|' Часть 9, '|
Могут быть ошибки, ПБ открыта.
(В группе появились новые арты по главам, поэтому настоятельн рекомендую посетить)
По правилу «око за око»
Теперь победитель слепой
Но сбиты прицелы, летишь в никуда
Любовь и насилие с нами навсегда
Просыпается Ки Хун в одиночестве. Это кажется практически благословением — развалиться на кровати и упереться взглядом в потолок. Из окна светит солнце, вторая половина холодна и дает понять, что Ин Хо ушел гораздо раньше. Бывший игрок рад тому, что тот утренний инцидент не повторялся более. И надеется, что не повторится вновь.
Тишина и одиночество позволяют мыслям протекать по мозгам, пережевать каждым зубом мельчайшее воспоминание и проглотить с пониманием или отторжением.
Действия Ин Хо странные. Он весь — как угловатая резкая фигура, что может уколоть острой гранью и преломить свет так, что видишь совсем другого человека. Пограничное состояние, маски то нежности, то твердой жестокости — какая теперь ляжет на его лицо? Ки Хун правда не знает, для чего и зачем Хван так поступает: по прихоти того, что может в виду положения Ки Хуна, потому что хочет унизить или правда чувствует какое-то влечение, что подразумевают все его касания? Ин Хо будто бы не может не касаться — он хочет этого и делает то, что вздумает, играет, как с игрушкой. Дорвался до возможности, прокатывает на полной мощности, развлекаясь и наслаждаясь процессом. Что такого можно найти в нем, Ки Хуне, что Хван целует его, лезет руками под кожу, зачем все это? Любовь?
Боже, да не смешите, с такой же уверенностью можно заявить, что все эти игры не одно сплошное издевательство, а благо.
Мысли — тупиковая ветвь эволюции. Никаких ответов, только все нарастающие вопросы, что никогда не зададутся вслух. Состояние — неваляшка, подконтрольная чужим рукам. Ударят в голову, он качнется в сторону, чтобы вернуться в исходное положение, закрыв глаза на тычок. У него нет выбора, нет воли противиться и отвоевывать то, что променял в честной сделке. Приходится давить внутри гордость, терпеть тленное омерзение от чужих рук.
Проблема не в касаниях — хотя у Ки Хуна в последние годы и с ними проблема — а в том, какие они и от кого.
Зачем Ин Хо пересек черту, зачем низвергнул их отношения за грань личного, зачем вся эта грязь и мерзость?
Ки Хун допускает, что совсем не знал Фронтмена: на секунду забывает Ён Иля и примеряет действия на совершенно другого человека. Но вновь неполадка — они не ложатся без вложенного характера Ён Иля, вновь сквозят различными гранями и вырваны неаккуратными кусками из разных людей. Ин Хо — сборный образ, в котором все знакомо, но воедину никак не соберется, не предстанет полной картиной, не станет узнаваемым в общей массе. В голову приходят картины, что раскрывают свой смысл при определенном свете, при перемене взгляда. Но пока что Ведущий для Ки Хуна все равно не становится более понятным — нет ни света, ни правильного взгляда, ни позиции.
Впрочем, ясности тоже нет.
Бывший игрок свешивает ноги с кровати, встает и потягивается. Хрустит позвонками и ведет плечами. Облизывает сухие губы, отрывая зубами прилипшую корочку.
Целоваться с Ин Хо… Странно. Не так, как с женщинами и совсем не похоже ни на что другое. Хван напорист, ведет так, будто знает, что именно и как хочет, в нем ни капли стеснения или нежности, только наслаждение и довольство. Ки Хун все еще мечется, не понимая, как их воспринимать — то ли сопротивляться, то ли позволять, согласно сделке, то ли пустить на самотек. Предрассудков у него не было, какое ему вообще дело с кем, когда и кто проводил время, если к нему не лезли и не тыкали носом? Но все выглядит и воспринимается по-другому, когда становишься участником таких действ. Противно ли ему от того, что его касается мужчина? Ну, конечно, некомфортно в некотором смысле, но жестокого отчуждения и неприятия внутри не поднимается. Скорее неприязнь лезет от того, кто и под каким предлогом его касается.
Еще один забавный поворот — перед глазами маячит светлое лицо Ён Иля, таится внутри нежность и близость, однако одно лишь изменение в глазах, и теперь на него смотрит Ведущий — и уже от него бросает в гневную дрожь, до тошноты неприятно. Грань переключается, вертит восприятием и ощущениями. Мурашки бегут по бокам, оседают в животе неприятным покалыванием.
