26
Сон №5
В полночь на Лисовой кухне она пьет что-то горько-кислое из кружки с эмблемой МУДНО. В раковину, заставленную посудой, из крана полупрозрачной нитью льются долги по коммуналке. Потянувшись к ручкам смесителя (красная заглушка – холодная вода, синяя – горячая), она призывает жестяной грохот и скрежет стекла. Башня из грязных чашек и тарелок уходит под воду, окатив ее градом мыльных брызг.
Торги с совестью рождают дурацкую гипотезу о спонтанном самозарождении посуды. Куда меньше верится в тайные вечеринки в квартире, где клюквенная настойка пылится на балконе.
Она вытирает мокрые края столешницы рукавом не своей рубашки. Спустя минуту, капли чаще стучат о кафель, совесть проигрывает голоду, но это победа на половину, если не на четверть.
Потому что из съедобного нашлась одна сгущенка.
Проделав ножом небольшое отверстие в крышке, делает глоток, второй, а затем видит на жестяном круге дату изготовления – девяносто шестой год.
– И мне что-то про просрочку...
Отплевавшись, она проводит ревизию всего неприкосновенного запаса.
Вторая же попавшаяся банка сбивает с толку. Вместо сроков годности и серийных номеров на ней спирально закручиваются строчки текста.
«В приемном покое больницы п. Диксон-11...рост...вес при рождении... первое слово...четвертый зуб...последняя парта...второе место на краевой олимпиаде по физике».
– Меня засудили за грязь в чистовике. – Она с энтузиазмом берется за следующую, вчитываясь в мелкий шрифт там, где нормальная сгущенка прячет пищевые добавки. – О, тут победила. Через два года провалилась под лед на проливе. Ладно, пусть будет второе место.
Следующие четыре банки не дали ей окончить школы. Пятая оставила без пальцев после запуска ракет на заднем дворе пятиэтажки. Не везло то с сугробом под окном кабинета математики, то папа забыл во время зимней рыбалки на пустошах. Весь стеллаж сгущенного молока не дал ей ни единого шанса дожить до совершеннолетия.
Порченные мясные консервы. Анафилактический шок в кресле материкового стоматолога. Поскользнулась и полетела кубарем со скал.
Особенно сурово обошлась с ней пачка пищевой соды в соседней выдвижной полке, куда она заглянула с нездоровым любопытством живучей лабораторной мыши.
Переборов желание прогуглить болезнь, название которой слышала разве что вскользь от Толмачевой, она не справляется с соблазном постучать по дереву – уж очень подробно гидрокарбонат натрия расписывал ее мучения и все мытарства системы государственного медстрахования.
Биографии Кир Кошкиных с консервных банок и продуктов, что уместятся в одном рюкзаке, по большей части вторят друг другу, расходясь мелочами и последовательностью малозначительных событий. Неизменными остаются Бердяевы-Кошкины в полном составе (дважды она не досчиталась Юльки, там, где ее мама, хлебнув через край южнинского быта, вернулась на материк). Ее друзья меняли лишь имена и боевые шрамы (тюбик горчицы вовсе превратил в двух девчонок).
Безрадостный конец.
Если каким-то чудом она доживает до совершеннолетия, то на поселок обрушиваются небесные кары в одиннадцатой степени абсурда. За половину ответственны безалаберные рабочие НИИ. Прочие варианты включали эпидемии, стихийные бедствия и трагичную развязку кровопролитных стычек пятиэтажек и бараков.
– Надеюсь, это все твои садистские выдумки, а то обидно как-то за других Кир.
В изощренную жестокость и неизлечимую почти человеческую графоманию Римана верится больше. Больше, чем в разброс статистики, не оставившей ни единого шанса ей, живой и невредимой, и родному острову сосуществовать вместе.
К тому же их объединяло кое-что еще.
Ни в одной из этих историй не было Лиса.
