Календарь

Белые мухи летят бестолково и хаотично во все стороны, приземляются на поверхности и тут же тают. Ни под каким предлогом не оставляют попытки украсить собой землю, притягиваются, словно мотыльки-суицидники к костру, гибнут. Напор с небес не ослабевает, что даёт надежду на снежный новый год. На улице темно, и это всё видно лишь благодаря зажжённым фонарям, стоящим через равные интервалы на протяжении всей главной аллеи парка и как раз над скамейкой, где решил скоротать своё время Чонгук. Скоротать - худший выбор слова, применённый к ситуации. Чонгук устал, как собака, и не прочь поспать чуть дольше, чем до следующей жизни. Но придурки-друзья-соседи по комнате устроили вечеринку. Громко и прокурено. Чонгуку такое не подходит.
Тишину приходится искать в другом месте. Чонгук находит её в парке. И ещё долго пытается себя убедить, что спать в парке - отличная идея. Лучшей была бы только стать айдолом. Легкий морозец щиплет лицо, холодный воздух не даёт качественно дышать, снег тает на поверхности куртки, оставляя мокрые следы, кажется, уже насквозь. Ладно, идея дерьмовая. Хуже была бы только стать айдолом. Он это понимает, как только начинает дрожать не только внутренне.
- С вами всё хорошо? - спрашивает парень, наклоняясь над скамейкой, на которой пытается уснуть (помереть от холода) Чонгук.
«Просто прекрасно» выходит набором звуков, с преобладающим «ды-ды-ды» - стук зубов друг об друга.
- Круто, - выдыхает парень, и вместе с тёплым воздухом до Чонгука доходит запах алкоголя. Возможно, парень с вечеринки друзей, но не факт. Замороженным мозгом тяжело делать выводы.
Неплохо бы в тепло, думает отстранённо Чонгук, но не обратно в квартиру. Он так эффектно хлопнул дверью перед носом своих друзей, разругавшись с ними в пух и прах, что придти побитой собакой через четыре часа больно ударит по гордости. Хотя смертельное обморожение ударит по всему остальному, жизни в том числе.
Чонгук собирается с силами и просит:
- За-б-бери м-меня к себе.
Глаза парня расширяются, что вполне естественно для ситуации.
- П-пжлста.
Мама в детстве всегда твердила не забывать говорить «волшебные» слова. Нужно будет поблагодарить её позже, при личной встрече, когда приедет навестить семью в Пусан, потому что парень присаживается рядом, еле разгибает руки и закидывает их себе на плечи, со второго раза удаётся встать с Чонгуком на буксире.

Дома у Хосока - нового знакомого - уютно. Дома у Хосока хорошо. Хосок добрый. Чонгук думает это, пока оттаивает в ванной. Ему приносят чистое полотенце, новую одежду (старая - сохнет). Хосок заботливый. Потом его поят сладким чаем. Мысли Чонгука в какой-то момент перестают быть благодарными и расхваливающими. Потому что накрывает ошеломляющим осознанием.
- Ты такой красивый.
Чудовищная глупость слетает с языка, происходит мысленная подготовка к тому, что его сию секунду выставят за порог.
Но.
Хосок замечательный от макушки до пят. У него не пробуждается огонь брезгливости или, ещё страшнее - ненависти в глазах, а краснеют уши. Странно мило видеть, как он пытается выглядеть непоколебимо, говоря:
- У меня вроде были кексы. Нужно поискать.
Чонгук, кажется, влюбился.
Хосок тянется к верхним шкафчикам, его одежда задирается вместе с поднятой рукой, оголяя смуглую кожу.
«Без кажется. Ох, как без кажется,» - паникует Чонгук и протягивает руку прикоснуться, но вовремя себя останавливает.
- Я сильно хочу спать, - отказывается от кексов.
- Тогда достану футон.
Хосок уходит в комнату. Оставаться одному не нравится, Чонгук следует за ним.
Утренний свет пробивается несмелыми лучами по полу, стенам комнаты. Она маленькая, но не тесная, мебели мало, растение в горшке на полу, в углу какое-то святилище фигурок, исписанный календарь на стене. Чонгуку нравится. Хосоку подходит. Ничего лишнего. В Хосоке тоже ничего лишнего.
- Я в душ, - оповещает он, когда футон растянут на полу.