У него за спиной — кладбище из 456 трупов с прошлых игр, ответственность за не один десяток людей и никакой возможности двинуться ни вперед, ни назад. Застыл изваянием в одной точке, пришпиленный иглами интереса Ин Хо прямо за крылышки подобно бабочке. Осталось только накрыть стеклом и повесить на стену. Вон там, рядом с картинами, висеть занятным и красивым экземпляром.
Ки Хун гонит эти мысли взашей, трясет головой и давит пальцами на виски, массируя и ощущая, как бьются стенки сосудов. Загонять себя в угол из жалости и омерзения — худшее, что он может делать сейчас. Поэтому бывший игрок поправляет одежду, застилает наскоро постель и выходит из спальни.
Уже выйдя из комнаты, в которую заботливо до этого была прикрыта дверь, он различает запах еды: приятно-пряный бекон, смешивающийся с остальными ароматами. Откладывать и избегать бесполезно, Ки Хун ловко сбегает по лестнице, шлепая босыми ступнями по кафелю. Смысл ютиться по углам подобно крысе и бегать от того, что неминуемо? Хочет или нет — Ин Хо в одном с ним доме, а создавать себе проблемы сверху уже давящих нет желания.
Видеть Ин Хо у плиты непривычно. Он, вопреки канонам, совсем не собранный и не вылизанный в своем внешнем виде: растрепанные волосы, смятая просторная ночнушка, отсутствие фартука и тихое мычание в такт льющейся из колонки в уголке музыке. Ничто в этом человеке не выдает Фронтмена. Бывший игрок останавливается в проходе, приваливается плечом в косяку, тихо наблюдает за тем, как мужчина переворачивает бекон и выкладывает на тарелку, берет новые ломтики из упаковки и осторожно опускает на разогретую поверхность. Голос, хоть и тихий и звучащий будто одновременно с музыкой, приятен и глубок. Ки Хун на секунду задумывается, представляя, что Ин Хо бы с такими данными идти в вокал или озвучивание. Или, конечно, актерство. Ён Иля сыграл он прекрасно.
— И долго будешь наблюдать? — спрашивает не поворачиваясь Ин Хо. Кидает последний кусочек бекона на тарелку и выключает плиту с тихим писком. Смотрит со смешинками во взгляде и пряным спокойствием.
— А нельзя? — пытается не дать себя задеть Ки Хун.
— Почему же? Смотри, — Хван берет тарелку с беконом и протягивает победителю. — Отнесешь на стол?
Ки Хун кивает и забирает тарелку, чтобы отнести в гостиную. На кухне тоже есть маленький столик, вполне подходящий для того, чтобы перекусить, но Ин Хо явно больше нравится стол в гостиной, раз вчера он накрывал именно там. Интерьер в доме не относится к какому-то одному стилю и явно выбирался по вкусу и удобству: есть все-таки в скромной элегантности обстановки доля Ин Хо и его характера. У самого Ки Хуна обычно было достаточно визуального шума — всякие мелочи, постоянно заставленные полочки, а Хван, кажется, избегал этого. Взгляд особо ни за что не цеплялся, если на этом не хотели специально остановить чье-то внимание, как, например, картины или некоторые украшения: вазы с засохшими цветами, над которыми висели точечные светильники, книги или фигуры. Ки Хун не успел вчера полностью исследовать все, но сегодня, кажется, все же стоит облазить каждый уголок дома — так будет спокойнее ему самому.
Ки Хун ставит тарелку с беконом на середину стола, хочет вернуться обратно на кухню, но Ин Хо сам приносит яичницу.
— Чай, кофе? — уточняет он.
— Чай, — просит Сон.
Ки Хун провожает Ин Хо и внимательно следит за удаляющейся спиной Ведущего. Тарелка с беконом, логично, общая, значит, в ней точно ничего нет — ну не стал бы Ин Хо и себя как-то травить, да? Значит, вина подвешенного, сонного, слабого состояния Ки Хуна — в его тарелке. Почему же он изначально не проверял ничего еще на острове? Да черт знает, мыслей о таком не было, однако стремительно падающее самоощущение беспокоит. Интуиция трубит о том, что происходит что-то не то, и бывший игрок слушается ту, раз она скребет по ребрам и не дает нормально думать. Поэтому Ки Хун вновь меняет их тарелки местами перед тем, как сесть и ожидать Ин Хо.
Хван расслаблен и выглядит по-домашнему мило, насколько это вообще возможно. Перед Ки Хуном ставится кружка с чаем, пока Ин Хо с удовольствием отпивает ароматный кофе.
Ки Хун неловко ставит ногу на ногу, согревая холодные ступни и растирая кожу.
