День разочарования
Сегодня День Единства. Праздник юности, надежд и... бунтарства. Лагерь гудел, словно растревоженный улей. На палубе старого корабля, словно чайки на прибрежных камнях, сбились кучки болтающих подростков. Унылая трансляция речи Канцлера из динамиков видеоприемников отзывалась лишь скукой в глазах тех, кто не нашел себе занятия.
Я примостилась рядом с Октавией, подальше от всеобщего шума. Ее глаза горели решимостью. Она шепнула, что воспользуется хаосом, чтобы сбежать к Линкольну, и умоляла прикрыть ее перед братом. Как я могла отказать? Мы же подруги, связанные невидимой нитью, готовые на безумства ради друг друга.
Миг настал. Из палатки Монти, словно из жерла вулкана, вырвался Джаспер с огромной бочкой в руках. Самогон Монти! Запретный плод, символ свободы и неповиновения. Толпа подростков, словно голодные волки, окружила Джаспера, жадно тянулись к заветному пойлу.
Октавия незаметно кивнула, давая понять, что пора отвлекать Беллами. Я решительно направилась к нему. В руке он уже держал кружку с самогоном Монти, но, судя по его лицу, пить не собирался. Натянув самую невинную улыбку, я выхватила кружку.
— Девушка, а тебе не рановато? — ухмыльнулся он, приподняв бровь.
— Мистер Блейк, бросьте, мне сегодня семнадцать, — ответила я, кокетливо сверкнув глазами.
— Что? И ты даже словом не обмолвилась? Ну, тогда поздравляю.
Он обнял меня и слегка взъерошил волосы.
— Но все равно, тебе еще рано.
Я залпом осушила кружку, скривившись от жгучей горечи. Беллами расхохотался. Закатив глаза, я принялась развлекать его болтовней, отвлекая от главной цели – исчезновения Октавии. За эти полчаса я успела прилично захмелеть, несла околесицу и чувствовала, как мир вокруг плывет. В какой-то момент я наткнулась на Ника.
— Пошли. Нам нужно поговорить, — произнесла я четко, несмотря на опьянение, и повлекла его за собой, к ограде. На его лице расцвела хитрая ухмылка.
За пределами лагеря, в тени деревьев, я внезапно поцеловала его, а затем отстранилась, пристально глядя в глаза.
— Тогда все вышло неправильно. Я исправила свою ошибку. Но запомни, теперь мы просто друзья. И ничего больше.
— Дай мне перед этим исполнить свою мечту, — прошептал он, приближаясь.
Его руки обвили мою талию. Мгновенно протрезвев, я вырвалась из его объятий и бросилась бежать. Спрятавшись за деревом, я чувствовала, как бешено колотится сердце. Слышала его шаги, приближающиеся ко мне. Внезапно Ник вышел из-за кустов, его лицо исказила жуткая улыбка.
— Эмили, — прозвучал его низкий, угрожающий голос. — Зачем ты прячешься от меня?
— Ник, пожалуйста, — пролепетала я, отступая назад. — Я не хочу с тобой разговаривать.
— Почему? — Он сделал шаг ближе, и в его глазах вспыхнул зловещий огонь. — Я просто хочу поговорить. Мы же друзья, верно?
— Это не дружба! — закричала я, ощущая, как страх парализует меня. — Ты изменился!
— Изменился? — Он издал холодный, безжалостный смех. — Ты просто не понимаешь. Я вижу мир по-другому.
Я попыталась обойти его, но он молниеносно схватил меня за руку.
— Не убегай от меня! — прорычал он. — Ты не можешь просто так уйти.
— Отпусти меня! — вопила я, отчаянно пытаясь вырваться.
— Нет, Эмили. Ты должна понять: я здесь для тебя. И ты не можешь меня отвергать.
Слезы покатились по моим щекам.
— Ник... Пожалуйста... Это неправильно...