Чонгук слоняется без дела, не смея сразу лечь спать. С любопытством рассматривает календарь, пока ждёт возвращения хозяина квартиры, что так любезно пустил совершенно незнакомого человека ночевать (дневать). В глаза бросается жирный красный крест, полностью заполнивший весь завтрашний день. К нему тянется стройный ряд однотипных галочек, берущих своё начало 26 декабря, отмеченного мелким подчерком как «начало конца». Конец, красный крест - какой может быть вывод, кроме как...?!?
Чонгук осматривает повторно комнату. Вокруг пустота так и кричит о проблемах душевных. Отсутствие мебели вдруг не кажется дизайнерским решением.
То есть его (уже его) прекрасный гармоничный Хосок, самый лучший Хосок, восхитительный, такой по-настоящему тёплый домашний Хосок - подделка. Он поломан.
Чонгук знает, что он мелкий, нескладный, глупый. Но решает, любой ценой вытащить Хосока из дна, как бы глубоко он не был. Спасти. Ничего страшного не случится завтра, не в его смену. И, наконец, обещает себе, не дать Хосоку совершить (набирается храбрости произнести) суицид.
Так совершенно умереть в последний день старого года. Какая идеально отвратительная идея.
- Можно мне поспать с тобой? - первое, что спрашивает Чонгук и строит глазки, зная, что выглядит бедным щеночком, которого надо взять к себе и обогреть.
Хосок улыбается (Чонгуку кажется, слишком грустно) и хлопает по краю кровати. Они быстро засыпают (Чонгуку кажется, Хосок засыпает слишком грустно).
Чонгуку снится психоделичный сон, где он в роли супергероя в белом плаще спасает Хосоколяндию, жители которой почему-то все на одно лицо, лицо Хосока, от страшной угрозы, нависшей над городом, красным крестом.
Просыпается Чонгук ночью. Он опутан ногами и руками, и ему нравится. Сильнее толкается вперёд всем собой и скрепляет руки на пояснице Хосока. Стон от сна срывается с губ хозяина квартиры. Чонгук замирает. Хосок медленно открывает глаза (Чонгуку кажется, слишком грустно открывает) и удивлённо смотрит, сейчас спросит: «Ты кто такой?» и «Что ты делаешь в моей постели?».
- Хочешь остаться? - получается очень размазанным из-за зевания.
- Хочу, - спешно отвечает Чонгук, пока не передумали.
Время они проводят за просмотром фильмов с Джимом Керри. Чонгук вновь проваливается в сон на «Маске», а, когда открывает глаза, видит, как Хосок стоит перед календарём и помечает галочкой прошедший день и проводит пальцем кресту. Стрелки на часах указывают на пять вечера.
- Какой следующий? - с преувеличенным энтузиазмом интересуется Чонгук, потирая глаза.
- «Вечное сияние чистого разума», - тут же отвечают ему, не размениваясь на ненужные вопросы, включают фильм.
На экране мужчина в глупой шапке, длинном пальто, с портфелем идёт по пляжу. Картинка тусклая: светлый песок, омываемый белой морской пеной; серое море почти сливается с горизонтом; возможно, идёт мелкий дождь. Чонгук чувствует неясную тоску. Она локализуется где-то в груди, давит не сильно, но навязчиво.
- Было бы круто поехать в Пусан.
Хосок замирает.
- В Пусан?
- Да.
- Ты оттуда? Скучаешь по городу?
- Не совсем по городу. По большой воде, уходящей далеко за горизонт.
- Ты сейчас говоришь про море?
- Можно сказать так.
Хосок смотрит на него странно (Чонгуку кажется, всё ещё слишком грустно, но странно).
А потом происходит невероятное, Хосок говорит:
- Поехали на море. Сейчас. Со мной.
В этот вечер они много бегают. От дома до такси, от такси до касс, от касс еле успевают на уже отъезжающий автобус, от автобуса до самолета. Чонгук уверен, что это стоит того, несмотря на легкие, горящие от холодного воздуха, и ноющие ноги.
Чонгук, только когда они покупают билеты на самолёт, узнает, что летит не совсем в Пусан, а на Чеджу. Но, в принципе, дело не меняет. Если это спасет Хосока от себя самого, то почему бы не Чеджу.
Они добираются до моря за полчаса до нового года, уставшие валятся (Чонгуку кажется, Хосок слишком грустно валится) на песок и лежат молча. На море падают блики от зажженных фонарей и света из окон близ расположенных домов. Как в их последнем просмотренном фильме, грузные облака затянули всё небо.
Чонгук чувствует, как его пятки задевает вода, но что-нибудь делать с этим не собирается. Хосок садится, смотрит вдаль и выглядит не грустным.