Отмечает, что в следующий раз скажет сделать кофе.
***
Юлою закрутись, авось выйдет оборвать одну
Но выросла бы новая зависимость
Ин Хо кладет на язык кусочек яичницы, чтобы растереть ту по небу: чувствует едва-едва ощущаемую кислинку, что оставляет за собой неприятную пленку. Несомненно, Куй Мин — мастер своего дела, но яд доработать надо. Он и сам понимает, что вогнал его в невозможные рамки, но что поделать: как показывает практика, необходимо ставить срок сдачи раньше, чтобы люди успели к моменту, когда действительно нужно. Маленький финт и манипуляция, никому, по сути, не вредящая, но страхующая обе стороны. Поэтому Хван довольно запивает эту кислинку терпким кофе. Первые дозы, что он добавил, совсем малые, пробные, но ему нужно быть невероятно осторожным, потому что прошлый день показал, что Ки Хун не так прост, как изначально кажется.
Каково же было его удивление, когда ему досталась совсем пресная порция риса — пришлось скрывать шальную от осознания улыбку за глотком воды. Он лишь перестраховался, чтобы не перепутать, специально посолив собственную не отравленную порцию, но все повернулось как нельзя лучше. Ки Хун явно что-то подозревает, и из-за этого, пока Ин Хо отходил, поменял порции — Хван предполагал такую возможность, но не поставил бы на нее со стопроцентным исходом, поэтому подобное открытие приятным медом опустилось в желудок. Было до онемения приятно поглотить отравленную порцию, что ему пожаловал драгоценный бывший игрок. Своеобразное самоистязание, приправленное восторгом от того, что победитель заподозрил неладное. Ин Хо мысленно прибавил значимости Ки Хуну и поднял свое решение сделать Сона вторым Ведущим на пьедестал. Он съел все, смаковал каждый глоток воды, и позволил улыбке раскрасить лицо только в момент, когда опустил тарелки в раковину.
Как прекрасно.
Поэтому, зная теперь опасения своего мальчика, Ин Хо щедро добавляет яд в обе порции.
Есть в разведенной тайне, том, что он травит их обоих и обводит Ки Хуна в своеобразной игре, нечто темно-приторное. Азарт, предвкушение победы и того, что он впереди на несколько шагов — это разгоняет сердце, щекочет нервы. Ки Хун будет вновь и вновь менять их порции, Ин Хо будет позволять, так и не дав понять, что то совсем бесполезно. У них по сосудам уже бежит яд, они делят его и вкушают. Нет другого варианта и выхода.
Сегодня Куй Мин обещает приехать и привезти антидот, что несомненно, радует. Одна почка требует бережного отношения к себе и как можно меньше токсинов, на что Хван с мазохисткой грубостью забивает, повышая градус алкоголя. Однако теперь, имея рядом другого человека и цель, к которой он идет, ощутив вкус к жизни, он отходит от своей точки экстремума самоистязания и бережно отставляет стакан с виски, заменяя на яд. В начале может быть не так губительно, но Ин Хо страхуется и надеется принять первую дозу антидота как минимум сегодня вечером, не играя с судьбой и собственным здоровьем. Обещает после и самого Ки Хуна отправить под внимательный взор докторов, чтобы досконально изучить состояние каждого органа, но все после того, как он доведет Сона до самого низа и выдернет обратно на свет чистого не замутненного токсинами сознания.
Конечно, сначала малые дозы отравляют их, но начинать нужно с малого — Ин Хо вспоминает собственное расписание, где совсем и непозволительно скоро ему нужно будет покинуть Ки Хуна, и дни, пока дом будет пустовать без хозяина, должны прийтись на апогей действия яда. Это прочно свяжет, размажет Ки Хуна по стенке отчаяния, доведет до невозможности находиться одному, где облегчение снизойдет только с приходом Ин Хо и антидота, который он щедро вольет в тонкие губы и «спасет» от отчаяния Ки Хуна, вгрызаясь ему в тело новой зависимостью. Легко получится сыграть на покинутом сознании, подвластному зависимостям и азарту, даст нужные качели, что раскачают от самого низа до вершины блаженства.
Каждый от чего-то зависим, и Ин Хо сделает все, чтобы стать самой лучшей и сильной зависимостью Ки Хуна.
***
— Мне нужно осмотреть твои раны, — говорит Ин Хо, когда они заканчивают.
— Мне идти наверх?
— Нет, садись на кресло, я сам все принесу. И сними верх, — бросает, уже уходя обратно на кухню.
Ки Хун спокойно проваливается в кресло, стоящее рядом, кидая мягкую кофту на столик. Осматривает сам повязки на руках со скептицизмом.
