Глава X. Трещина под кожей
Осень вошла в город незаметно — тихо, как усталый гость, не требующий внимания. Листья на бульварах начали выцветать, и даже воздух стал другим — чуть холоднее, чуть честнее. Я всё чаще ловила себя на том, что слушаю не слова, а тишину между ними. Эта тишина будто говорила больше, чем любые признания.
Глеб уехал на серию концертов — "маленький тур", как он называл, — и в его голосе тогда звучала какая-то торжественная обречённость.
Он не любил прощаний.
Сказал коротко:
— Вернусь — заеду. Не скучай.
И поцеловал меня в висок — быстро, рассеянно.
Я провожала его взглядом, пока его силуэт не растворился в сером утре, и сердце моё сжалось от необъяснимого предчувствия: будто вместе с ним уходило что-то большее, чем просто человек.
Первые дни без него были тихими.
Я старалась не думать, занимала себя работой, разговорами с Лизой, редкими звонками родителям. Но ближе к ночи всё возвращалось: чувство тревоги, ожидания, пустоты.
Иногда он звонил.
Голос был уставший, слова — короткие, обрывочные.
— Всё норм, просто устал, — повторял он. — Эти города давят, понимаешь? Люди, сцена, шум...
Я кивала, хотя он не видел.
— Отдохни, — шептала я. — Я жду тебя.
Когда он вернулся, я сразу почувствовала, что в нём что-то изменилось. Неуловимо, но ощутимо — как в человеке, который слишком долго смотрел в темноту и теперь несёт её в себе. Он был раздражён, нервен, не мог усидеть на месте. Пальцы дрожали, взгляд блуждал.
— Что-то случилось? — спросила я, когда он в который раз встал, прошёлся по комнате, закурил и снова затушил сигарету.
— Да нет, — ответил он глухо. — Просто устал.
Но в его усталости было что-то острое, опасное. Он смеялся безрадостно, говорил быстро, будто боялся собственных мыслей. Я видела, как он прикладывает ладонь к виску, сжимает переносицу — будто пытается сдержать что-то внутри себя.
— Глеб, — позвала я тихо, — может, тебе стоит немного... отдохнуть?
Он посмотрел на меня — устало, но с лёгкой, почти детской злостью.
— От чего, Лер? От жизни?
Я не ответила.
Лиза заметила перемены раньше, чем я решилась признать их вслух. Она пришла как-то вечером в библиотеку, села напротив и долго молчала.
— Лер, — наконец сказала, — он тебя тянет вниз.
Я подняла взгляд от книги.
— Что?
— Ты не замечаешь, но стала другой. Нервной. Пустой. Как будто всё твоё внутри зависит от того, позвонит он или нет.
Я усмехнулась.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, — покачала она головой. — Я просто вижу. У любви не должно быть такого привкуса тревоги.
Её слова звенели во мне весь день, но я отмахивалась. Потому что, если признать это, придётся признать и другое — что моя любовь, возможно, уже давно превратилась в зависимость.
Глеб стал приходить реже, но появлялся всегда внезапно — будто ветер, от которого захлопываются двери. Иногда с цветами, иногда с бутылкой вина, иногда — с пустыми руками, но с глазами, полными усталости и вины.
Он говорил о музыке, о бесконечных сессиях, о том, как мир давит. Я слушала и чувствовала: его слова больше не касаются меня. Между нами — трещина. Пока узкая, но уже осязаемая.
Однажды он заснул на моём плече — впервые за долгое время спокойно, без дерганых вздохов и ночных вставаний. Я смотрела на него и вдруг заметила маленький синяк на его предплечье, тонкий след, почти неразличимый.
— Что это? — спросила я.
Он вздрогнул, будто я застала его на месте преступления.
— Да так, ерунда, — буркнул. — Ударился.
Но во мне что-то кольнуло.
Я ничего не сказала.
Просто продолжала гладить его по волосам, будто могла стереть боль, спрятанную под кожей.
Ночью я проснулась от звука.
Он стоял у окна, закуривая, а руки его дрожали сильнее, чем обычно.
— Не спишь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет.
Он затянулся и сказал тихо:
— Знаешь, Лер... иногда я думаю, что всё это — сон. Что если проснусь, ничего не будет: ни песен, ни сцены, ни тебя.
— А ты хочешь проснуться? — спросила я.
Он не ответил. Только затушил сигарету и вернулся в постель, прижимаясь ко мне, как к последнему убежищу.
Утром он ушёл, оставив на столе записку:
«Ты — мой воздух. Не исчезай.»
Я перечитала её десятки раз и вдруг ощутила то, чего раньше не чувствовала: не радость, не благодарность, а тихий страх. Потому что воздухом не живут — им дышат. А дыхание может закончиться.
*у автора есть тгк, буду рада, если подпишешься: melanchra