Его лицо стало жестким, непреклонным.
— Неправильно? В этом мире нет никаких правил! Мы выживаем, как можем!
Я поняла, что отступать некуда. Собрав остатки мужества, я выпалила:
— Я не позволю тебе это сделать!
В ответ он лишь усмехнулся и сделал шаг ко мне, лишая меня выбора. Лес вокруг нас превратился в мрачного свидетеля грядущего кошмара.
Он вцепился в меня, развернул, словно марионетку, спиной к своему кошмару, и прижал лезвие к шее. Холод стали опалил кожу предостерегающим прикосновением смерти.
— Хоть один звук или намек на сопротивление – и ты захлебнешься собственной кровью.
Его руки, наглые щупальца, скользили по телу, оставляя за собой липкий след отвращения. Шея, грудь, талия, бедра... Я застыла, превратившись в столб, и только горячие слезы выдавали жизнь, катились, обжигая щеки. Ник не видел, не чувствовал ничего, кроме собственной похоти.
Рваным движением он сорвал ткань, и острая, нестерпимая боль разорвала меня изнутри. В глазах потемнело. Удар. Может быть, это милосердие? Избавление от грядущей мерзости, от изнасилования, которое должно было сломать меня навсегда. Лучше не чувствовать, не видеть. Пусть темнота поглотит это безумие.
--------------------
Тьма... и лишь слабый отголосок боли – запоздалое эхо чудовищного взрыва. Сколько времени утекло в этой бездне? Минуты, часы? Я лежала на холодной земле, скованная онемением, а разум упрямо отказывался возвращаться в растерзанную реальность. Собрав последние крохи воли, я приоткрыла веки. Надо мной, словно хищные звери, нависали переплетенные ветви деревьев, сквозь которые пробивались робкие, дрожащие лучи света. Я одна.
Боль вернулась, жестокая, всепоглощающая, словно голодный зверь, рвущий на части. Попытка сесть обернулась мучительной пыткой – тело не слушалось. Каждый вдох отзывался судорожной агонией. Сквозь клочья разорванной одежды кожу обжигал ледяной холод, а на ней, словно клейма, пульсировали омерзительные следы прикосновений Ника. Тошнота подступила к горлу, и я снова провалилась в спасительное, но обманчивое забытье.
Пробуждение ознаменовалось ознобом, пронизывающим до костей. Солнце уже скрылось за горизонтом, и лес наполнился зловещими шорохами и тревожными ночными звуками. С трудом поднявшись на дрожащие ноги, я ощутила, как по бедру стекает что-то теплое и липкое. Кровь. В памяти, словно осколки разбитого зеркала, всплыли обрывки произошедшего: нож, грязные прикосновения, адская боль... Меня затрясло от отвращения и клокочущей ярости. Он заплатит. Обязательно заплатит.
Собрав жалкие остатки сил, я побрела в сторону лагеря, цепляясь за слабую надежду на помощь. Но теперь каждая ветка, каждый подозрительный шорох казались мне смертельной угрозой. Я боялась, что кто-то увидит меня в этом состоянии, увидит эту грязь, что теперь навеки прилипла ко мне.
Скрипучие ворота жалобно взвыли, когда я, задыхаясь от страха и отчаяния, вступила на территорию лагеря. И только увидев, что все подростки увлечены своим беззаботным весельем, я смогла выдохнуть.
Не раздумывая ни секунды, словно спасаясь от огня, я ринулась к своей палатке, надеясь остаться незамеченной. Я пробиралась тенями, крадучись за палатками других подростков, и, превозмогая мучительную боль, достаточно быстро добралась до своего убежища. Переодевшись в чистую одежду, я дрожащими руками отмыла кровь и, натянув на себя маску безразличия, вышла к остальным, пытаясь влиться в царящее вокруг веселье.