— Скажи мне, зачем ты… Делаешь все это?
— Что именно? — уточняет Хван, садясь на столик и разматывая одну из повязок.
— Зачем касаешься меня? — выделяет словом Ки Хун, не зная, как обозвать правильно то, что творит Ведущий.
— Касаюсь как? Вот так? — Ин Хо осматривает внимательно рану, тяня за края и оценивая заживление. — Или так?
Прохладная рука опускается на грудь — Ки Хун вздрагивает. Хван легко ведет по коже кончиками пальцев, плавно поднимаясь вверх и хватая за подбородок, чтобы ненавязчиво повернуть голову и установить зрительный контакт.
— Да. Так, — выплевывает Ки Хун, ударяя по руке Ин Хо. Ладонь легко отлетает в сторону, а на лице Ин Хо появляется усмешка.
— Противно? — наклоняет голову Ведущий.
— Да. Поэтому перестань, — кривится бывший игрок.
— Тебя не устраивает, что тебя касаются в принципе, то, что я — мужчина, или то, что ты знаешь, что я Фронтмен?
— Вообще все это. Это неправильно и глупо. Между нами явно… Не такие отношения, — ведет плечами Ки Хун, сбегая взглядом в сторону. Однако Ин Хо вновь легко хватает его за подбородок и поворачивает к себе.
— А если я хочу, чтобы они были такими? — спрашивает Хван.
— Я тебе не верю. И явно не хочу этого. Ты предал меня, ты — Ведущий Игр, и все, что есть общего у нас — только сделка, которую мы заключили.
Хван хмыкает и с силой откидывает Ки Хуна на кресло, сам вставая и упираясь коленом между ног бывшего игрока. Нависает сверху, кладя руки на спинку позади.
— Однако наша сделка, — смакует на губах он, — подразумевает такие отношения.
— И тебя привлекает насиловать меня? Делать все против моей воли? — шипит Ки Хун. — Что, фетиши такие есть? — звучит едко-обвиняюще.
— А если и так? — легко парирует Ин Хо, встречая удивление и смущение в лице напротив. — Представь, что мне нравится контролировать, мне нужно контролировать, меня тянет к тебе, и если у меня есть такая возможность, то почему мне нельзя ею воспользоваться? По какой причине я должен отказывать себе?
Ки Хун не находит, что сказать: черт возьми, он сам согласился на все после того, как преклонил колени, и жаловаться поздно. То, что он обманулся образом Ён Иля — только его проблема, и следует радоваться тому, что Ин Хо пока что исполняет свою часть сделки. Он отворачивается, сжимает губы и упирается взглядом в пол. Нет никаких причин, по которым Ведущий должен располагать комфортом пленника.
— Смотри на меня, когда я говорю с тобой, — влетает в мозги с рокотанием, и его цепляют за челюсть теперь более грубо — сжимают щеки, поворачивая.
Ин Хо всматривается в выражение лица Ки Хуна с ровной эмоцией на дне зрачков, молчит, размеренно дыша и ощущая, как кожу ладони покрывает теплое дыхание Сона. Ки Хун смотрит без всяких на Ведущего, ожидая дальнейшей участи.
— Хорошо, — выдыхает Ин Хо. Отцепляется от него, остраняется, избавляя от присутствия, и встает перед креслом. — Если ты так желаешь, то я не буду пока трогать тебя в таком плане. Мне твоя ненависть к черту не сдалась.
— Так… Так просто? — не веря, спрашивает Ки Хун, осоловело моргая. Кожа, где прикасался Ин Хо, адово горит и покалывает.
— А что еще ты хотел услышать от меня? — пожимает плечами Фронтмен, поправляя челку. — Насиловать я никогда не буду. Мне нравится контроль и власть над ситуацией, но ломать тебя? — Хван фыркает. — Боже, я, по-твоему, хуже випов и всяких уродов? Думаешь, что я на досуге убиваю котят и насилую детей? — гиперболизирует Ин Хо. — В нашей сделке я подразумевал такие отношения, однако каждый раз терпеть омерзение я не собираюсь. Возможно, однажды ты сам придешь ко мне за помощью или прикосновениями, а пока… Пока я подожду.
— И ты мне это обещаешь? Серьезно? — потерянно уточняет Ки Хун, неожиданно понимая, что голую кожу груди холодит воздух комнаты.
— Это не обещание, — поправляет Ин Хо. — Скорее я постараюсь сдерживать себя. Совсем прикасаться к тебе я не перестану — хоть это ты позволишь без ощущения, что я противен до дрожи?