За столом, заставленным банками, пакетами и фирменными упаковками, чьи производители имеют к ней личные счеты, она сидит на том месте, где сидел он в тот вечер и уговаривает себя. Это очередной трюк, психологическое давление программы, которую их клиенты пытаются взломать по советам из анонимных форумов.
Царапая ногтем пузырившийся лист обоев, Кошкина слегка перебарщивает. Под ними, тем же типографским шрифтом, словно набранные печатной машинкой, строчки. Только говорили они уже не о ней.
Точнее, о тех мирах, где ее не существовало вовсе.
Прабабушка Ася без единой копейки и без единого гвоздя построила храм всем своим неортодоксальным святым и мученикам. В честь бабушки Даши назвали уникальный сорт морошки, что плодоносил и в полярную ночь. Дедушка Вангор никогда не появлялся на острове. Мама вышла замуж за одногруппника, будущего врача-онколога, и видела самый северный закрытый поселок только во снах. Карлуша снискал писательские лавры, но потерял Лиру и возможность хотя бы изредка видеть сына.
Она без зазрения совести срывает старые обои, жадно вчитываясь в настенные мемуары. Там нашлось место и Коту. В отсутствии младшего поколения Бердяевых (в этом мире дедушка не задержался на острове и обрел научное признание заграницей), женился на актрисе южнинского театра и даже завел ребенка.
Переплетения несбывшихся судеб, а, может, подсмотренные вероятности, настолько захватили ее, что она не заметила рассвета за окном. Солнечный свет поджигал кухню, перевернутую вверх дном, стены, точно ободранные дикой кошачьей сворой. В голове гудят мысли от всего прочитанного, всего представленного. Такое ей точно не переварить за один присест.
Подобрав на плите коробок спичек (первая полярная экспедиция не доплыла до острова, коренные южнинцы встретили европейцев полвека спустя), она смотрит в окно. На крыше соседней пятиэтажки сквозь голые ветви чудесного раскидистого дерева виден растянутый рекламный баннер, больше похожий на транспарант.
КИРА КОШКИНА ВЕРНУЛАСЬ ДОМОЙ, ЛЕГЛА СПАТЬ И ВИДЕЛА ТОЛЬКО ХОРОШИЕ СНЫ
Последняя спичка горит едва-едва, но сигареты остались в заднем кармане джинсов.
– Не дождешься, жестянка.
В предрассветной тьме Кошкина по привычке первым делом ищет шнур зарядки. Он приведет к телефону, голосящему на последнем издыхании, и сообщениям-открыткам от родни, что осваивает зеленый мессенджер. Едва разлепив веки, сцепленные сонной жвачкой, она высматривает, кто из соседок еще спит. Нет ли поблизости Дианыча, чтобы знать, одеваться ей под одеялом или не таясь собираться в трусах и футболке. Но телефон не подает признаков жизни, а под одеялом, слишком теплым по общажным меркам, она не сразу находит второй носок.
Зарядка осталась во второй комнате второго общежития. Вместе с суетой утренних сборов, очередью в туалет и запахом прогорклого масла из кухни.
В ванной она чистит зубы указательным пальцем, напоминая себе купить третью щетку. Генеральная уборка, список покупок, чуждая ей одержимость хозяйственными мелочами, отвлекает от непрошеных мыслей.
Эта тусклая зеленая плитка, стиральная машина с десятью режимами стирки, махровые полотенца на сушилке – не вязались с тем образом найденыша, что так крепко зацементирован в мозгу. Всю осознанную жизнь, после первой подледной рыбалки и до последнего звонка, Лис казался ей островитянином до мозга костей, эндемиком самого северного закрытого поселка.
Теперь у него есть дом вне пятиэтажки Бердяевых-старших. Собственные вещи по размеру и вкусу. Другая жизнь.
Запотевшее зеркало щадит ее самолюбие, а шампунь в душевой кабине распаляет любопытство. Спрашивая себя, какая шутка послужит лучшим мостом над бездной в четыре года, Кошкина совсем некстати вспоминает о грядущей пересдаче теста и о том, что опять не предупредила девочек о ночевке у «родственников».