Октавия уже была в лагере и буквально светилась от счастья. Заметив меня, она тут же подбежала и принялась восторженно рассказывать о своей чудесной прогулке с Линкольном. Я старалась разделить ее радость, но в душе зияла черная, кровоточащая рана.
Ее слова об их уединении, о смехе и беззаботности Линкольна, резали словно ножом. Я чувствовала себя грязной, оскверненной, недостойной даже находиться рядом с ней, с ее чистой и светлой радостью. Как я могла рассказать ей о том, что произошло? Как могла поделиться этой мерзостью, что теперь отравляла каждую клеточку моего тела? Нет, я не могла. Я должна была справиться с этим сама.
Подойдя к Беллами, чтобы узнать, как у него настроение, он холодно ответил:
- Могло быть и лучше.
Слова его прозвучали как захлопнувшаяся дверь. В тот же миг я осознала тщетность дальнейших попыток и, отвернувшись, побрела прочь, тонуть в фальшивом веселье чужих улыбок.
Вечер тянулся мучительно долго. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение казались мне подозрительными, пронизанными скрытым смыслом. Я чувствовала себя обнаженной, словно все знали о случившемся и презрительно наблюдали за мной, наслаждаясь моим унижением. Я притворялась, смеялась, разговаривала, но внутри меня бушевал ураган боли и ненависти, готовый разорвать меня на части.
Я решила укрыться под тенью дерева, где меня никто не увидит, и дать волю своим чувствам, позволить им вырваться наружу. Внезапно меня отвлек тихий шорох. Я испугалась, в голове промелькнула мысль, что это Ник вернулся за мной, и судорожно схватила палку, лежащую рядом. Обернувшись, я увидела маленькую девочку, лет восьми, не больше. Как я ее раньше не замечала? И как она вообще выжила здесь, в этом аду, оставаясь незамеченной для всех остальных? Она выглядела такой беззащитной, такой потерянной. Прямо как я в детстве. Она была моей копией! Такая же миниатюрная, милая и незаметная. В руке у нее был потрепанный плюшевый мишка. Она изучала меня, как и я ее. Она заговорила первой:
– Я Лилит, можешь звать просто Ли. И, пожалуйста, не плачь, – прозвенел детский голосок.
Смахнув слезы и озарившись слабой улыбкой, я отбросила в сторону палку и жестом позвала её к себе. Она робко придвинулась и прижалась, согревая меня теплом своего маленького тельца. Словно старая знакомая, или даже родная сестра, она положила голову мне на плечо и вновь заговорила:
- Расскажи мне, что тебя тревожит? Мы с Джимми постараемся тебе помочь.
Она показала мне того потрепанного мишку, которого держала в руках.
- Лилит, не переживай, у меня все хорошо. Меня, кстати, Эмили зовут. Можно просто Эмми, - я улыбнулась, совсем забыв о своем горе.
- Давай с тобой дружить? У меня кроме Джимми совсем нет друзей.
Она глядела на меня своими голубенькими глазами, в которых была надежда.
- Конечно!
Оказалось, на корабле она ютится на жестких креслах, в укромном углу, словно невидимка. Позже я узнала ее историю, обрывочную и страшную, как ночной кошмар. Ее посадили совсем недавно, жизнь будто бы сбросила ее в пучину отчаяния. Родители, сгоревшие в пламени алкогольной зависимости, отдали ее на воспитание в чужую семью. Там, в новом доме, ее ждал еще более темный кошмар – похотливые взгляды и грязные прикосновения отчима. Она долго терпела, словно загнанный зверь, пока однажды отчаяние не сорвалось с цепи. В слепой ярости она схватила бутылку и обрушила ее на голову мучителя. Удар оказался смертельным. И ее посадили. Маленькая девочка, познавшая такую бездну страданий. Восемь лет жизни, вместившие столько горя, что и взрослому не под силу вынести.