Слова Ин Хо звучат так, будто именно Ки Хун виноват в своей неприязни, ровно как и его буквально выражающую некоторое отчаяние мимику лица — излом бровей, играющие на лице тени, выражение глаз. Бывший игрок открывает и закрывает рот, хлестко убитый разворотом ситуации и восприятия, что легко провернул Ин Хо. И вот теперь Ки Хун сам в ответе за тошноту от осознания, кто его касается, и именно он не выполняет свою часть чертовой сделки. Мы же договорились, и Ин Хо поступает благородно, отходя на несколько шагов назад, позволяя личные границы.
— Да ты…
Изнутри клубится гнев, отвращение, разгоняется стыдом и сползает красными пятнами на грудь и шею. Его только что опустили, пристыдили, и Сон, сколько бы условия не были ему противны, сейчас проигрывает, он в долге перед Ин Хо за расслабление вожжей и милосердное допущение.
— Хорошо. Да, — останавливает себя от непоправимого Ки Хун. Успокаивается, сжимая подлокотники. — Но знай, что я никогда не приду к тебе добровольно.
— Буду иметь в виду, — кивает с улыбкой Ин Хо, вновь приступая к обработке ран. — Однако не зарекайся и оцени все правильно, — в конце советует Хван. — Не забывай, что желания — прекрасный инструмент для влияния на кого-то. И мои желания ты знаешь.
***
Обследовать дом оказывается очень даже интересно. После того, как Ин Хо обрабатывает раны и говорит, что более повязки не нужны, он направляется к себе в кабинет, чтобы поработать, предоставляя пленнику относительную свободу. Единственное, Ин Хо показывает бывшему игроку шкаф в спальне, набитый одеждой для Ки Хуна, и дает право выбора. Сон достает простые черные брюки и футболку, думая о том, что наряжаться ему не за чем и не перед кем. Оттуда и начинает: открывает все шкафы, перебирает одежду, заглядывает в не закрытые на ключ ящики — а таковые так же имеются у Ин Хо в избытке в спальне и других комнатах — предпочитая знать, где что лежит и хотя бы чем-то занять время.
В спальне ничего не обнаруживается, поэтому Ки Хун надеется найти в библиотеке что-то, что сможет занять его. Видимо, Ин Хо действительно строил собственный кабинет по подобию дома: накатывает дежавю, когда он видит закрытые шкафы с книгами и кресла. Но, что удивительно, они оказываются открыты, в отличие от своих протеже на острове. Бывший игрок на пробу не глядя достает одну книгу, раскрывая на середине.
И совершенно ничего не понимает.
Пролистывает страницы, смотря за тем, как смазываются буквы, и поднимает взгляд на корешки книг, осматривая все более осознанно: выхватывает некоторые знакомые слова, но одно остается неизменным — они написаны на английском.
Боясь собственной догадки, просматривает каждый шкаф, понимая, что так и есть — ни одного родного слова. Ни одного. Все до единой книги в библиотеке написаны на каком только угодно языке, но не на корейском.
Раздражение першит в горле, Ки Хун выругивается и еще раз проходит по библиотеке, чтобы окончательно убедиться в том, что ловить и искать ему тут нечего с его-то практически нулевым знанием английского. Коряво прочитает, но смысл в словах от этого точно не появится. Маленькая надежда на то, что Ведущий не специально в своих апартаментах закрыл шкафы с книгами, хоронится под слоем незнакомых слов, к которым доступ оказывается открыт. Грубой насмешкой впивается в грудь полностью доступная библиотека, в которой Ки Хун не сможет прочитать ни единой книги.
Покидает библиотеку Ки Хун с осадком на душе и мысленно посылая Ин Хо только на чем свет стоит. Где-то внутри грызет червячок, что сам по сути мог бы озаботиться тем, дабы мало-мальски знать другой язык, чтобы легко обвести Ведущего. Колятся иголочки собственной никчемности за незнание, ведь, скорее всего, сам Ин Хо свободно говорит на английском. Однако жаловаться и корить себя бесполезно, поэтому Ки Хун старается забыть вид незнакомых слов и продолжает исследование. Заходить в кабинет Ин Хо, в котором как раз-таки и должен находиться Хван, нет никакого желания, особенно после посещения библиотеки, поэтому Ки Хун быстро проверяет комнату, видимо, служащую некоторым складом: там оказывается всякая химия для уборки, ведра, тряпки, швабры и другая всячина, не несущая за собой смысловой нагрузки. Вновь привлекает свое внимание черная дверь, в которую Ин Хо запретил входить. На все еще живом раздражении и обиде Ки Хун сразу же подходит, дергая за ручку, но та оказывается закрыта: мужчина пытается толкнуть посильнее, но кусок дерева не поддается. Прямо под ручкой виден замок, который Сон внимательно ощупывает пальцами. Отходит от двери, всматриваясь в сияющую черноту лака.