На кухне пахнет горелой яичницей. Целые, без единой царапины, обои вызывают странное секундное дежавю, реальное до засохшего клея на кончиках пальцев. Будто она помнит, какие эти голые стены на ощупь. Как горчит кофе в кружке с эмблемой МУДНО, и грохочет грязная посуда в пустой раковине.
Даже Лисова спина у плиты двоится в глазах.
Одна на бабушкиной кухне в футболке «Iron Maiden» горбится под тяжестью мыслей в соломенно-желтой голове, вторую прямят глаза невидимых студентов в аудитории и отсутствие морских занавесок.
Вчера она пообещала себе привыкнуть, но каждый раз невольно равняет чувства мерками четырехлетней давности. Будто забыла, что сама уже четвертый год как лишилась повадок арктической мартышки.
– Баб Даша за семь лет тебя избаловала.
– Я отвлекся. И тебе доброе утро.
– Кажется, я вчера отрубилась. – Она обнимает его за спину, пытаясь удержать руками две реальности, как одноименные магнитные полюса. – Во сколько ты проснулся?
На цыпочках через плечо видна все же не яичница, а почивший омлет на сковородке.
– Часа в четыре.
– Это что-то старческое уже.
– У меня чуткий сон, а кое-кто бродил по кухне.
Кошкина замечает в углу подушку и свернутый в рулон матрас.
– Серьезно? Я думала, это сон. Лет пять такого не было.
– Твои соседки ничего не замечали?
Дина могла смолчать из вежливости, но Совушкина во вторую же ночь после переезда в общагу запустила в нее тапком за «пароходный храп». К тому же, если сложить каждую домашнюю вечеринку, спонтанные праздники и ночи перед экзаменами, начиная со второго курса, Кошкина месяцами жила с Алисой и Микой.
Они бы наверняка заметили приступы лунатизма.
– Кто-нибудь бы мне сказал, это точно. Или с возрастом становится полегче.
– Ты достала банку сгущенку, воткнула в нее нож, минут пятнадцать смотрела в окно, а потом ушла спать.
Улики в назидание оставлены на столешнице. В центре жестяной крышки, которая отчего-то кажется ей подозрительно немногословной – продольное отверстие от ножа.
Кошкина переоценивает каждое свое утреннее беспамятство после всех болезненно-ярких снов. Когда просыпалась в кроссовках, пересчитывала синяки на ногах, как в детстве, находила мусорные сокровища в карманах куртки (от пальчиковых батареек до мелочи на проезд) и стирала вне очереди за то, что Совушкина учуяла запах ее сигарет на своих вещах, заброшенных в глубины шкафа.
Если она в бессознательном состоянии бродила по второму общежитию, не привлекая внимания вахтерши и соседей, не говоря о том, чтобы выходить на улицу и благополучно возвращаться, то в ночном визите Совушкиного «очередного» не было ничего удивительного.
В тяжелых раздумьях она заедает омлет магазинными вафлями и запивает порошковой кашей, снова из кружки, чтобы скорее освободить ее для спасительного кофе, разведенного сгущенкой.
Голубые глаза с немым вопросом следят за тем, как она ищет срок годности на новой консервной банке.
– У тебя случайно нет ответов на тесты?
– Разве я похож на доверенное лицо деканата?
– Может, у вас есть какой-то секретный преподский чат.
Лис стучит пальцем по экрану отключенной «раскладушки». Это спокойствие – определенно следствие юношеского переохлаждения и менее вероятно – дальнего родства с доисторическими полярными рептилиями, вызывает в ней давно забытое желание вывалить охапку снега за шиворот. Носиться наперегонки по белым пустошам, пока из головы не выветрится вся дурь.
Только взрослые решают проблемы по-другому.