Слушая ее рассказ, я чувствовала, как ком подступает к горлу. Неужели этот хрупкий, испуганный ребенок действительно способен на такое? Или же это был крик души, отчаянная попытка вырваться из клетки, в которую ее заточила судьба? Я не знала, но одно было ясно – Ли нуждалась в помощи.
- А ты не хочешь у меня поспать? Тебе уже как раз пора, - предложила я, понимая, что больше спать ей негде.
Она лишь начала радостно кивать головой.
Я внесла в палатку еще один спальный комплект, превратив жесткую койку, которую я так же притащила, в подобие уютного гнездышка. Уложив ее, я направилась к тому же дереву, чтобы выбросить из головы ненужные мысли.
Проведя в задумчивости под сенью дерева долгие часы, я все же нашла в себе силы вернуться в лагерь и попытаться заснуть. Но ночь обернулась мучительной пыткой. Кошмары, сотканные из обрывков воспоминаний и страхов, терзали меня, не давая сомкнуть глаз. К ним примешивалось непрекращающееся бормотание из палатки Рейвен, словно рой назойливых насекомых, не дающих забыться. И все же, под утро, измученная, я провалилась в тяжелый, беспробудный сон.
--------------------
Пробуждение было ненамного лучше. Голова раскалывалась, словно ее пытались расщепить изнутри, а тело ныло от усталости и напряжения. Солнце уже высоко стояло над горизонтом, и лагерь жил своей обычной утренней жизнью. Костры потрескивали, разнося аромат свежесваренного самодельного кофе, а люди, несмотря на усталость, занимались своими делами.
Я выбралась из палатки, чувствуя себя выжатой, как лимон. Лилит еще спала в палатке, поэтому я не стала ее будить.
Плотнее запахнувшись в куртку, я крадучись подошла к костру и, стараясь не привлекать внимания, налила себе кофе. Все могло быть терпимо, если бы только я не обнаружила пропажу таблеток.
Паника ледяными пальцами сжала горло. Где я могла их потерять? У Октавии? Нет, я точно помню, что доставала их после. Там, где Ник... И там нет. В памяти всплывали обрывки воспоминаний, пока я лихорадочно пыталась ухватиться за ускользающую нить. У дерева! Точно, у дерева...
Я сорвалась с места, с бешено колотящимся сердцем бросившись к спасительному месту, но вместо заветного пакетика меня встретила ухмыляющаяся физиономия Ника.
– Это ищешь? – промурлыкал он, вертя перед моим лицом прозрачный пакетик с таблетками. Словно дразня, он начал нарочито медленно двигаться к центру лагеря, выставляя меня на посмешище, клеймя безумной наркоманкой.
Я молча, как приговоренная, следовала за ним, единственным желанием было – вернуть лекарство. Внезапно передо мной выросли Октавия, Беллами и толпа встревоженных лиц. Взгляд Блейка был прикован к нам, в нем клокотало недовольство. Не обращая внимания на разгорающуюся вокруг драму, я достала пистолет и направила его на Ника.
– Бедняжка Эмили, до чего ты докатилась? Сначала сама ко мне лезла, умоляла, а теперь пушкой грозишь?
– Доигралась, Эмили? Сначала целуешься с ним, а теперь враги? – прорычал Беллами, скрестив руки на груди.
Значит, он видел... Теперь понятно, почему он так зол.
Не удостоив его даже взглядом, я перевела взгляд на Ника, на что он лишь самодовольно ухмыльнулся.
– Поверь, я выстрелю и ни капли не пожалею, – прошипела я в ответ. – Отдай. Пакет.
Вместо ответа он лишь крепче сжал кулак. Не выдержав, я выстрелила. Прямо в лоб. Ник рухнул на землю, а лагерь взорвался криками ужаса.
Я стояла, словно парализованная. Я убила человека. Снова. Но на этот раз это было необходимо. Чтобы выжить. Собрав волю в кулак, я вырвала из его мертвой хватки пакетик и подошла к Октавии. Ее лицо выражало тревогу, но не осуждение. Она будто понимала. Как только я попыталась спрятать таблетки в карман, их снова выхватили. На этот раз это был Беллами.