Запреты всегда манят. Такова человеческая природа — сунуть нос туда, куда строго-настрого запрещают. Ровно как непутевая жена из «Синей бороды», Ки Хун думает о том, что находится за дверью, ломая голову и рисуя страшные картины. Запреты, тайны, то, что скрыто и охраняемо — хочется распотрошить, узнать, даже если это незначительно. Раз прячут, то прячут почему-то, что-то хотят скрыть, сберечь, и желание завладеть чужой тайной, утолить пожирающее любопытство, скручивает кости.
Ки Хун улыбается горько, цыкает и отходит от двери. Что же такого страшного хранит Ин Хо, что в принципе может быть хуже игр на смерть ради денег? Ки Хун до отвращения в желудке отказывается заглядывать за кусок дерева и до дрожи в руках желает узнать слабость и столь трепетно охраняемую тайну Ведущего.
Он спускается вниз, отмечая, как холодит ступни паркет и кафель. Уже второй раз за день.
Направляется к небольшой картинной галерее с репродукциями, которую не успел рассмотреть до конца. Пробегается по табличкам и полотнам: «Смерть Сарданапала» (1827) — Эжен Делакруа, «Апофеоз войны» (1871) — Василий Верещагин, «Сад земных наслаждений» (1490 — 1510) — Иероним Босх, «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (1885) — Илья Репин, «Сын человеческий» (1964) — Рене Магритт и «Империя Света». Остальные Ки Хун не особо рассматривает, останавливаясь у последней. На стекло выгодно падает солнечный свет из окна, и это привлекает.
Свет проходит через пальцы, когда Ки Хун тянет руку, утекает песком вниз, оставляя полосы из теней. Похоже на его жизнь — она утекает и неподвластна ему, подставь чужую руку, и тени выпадут на пол и стены, рисуя свой узор. В уголке картины находится небольшая записка, мужчина наклоняется, чтобы прочитать мелкий шрифт.
«Небо — это занавес, потому что оно что-то скрывает от нас. Мы окружены шторами.» — Рене Магритт.
Ки Хун вновь обращает внимание на картину, пытаясь соотнести запись с изображаемым. И вправду, полотно противоречиво в дне и ночи, что встречаются одновременно: сверху дом накрывает яркое небо, когда улицу освещает фонарь. Шторы — небо, так? Значит, художник хотел сказать, что каждый скрывает собственную ночь за шторами ясного неба или что-то еще? Он прав в своих мыслях или нет? Хотя черт разберет этих художников и всякую иносказательность.
Память прошибает острой иглой, когда перед глазами кадром проскальзывает воспоминание из «тише едешь — дальше будешь».
Такие же облака и небо.
Они скрывали за красочным и ясным обрамлением самый настоящий ужас, решали жизни играми из детства, пряча истину ночи. Дрожь пробегает по коже, Ки Хун обнимает сам себя, всматриваясь в горящий на фоне дома фонарь. Есть в этом нечто ужасающее, берущее за душу. Отходит на шаг назад, опуская руки и отслеживая блик от солнца, что режет полотно косо.
Ки Хун даже не вздрагивает, когда чужие руки обхватывают талию: аккуратно ведут по бокам и ложатся непривычно ладонями на живот. Лишь прикрывает глаза и глубоко вдыхает, отвлекаясь от рассматривания картины. Хван как всегда вовремя — то есть в самый неподходящий момент.
На самом деле, Ин Хо должен был сдаться. Должен был нарушить его личные границы хоть раз за день. Хотя бы касанием, хотя бы пальцем — ну не мог он по-другому, а Ки Хун подозревал, что это доставляет ему некоторое мрачное удовольствие.
— Шлюху заказывали, господин? — выдыхают ему в ухо вместе с накрывающим табачно-ванильным ароматом.
Сердце бьется о грудину болезненно и сильно, в желудке моментом холодеет.
Это не голос Ин Хо, не его руки.
Ки Хун вырывается испуганной пташкой, обжигается от откровенных прикосновений, в ужасе от еще одного человека в огромном одиноком доме. Не ожидая, что тут может быть кто-то еще. Бывший игрок врезается спиной в раму картины, та нещадно впивается в ребра, скрипит стеклом и деревом.
Он даже не слышал его.
Ки Хун встречается с насмешливым светло-карим взглядом.