– Тайное преподское собрание? Типа масонской ложи на минималках. Решаете, кого отправить на летник, а кого доить отработками до потери пульса.
– Не вымещай на мне свою ненависть к МУДНО. В конце концов, это было твоим решением туда поступить.
Взрослые обмениваются взаимными упреками и бескровными претензиями. Побеждает тот, чей укол первым попадет под кожу.
– Ты не был здесь. Там. Тогда.
– Ты ведь не хотела уезжать. В одиннадцатом классе.
– Я не хотела уезжать одной. – Еще взрослые не краснеют. Их кровь вываривается в пресный кисель и дрожит как малиновое желе. – Если бы ты, если бы не случилось то, что случилось, я, может быть, и не оказалась здесь.
– Это не зависело от меня или кого-либо еще. Прозвучит неутешительно, но тебе на роду написано поступить в МУДНО. Все твои решения, ошибки и желания привели тебя сюда.
На завитках старых обоев ей видятся бесконечные строчки. Вереницы нулей и единиц, бессюжетные отрывки «Южных сказок». Чтобы разобрать отдельные слова, отличить знакомые лица, нужно всматриваться так пристально, пока не заслезятся глаза.
Не получается с первого раза – лишь кофе в кружке отливает чернильной синевой.
Собираются они в молчании и в молчании едут в такси. По пути нет пробок, все светофоры горят зеленым, а расторопные пешеходы ждут на высоком старте. Остроумное замечание о том, что городской трафик благоволит ссорящимся, тем самым вкладываясь в заговор производителей пива и антидепрессантов, остается ждать лучших времен.
На знакомом пятачке перед засильем копицентров одни незнакомые лица. Не от кого прятаться и не для кого соблюдать приличия.
– Когда они успели демонтировать забор?
Что-то не так. Такие вещи Кошкина чует за версту, как говорит Краснова, «жопной интуицией». Она ускоряет шаг, каждую минуту сверяя ощущение времени с Лисовыми часами и растущую тревогу с тем, как он по привычке ищет таблетки в карманах пальто.
Тесты могли перенести на час раньше. Никто не смог до нее не дозвониться, и теперь ей точно светит летник.
Прикидывая сумму кредита, которым придется расплачиваться за пересдачу, Кошкина останавливается у крыльца. Отсутствие студентов, мусора и автопарка ректората она замечает позже, чем следовало. Весь вид альма-матер кричит ей, как пьяный дядь Толя, выходя на битву с белоглазыми демонами.
Не разобрать ни слова, пока не подойдешь вплотную.
– Кира, – она слышит голос Лиса откуда-то издалека, будто из-под воды, – кажется, я не успел рассказать про вторую теорию.
В детстве глаза обжигало перегаром, но за скромный вклад в борьбу с земной гравитацией они получали каменные ириски или мелочь на жвачку с переводками.
Здесь вместо вознаграждения старый мошенник дает только пинка под зад для ускорения. И чтобы не оглядывалась и не сболтнула кому.
На стеклянных дверях забыли расклеить объявления, а за ними, в опустевшем вестибюле, сняли университетский герб. Вместо Цербера на посту – беллетристика в мягкой обложке на столе и пакет кефира на кресле с ортопедической спинкой. В узких коридорах не снуют стайки первокурсников. Никто не занимает очередь в тестовый центр, никто не пробивается вперед, расталкивая других локтями, чтобы «расписание посмотреть». Турникет без посторонней помощи сканирует пропуска офисного планктона с ноутбуками и кофе в бумажных стаканчиках.
И котлован исчез вместе с бульдозерами. И ларек, где студентам сигареты продавали поштучно. И свалка.
– Вот это уже совсем не смешно.
На золотистой табличке, прибитой у входа, название юридической конторы, а еще выше, там, где когда-то к своему стыду реял государственный флаг – ужаснувшие ее подернутые ржавчиной буквы.
«Бизнес-центр Аврора».
МУДНО исчез.