– Они тебе больше не понадобятся. Справишься сама, – отрезал он ледяным тоном и ушел, оставив меня стоять, оглушенную его словами.
Октавия крепко обняла меня, чувствуя, как мне сейчас тяжело. Тяжело от содеянного. Внутри меня бушевала буря. Смесь ужаса, облегчения и... вины? Я убила его. И это не было самообороной в чистом виде. Это была отчаянная попытка вернуть контроль, не дать болезни поглотить меня. Оправдывает ли это мой поступок? Сомневаюсь.
Слова Беллами прозвучали как приговор. Справишься сама. Как будто это так просто. Как будто можно просто взять и выбросить из головы все, что мучило меня годами. Его холодность ранила сильнее пули. Я нуждалась в поддержке, в понимании, а получила лишь лед.
Октавия молча стояла рядом, ее объятия были единственным якорем в этом хаосе. Я чувствовала ее сочувствие, но знала, что она не может до конца понять мою борьбу. Никто не может, пока сам не окажется в моей шкуре.
Октавия продолжала обнимать меня, но даже ее тепло не могло согреть ту ледяную пустоту, что разрасталась внутри. Я отстранилась и посмотрела на свои руки. На них все еще чувствовалась отдача от пистолета, на них была кровь. Кровь Ника. Кровь еще одного человека, чью жизнь я отняла.
Пошатываясь, я отошла от лагеря, ища спасения в лесу. Ветки царапали лицо, но я не обращала внимания. Я просто хотела убежать. Убежать от содеянного, от осуждающих взглядов, от себя самой. Я знала, что Беллами прав. Таблетки – это костыли, и если я хочу выжить, я должна научиться ходить без них. Но как? Как справиться с этим безумием, что живет внутри меня, когда разум снова начнет играть со мной злые шутки?
Я прислонилась к дереву, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Темнота сгущалась, и я позволила ей поглотить себя, надеясь, что в этом забвении найду хоть какое-то подобие покоя. Но даже там, в глубине моего сознания, меня преследовало лицо Ника, его ухмылка, его последние слова. Я убийца. И с этим мне придется жить.
Внезапно, тишину леса прорезали чьи-то неслышные шаги. Подняв глаза, я увидела Ли, прижимавшую к себе свою любимую игрушку. Она, словно маленький ангел, подлетела ко мне и, забравшись на колени, принялась гладить по голове своими крохотными ладошками.
– Я знаю, что случилось, – прошептала она, рассуждая с недетской мудростью. – Ты не виновата. Он это заслужил.
Я лишь крепче обняла её, ища утешения в её маленьком плечике.
– Я слышала, Октавия, Кларк, Финн, Рейвен, Джаспер и Беллами ходили на рассвете на переговоры с землянами... и всё закончилось стрельбой, – сообщила она, и я невольно отпрянула.
Она молча кивнула, словно подталкивая меня узнать правду. Соскользнув с моих колен, она умчалась в лагерь, а я, словно в тумане, поплелась к Беллами и Джасперу.
В лагере я сразу же направилась к палатке Монти и Джаспера. Они что-то оживлённо обсуждали, пока я не вошла. В комнате повисла звенящая тишина. Первым её нарушил Монти.
– Эмми, с тобой всё в порядке? Может, ты хочешь нам что-то рассказать? – спросил он с искренней заботой в голосе.
– Он меня изнасиловал. И никто не должен об этом знать, – отрезала я, стараясь не выдать своих чувств. – Джаспер, а тебе нечего рассказать?
– Прости, сейчас ты гораздо важнее этих переговоров... – виновато пробормотал он. – Лучше спроси Беллами позже.