— Привет-привет, дорогой, ну так что, где начнем? — уточняет мужчина, растягивая полные губы в соблазнительной улыбке. Делает широкий шаг к Ки Хуну, наклоняется, отчего челка спадает вбок.
— Ч-чего?.. Ты кто такой? — ошарашенно выдыхает Ки Хун, впиваясь лихорадочным и испуганным взглядом в красивое лицо мужчины средних лет. Какая к черту шлюха? Что происходит?
— А, так мы отыгрываем такой сюжет, да? — приоткрывая рот, кивает головой мужчина. Поправляет черную водолазку, одергивает серый пиджак. Напирает вновь, безжалостно вбивая ладонь в стекло картины рядом с лицом Ки Хуна. Накрывает табачно-ванильным ароматом, прижимаясь и выдыхая: — Как же ты не узнал меня, лапуля? Я же так спешил к тебе…
Ки Хун не успевает ничего сделать от шока, когда мужчина напротив приближается и легко мажет носом по щеке, целуя скулу.
Все внутри встает на дыбы, бывший игрок понимает, что к Ин Хо, оказывается, он испытывал не такое уж омерзение, как сейчас к этому незнакомцу.
— Отвали, ублюдок! — рычит он, толкая мужчину в грудь с силой. Тот отступает назад, наклоняя голову.
— Господин, я вас не понимаю, вы же вызвали меня именно для этого?..
— Да никого я не вызывал! Иди к черту и не трогай меня! Как ты вообще здесь оказался?!
— Ну, как, — хлопает глазами незнакомец. Поправляет и так идеально уложенную челку. — Поступил заказ и вызов, все как обычно, нужно прийти и развлечь гостя. Или, подождите, вы хотите отыграть сценарий с соблазнением?
— Что ты мелешь? Ты кто такой вообще? — прерывает того Ки Хун.
— А, ну я… — заговорщески тянет незнакомец. Приближается вновь, бесцеремонно нарушая личное пространство и закидывая руки на шею Ки Хуну. Смотрит со смешинками в карих глазах, растягивает пухлые губы, выдыхая мятным дыханием: — Всего лишь тот, кто пришел доставить неземное удовольствие и облегчение. Лапуля, чего же ты так ломаешься? Хочешь, чтобы я попросил?
— Куй Мин! — гневно звучит со стороны лестницы. Бывший игрок переводит взгляд на Ведущего, что замер на лестнице, так до конца и не спустившись. На лице его — недовольство.
— А, вот и вы, господин Хван! — радостно приветствует того незнакомец. Разворачивается, скидывая руки с шеи и теряя интерес к Ки Хуну. — Я уж думал, что вы решили скрасить нашу встречу еще одним действующим лицом…
— Сейчас же и без вопросов поднимайся ко мне в кабинет, — шипит Ин Хо.
— Ладно, ладно, простите, — поднимает тут же руки мужчина, оголяя тонкие запястья. — Пока, сладкий! — быстро бросает и салютует бывшему игроку, резво и уверенно направляясь к Ин Хо.
Куй Мин совсем уж развязно приобнимает Ин Хо за шею, практически прижимает к себе, шепча тому несколько слов, от которых лицо Хвана немного расслабляется. Куй Мин подмигивает Ки Хуну, посылая поцелуйчик, и со стуком небольших каблучков о кафель взлетает на второй этаж, кидая Ин Хо:
— Я буду ждать!
Ки Хун смотрит на Ведущего совсем уж ошалело.
— Что это только что было? — спрашивает вполне закономерно, отлипая от рамы картины и ежась. Вытирает брезгливо скулу.
— Не обращай внимания, — качает головой Хван, не считая важным представить и разъяснить что-либо. — Считай знакомый. И не поднимайся пока на второй этаж.
— Хорошо, а пре…
Победитель 33 игр удивленно замирает, понимая, что его и не слушают вовсе: сразу после своих слов Ин Хо разворачивается, удаляясь. Оставляя Ки Хуна одного с горящей щекой и в полной растерянности.
Что за хуйня только что произошла?
***
Желания перечить Ин Хо нет, хотя любопытство и колет. Но Ки Хун выбирает кресло в гостиной, чтобы легко развалиться там и переварить произошедшее.
Тот мужчина — Куй Мин — кажется, приехал со вполне прозрачным смыслом. Ки Хун, конечно, не был ценителем мужской красоты, но даже по первому взгляду мог сказать, что мужчина был красив: именно таких показывали по телевизору, в них влюблялись девчонки только за красивые глазки, даже если за ними скрывался откровенный моральный урод. Однако, видимо, Куй Мин выбрал другую стезю, раз сразу же представился в первую очередь шлюхой.
