Глава XI. Пустота после тебя
Зима пришла внезапно, словно кто-то дерзко распахнул настежь дверь, впустив холод в каждую щель. Всё вокруг стало тише, будто город замер в ожидании чего-то, что ещё не названо, но уже неизбежно. Я чувствовала это — в замерзающем воздухе, в редких сообщениях от Глеба, в тишине, которая теперь звенела даже громче его голоса.
Он исчезал всё чаще.
Сначала — на день, потом на три, потом на неделю. Я звонила, писала, ждала ответа, который приходил обрывками — короткими, усталыми:
«Занят, потом расскажу»,
«Не грусти, всё нормально»,
«Скоро увидимся».
Но это «скоро» становилось растяжимым, как тень под вечер. И всякий раз, когда я слышала знакомый стук в дверь, сердце моё сжималось от радости — и страха. Он входил — и казалось, вместе с ним входила буря. Иногда он был весел, почти прежний, — смеялся, обнимал, мог часами говорить о новых идеях, о песнях, о будущем. Но чаще — молчал, раздражался на пустяки, пил слишком быстро, курил слишком много.
Однажды, когда я спросила:
— Что с тобой, Глеб? Ты не тот...
Он резко повернулся, в глазах мелькнуло что-то тёмное, чужое:
— А какой я, по-твоему, должен быть? Весёлый клоун, что ли? Чтоб тебя не тревожить?
Я растерялась.
— Я не это имела в виду, просто...
— Просто оставь, — бросил он и отвернулся к окну.
И я оставила. Потому что боялась сказать хоть слово, чтобы не спугнуть то, что ещё связывало нас.
Лиза всё видела.
Её беспокойство стало почти физическим: она смотрела на меня так, будто искала следы на теле — не синяков, но того, что глубже.
— Он тебя ломает, — сказала она однажды, не поднимая глаз от чашки чая.
— Не говори так, — прошептала я. — Ты не знаешь его.
— А ты уверена, что знаешь?
Я не ответила.
Потому что где-то глубоко внутри понимала — не знаю. Я знала его песни, его взгляд, его смех. Но человека за всем этим — я видела всё реже.
Ночами я не спала.
Слушала, как в доме потрескивают батареи, как метель бьётся о стекло, как часы отмеряют бессмысленные минуты. Мне начинало казаться, что между каждым нашим разговором нарастает расстояние — не в днях, не в километрах, а в душе.
Лиза всё чаще звонила:
— Он опять не появляется? — спрашивала она без упрёка, но с мягкой настороженностью.
— У него концерты, репы, работа, — оправдывалась я.
— Лер... работа — не повод исчезать из жизни того, кто тебе дорог.
Я молчала.
Потому что знала — она права. Но в то же время мне казалось, что если я хоть на мгновение соглашусь с её словами, всё, что у нас с Глебом есть, рассыплется.
— Ты не понимаешь, — сказала я однажды. — Он другой. Он... чувствует иначе.
Лиза вздохнула.
— Да, Лер. Но ты же тоже чувствуешь. И я боюсь, что скоро тебе будет больно настолько, что уже не останется ничего — ни "иначе", ни "по-особому". Только боль.
Я отключилась, не желая слушать. Не в силах слушать. Но её слова остались со мной — как ледяной осколок под сердцем.
Он стал приходить с глазами, в которых не отражалось ни комнаты, ни меня. Где-то там, за их глубиной, жил другой мир — шумный, тревожный, с запахом дешёвого табака и перегара, с тенями людей, чьи имена я не знала.
Однажды он заснул прямо в одежде, не сказав ни слова. Я сняла с него куртку — и почувствовала в кармане металлический "привкус" монет, скомканную пачку таблеток и что-то, от чего сердце пропустило удар: маленький прозрачный пакет с остатками белого порошка.
Руки задрожали.
Я закрыла глаза, словно могла этим отменить увиденное. Потом аккуратно положила всё на место, тихо, чтобы он не проснулся.
Наутро он был спокоен, даже ласков. Смотрел так, как в первые наши встречи, гладил по щеке, шептал:
— Прости, если я делаю тебе больно. Я просто не умею по-другому.
Я кивала, не в силах сказать, что прощаю. Потому что прощение требовало веры, а вера — уже рассыпалась.
— Лер, — сказала Лиза вечером, когда мы закрывали библиотеку, — у него проблемы. Я вижу.
— Я знаю, — тихо ответила я.
— Тогда почему ты всё ещё с ним?
Я долго молчала.
Потом сказала:
— Потому что без него — пусто.
— А с ним — больно, — твёрдо сказала она. — Тебе выбирать, что хуже.
В тот вечер я шла домой по заснеженной улице и думала: разве можно выбрать между пустотой и болью? Разве не одно ли это и то же — когда живёшь не собой, а чьей-то тенью?
Я дошла до квартиры, открыла дверь и почувствовала запах — сигаретный, горький. Он сидел на полу, спиной к стене, гитару держал, будто опору. На лице — следы усталости, под глазами — серые круги.
— Прости, — сказал он хрипло. — Я опять всё испортил.
— Нет, — прошептала я. — Просто... не уходи больше.
Он посмотрел на меня с какой-то безысходной нежностью.
— Я не ухожу. Я просто иногда теряюсь.
И я поверила.
Потому что хотела верить, что его можно вернуть — как возвращают себя после долгого сна.
Но где-то в глубине, на дне моего сердца, уже зреет понимание: этот сон — не о спасении, а о медленном утоплении.
*у автора есть тгк, буду рада, если подпишешься: melanchra