Они одновременно подскочили ко мне и заключили в крепкие объятия, нашёптывая слова поддержки. Я изо всех сил сдерживала слёзы, чтобы не разрыдаться. Но сейчас мне нужно было узнать о переговорах, поэтому я поблагодарила ребят и поспешила к Беллами, который стоял неподалеку и раздавал парням указания.
Заметив меня, все разом замолчали, обмениваясь взглядами. Беллами повернулся ко мне и вопросительно посмотрел. Я кивнула, давая понять, что хочу поговорить, и направилась к дереву, где обычно любила сидеть. Он последовал за мной. Остановившись у дерева, я повернулась к нему, а он, облокотившись на ствол, скрестил руки на груди и уставился на меня с вызывающим презрением.
– В чём дело? Почему ты так себя ведёшь? Или ты обиделся из-за поцелуя? Я была пьяна! Или ты ревнуешь?
– Ревновать тебя? Да ты сошла с ума! Ты наркоманка, да ещё и Ника убила! Тебя вообще нужно изолировать! – прорычал он в ответ.
– Куда вы ходили на переговоры и что там произошло? – резко сменила я тему.
– Тебя это так волнует? Тогда спроси кого-нибудь другого. От меня ты ничего не узнаешь, – усмехнулся он и, гордо вскинув голову, направился обратно.
Я провожала его взглядом, пытаясь переварить его слова. Он снова унизил меня. В голове, словно назойливая муха, жужжала его фраза: "Ревновать тебя?". От неё становилось тошно. Как он мог такое сказать после всего, что между нами было?
Не время терзаться Блейком, нужно узнать о переговорах. С этой мыслью я направилась к Октавии.
Она сидела у костра. Заметив меня, тут же вскочила, подбежала и, схватив за руку, повлекла за собой в палатку. Усадив меня на край своей кровати, Октавия опустилась рядом и, опережая мои вопросы, заговорила:
– Знаю, зачем пришла. Тебе нужны подробности переговоров.
В ответ я лишь молча кивнула.
– Линкольн и Финн договорились о встрече. Линкольн был уверен в успехе. Финн, казалось, тоже. Но Кларк, предчувствуя неладное, попросила Беллами прикрыть их. И, как оказалось, не зря. Когда они устроили засаду, Джаспер заметил лучников, затаившихся на деревьях, и открыл огонь, чтобы дать нам с Кларк и Финном время сбежать...
Она говорила скупо, отрывисто, но суть была ясна: земляне жаждут крови. Война неизбежна.
Я слушала, как завороженная, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна отчаяния. Неужели все наши усилия, все эти жертвы, были напрасны? Неужели мир между нами и землянами так и останется несбыточной мечтой?
Внезапно, словно вихрь, ворвалась Кларк, выкрикивая что-то о небе. Мы выбежали наружу и застыли, запрокинув головы. В небе, прочерчивая синеву, стремительно неслась к Земле капсула. Она была намного больше той, на которой прибыла Рейвен. Люди с Ковчега! Сердце забилось в бешеном ритме – Кларк говорила, что мои родители должны быть на первом корабле. Неужели я увижу папу?
– Они летят слишком быстро... и парашюты не раскрылись, – в голосе Кларк прозвучала паника. На этом корабле должна была быть и ее мама.
Волна тревоги захлестнула и меня. Корабль несся вниз, набирая скорость, и вдруг... оглушительный взрыв сотряс воздух где-то неподалеку.
– Вот тебе и день единства... – прошептал Беллами, и горечь сквозила в каждом его слове. Он скрылся в своей палатке.
Понурые, остальные тоже разошлись по палаткам. Похоже, на рассвете нас ждет новый, полный ужаса рассвет.
В моей палатке меня ждала Ли.
– Все хорошо, спи, солнышко.
Я нежно поцеловала ее в лоб, укрыла одеялом и уложила спать. А сама, глядя в темноту, пыталась отыскать в душе хотя бы искру надежды, пока дожидалась рассвета.