Глава XII. Вязкий сон
Февраль тянулся вязко, как сон, от которого никак не проснуться. Дни стали похожи один на другой — серые, холодные, неясные, как отражения в мутной воде.
Глеб всё чаще был где-то между: не здесь, не там, словно его душа, как расстроенный инструмент, то звенела слишком резко, то тонула в тишине. Он исчезал. Не на день, как прежде, — на недели. А когда возвращался, казалось, что с ним приходит не человек, а тень человека, усталая, затуманенная, с пустыми глазами, в которых отражалась не я, а кто-то другой — может, тот, кем он сам хотел быть, но уже давно не был.
В тот вечер я впервые поехала к нему в студию. Он долго не отвечал на звонки, а потом вдруг написал:
«Если хочешь — приезжай. Я здесь. Ребята тоже».
Я собиралась быстро — наспех, с дрожью в пальцах. На улице уже темнело, и город казался особенно равнодушным — окна домов, как чужие глаза, глядели холодно, безучастно.
Студия находилась в старом доме, где пахло пылью, табаком и давней музыкой. Внутри было полутемно, воздух пропитан звуками: гитары, перкуссии, чьего-то приглушённого смеха. Глеб сидел у микрофона, спиной ко мне. Его плечи были опущены, движения — рваными, нервными. Рядом с ним стояли два парня — братья Баслины, Даниил и Тихон.
— Привет, — тихо сказала я, входя.
Глеб обернулся, медленно, будто не сразу понял, кто перед ним. На лице — тень улыбки.
— Лера... ты пришла.
Даня с усталым, но внимательным взглядом — подошёл и вежливо кивнул.
— Ох, как же много за это время он про тебя много говорил.
Тихон улыбнулся чуть шире, с тем простодушием, которое делает человека сразу живым.
— Да-а — Глеб в последнее время только о тебе и вспоминает, — сказал он с мягкой иронией. — Хорошо хоть теперь вижу живую.
Я неловко рассмеялась. Но смех мой потонул в гуле колонок.
Они репетировали, а я сидела в углу, наблюдая. Музыка рождалась неровно, будто больно: Глеб злился, бросал медиатор, ругался. Его голос то срывался на хрип, то уходил в шёпот. Он был раздражён, будто мир не желал звучать так, как он хотел.
— Тише, Глеб, — спокойно сказал Даня, положив руку ему на плечо. — Ты выдыхаешься.
— Не учи меня, — резко ответил тот. — Это моя песня.
Тихон нахмурился, покачал головой:
— Мы не враги, брат. Просто отдохни минуту.
Но Глеб уже схватил бутылку с подоконника, сделал глоток и отвернулся. Я впервые увидела его таким — не героем своих песен, не романтиком с глазами цвета грозовой тучи, а человеком, измученным самим собой. В нём было что-то беззащитное и страшное одновременно.
Когда репетиция закончилась, ребята вышли покурить.
Я осталась с ним.
Он сидел на полу, спиной к стене, глядя в одну точку.
— Они не понимают, — сказал он глухо. — Никто не понимает. Музыка — это не звук. Это... крик. А они хотят, чтобы я играл ровно. Ровно!
— Но ведь это твои друзья, — осторожно сказала я.
— Друзья? — усмехнулся он. — Никто не остаётся, когда ты падаешь. Никто.
Он поднял взгляд, и в этих глазах, ещё недавно полных света, теперь было что-то мутное, зыбкое, словно надвигающаяся ночь.
— Я тоже уйду? — тихо спросила я.
Он не ответил. Только протянул руку и сжал мою ладонь — крепко, почти болезненно.
А потом притянул к себе, уткнувшись лицом в мои волосы.
— Не уходи, Лера. Только не ты — не уходи.
Я осталась.
Не из жалости — из страха.
Страха потерять его, страха увидеть, что без меня он действительно упадёт, а может быть — и исчезнет совсем.
Когда он уснул, я сидела рядом, снова слушала его дыхание — неровное, будто волны, бьющиеся о берег. И думала: любовь ли это — или медленное растворение?
Наутро, уходя, я столкнулась в коридоре с Даней. Он молча посмотрел на меня, потом тихо сказал:
— Не принимай всё на себя. Он... непрост.
— Я знаю, — ответила я.
— Нет, ты не знаешь, — покачал он головой. — Но узнаешь.
Его слова застряли где-то внутри, как крошка стекла в пальце — незаметная, но больная.
Дома я долго сидела у окна, не включая свет. Над городом таяла ночь, и снег ложился на крыши мягко, будто пытался скрыть чьи-то следы. И вдруг я ясно поняла: я больше не знаю, где кончается он и начинается я. Мысли мои текли вразнобой — как будто в них поселилась чья-то чужая усталость. И в этой тишине я впервые услышала: музыка, что прежде спасала, теперь звенит иначе.
Не светом — тревогой.
*у автора есть тгк, буду рада, если подпишешься: melanchra