, она добралась до самых высоких сопок, идеально припорошенных снегом с боков.
В раздумьях о том, где бы найти жестянку или хотя бы крепкую картонку и прокатиться с ветерком, Кира заметила что-то темное, выцепленное светом ручного фонарика из привычной безлюдности родного острова. Об опасностях, таящихся на пустошах, ей не думалось вовсе. Покорительницей Севера в зеленом пуховике завладел дух приключений. Во мраке долгой ночи девятилетке грезились брошенные новехонькие санки или даже целый снегоход, как у папы или дяди Серого.
Но нашлось нечто совершенно другое. Человек. Укрытый снегом, будто одеялом, лежал у подножья одинокой Лисьей сопки. Свернувшись в клубок, неподвижный, он напоминал забытый такими же рыбаками спальный мешок или груду вещей, брошенных нерадивым островитянином.
За неполные десять лет в Кире не успело сформироваться чувство самосохранения, а страх в зеленом пуховике отсутствовал напрочь.
Мама часто повторяла им с Юлькой, что в условиях вечной мерзлоты каждая минута без сознания приближает неминуемые «очень серьезные последствия». Фонариком Кира осторожно постучала по ноге, удивившись льдистому треску. Ответной реакции она не дождалась и, потянув за плечо, не без труда развернула его на спину.
Куртка серого лыжного костюма, как у Карлуши, так и не вставшего на лыжи, была расстегнута. Вязаная лисья мордочка на растянутом свитере едва вздымалась, а белое в синеву лицо было безмятежно, словно он спал. Мальчик. На пять или шесть лет ее старше. По крайней мере, выглядел он как девятиклассник. В школе №2 на весь поселок их насчитывалось человек двадцать, и всех Кира знала поименно, но его видела впервые.
Темная шапка сползла до бровей, светлые волосы по плечи от снега казались иссиня-белыми. На ощупь щеки были холодными, она даже отдернула руку, испугавшись, что от прикосновения кожа треснет, как майская наледь.
От первой помощи десятилетнего доброго самаритянина мальчика из сугроба спас омуль, пожертвовавший жизнью за пеструю приманку.
Торжествующий, затем испуганный папин вопль «Кирыы-ыч» поднял из спячки всю подснежную живность. С ним заголосил и дядя Лопата. Они оба рассчитывали, что зеленый пуховик подсобит мешком из саней, откуда она должна была с восхищением наблюдать за подвигом отважных рыболовов.
– Папа! Тут... Тут лисенок, папа! Он замерз и не двигается.
Издалека Кира уже слышала папино загнанное дыхание. Чертыхаясь он бежал к сопкам один, пока газовики укладывали первый и последний в ту поездку улов.
– Отойди оттуда! Это дикое животное, с ним нельзя играть! – Гигантская тень сгребла ее охапку. – Постой-ка, Кирыч. Это же человек. А лучше беги в сани, опять браконьеры упились вусмерть.
Из медвежьей хватки было не вырваться, она лишь била по спине руками и ногами, пытаясь перекричать поднявшийся ветер.
– Он живой! Это не браконьер, а мальчик. У него на кофте лисенок.
Подоспел дядя Серый с двустволкой.
– Вангорыч, что там? Кира, ты цела?
– Цела, а он совсем замерзнет! Если его не согреть, будут «очень серьезные послеследствия»!
Папа опустил ее на землю и подошел к мальчику, которого все заметало снегом.
– И правда, ребенок, Серый. Вроде дышит еще. Откуда он здесь взялся? Не пьяный, кажись. Что делать?
Дядя Серый опустил ружье и начал говорить, как многие заезжие с материка. Что ему завтра возвращаться домой, здесь он проездом и не хочет проблем. Тогда-то Кира поняла, почему маме не нравились эти папины друзья.
– Папа! Мы его тут не бросим! Он же замерзнет!
– Вангорыч, люди не попадают на закрытый остров просто так. А с ребенком вообще проблем не оберешься.
– Кирыч права. Бросать его тут нельзя. Отогреем, в больницу отвезем, а там разберутся. Сматывайте удочки, ребята.
На обратном пути в санях снегохода с Кирой ехал мальчик в свитере с лисенком и четыре сбитых с толку омуля. Его уложили в теплый спальный мешок, сняв заиндевелый лыжный костюм и отряхнув от снега. Дядя Лопата вздыхал о непойманной нельме, а дядя Серый постоянно отрывался от процессии, проваливаясь в кромешную тьму маленьким пятном на красном снегоходе.
Так закончилась последняя в том году подледная рыбалка в семье Бердяевых-Кошкиных. Дома папа шутил, что они не потянут четвертого ребенка (Мишку он всегда считал третьим), а мама парировала, мол, он просто боится в следующий раз потерять в пустошах старшую дочь, поддержав начатую неизвестно кем эстафету.
В больнице мальчик из сугроба провел два дня, где за ним денно и нощно приглядывала Софья Алексеевна. Поиски родителей и родственников не увенчались успехом – анонимный запрос островной службе безопасности и заявление в полицию края отозвались молчанием. У мальчика не было ни документов, ни даже имени. Он не вспомнил его ни через неделю, ни через месяц.
Внеочередной семейный совет пошел на поводу у девятилетней Киры и права первой нашедшей. Меж собой все называли мальчика Лисом.