Мурашки побежали даже от мысленного упоминания этого слова. Оно было грязным, грубым, всегда ассоциировалось с чем-то, что пытаются скрыть и не говорить. Как же нужно себя не уважать, раз из уст того незнакомца для Ки Хуна оно вырвалось столь легко и развязно? Бывший игрок не знал и не хотел знать. Куй Мин предлагал себя, не видел ничего зазорного в поползновениях, и явно был как рыба в воде — Сон не успел опомниться, когда тот чуть ли не на шею вешался.
При этом всем нельзя было не признать, что Ин Хо, как и сам Куй Мин, явно знакомы друг с другом, раз последний имеет доступ в дом Хвана и волен заходить даже без ведома хозяина. А как насчет Кая? Почему пес не встретил гостя, не облаял? Или Куй Мин настолько частый гость, что собака приняла его за своего и более не реагировала агрессивно?
Стоп-стоп, нет, не это самое главное. В голову пришла шальная, совсем уж безумная мысль, что никак не вязалась вместе, не соединяла две абстрактные точки.
Ин Хо что, заказывал шлюх?
Сюда, прямо в свой дом, и сейчас заказал, когда тут находится Ки Хун? Холод сковал желудок, когда мысленная связь оплетает известные факты: вот он, Ин Хо, что благородно практически пообещал не трогать Ки Хуна в сексуальном плане, и вот Куй Мин — шлюха — что прискакала через парочку часов после. Стыд заливает щеки, в голове рисуются образы, почему именно Ки Хуну не следует подниматься на второй этаж.
Боже, нет-нет-нет, он в жизни не ляжет больше в ту кровать, если прямо сейчас, пока Ки Хун находится внизу, Ин Хо занимается сексом со шлюхой на тех простынях, где сегодня ночью они спали вдвоем.
Крутит живот, спирает в груди — воздух вырывается из носа со свистом. Против воли представляется, что происходит сверху. И это те самые дела Ин Хо? У него совести совсем нет заниматься подобными делами с учетом присутствия дома другого человека?
sberbank.com
Ярость, обида и бессилие сковывают: его, Ки Хуна, променяли на шлюху, и, черт возьми, до этого, кажется, и использовали в подобном ключе, когда натурально издевались и заставляли обрушивать личные и интимные границы. И только бывший игрок захотел какой-либо свободы и спокойствия, как Хван, не теряя времени, уже решил проблему, вызвав Куй Мина.
Из груди лезет совсем уж невпопад скручивающий смех. Ки Хун кажется себе преданным и брошенным в который раз — хотя, кажется, не имеет на это права. Ну кто он такой, чтобы высказывать гребаному Фронтмену о том, что и кого вызывать и с кем целоваться, дрочить или заниматься сексом? Хотя обида не дает покоя, вертит нервы в кулаке: ну что ты расстраиваешься, Ки Хун, раз сам дал от ворот поворот по собственному желанию? Ин Хо никогда не обещал тебе верности или того, что не будет нарушать личные границы кого-то другого, раз ты так тщательно отвоевываешь свои. Ты вообще должен быть благодарен за то, что Хван позволяет тебе подобное и решает сам свои проблемы, хотя мог бы и вытащить тебя силой из кокона и разложить по любой поверхности из прихоти и ради забавы.
Чувства до омерзения странные. По сути — злость, на которую он не имеет права. С другой стороны — какого черта себе позволяет Ин Хо? С еще одной — Ки Хуну бы только радоваться, что участь скрашивать скуку Фронтмена в подобном плане легко спадает с плеч прямиком в чужие профессиональные руки.
Ки Хун с силой давит на плечо, посылая боль по всей руке и отвлекаясь. Хватит об этом думать. Это не его чертово дело, и пускай Ин Хо делает, что хочет, только не лезет к нему.
Однако Ки Хун все равно раздраженно пинает стоящее рядом кресло.
***
Но даже самый темный в мире князь
Никому не пожелал бы именно 9 египетскую казнь
Куй Мин уходит — черт возьми — через полтора часа после того, как поднялся наверх. Бывший игрок знает, потому что провожал стрелку часов и сидел в кресле, стараясь не обратиться во слух и стойко игнорировать порыв сбежать из дома. Желания провожать едва знакомого человека нет, ровно как и смысла — Куй Мин сам прекрасно покидает дом, аккуратно прикрывая входную дверь. Ин Хо же спускается еще через двадцать минут.
Смотреть тому в лицо, если честно, отчего-то стыдно, и Сон прикрывает глаза, когда Хван заходит в гостиную. Надеется, что сойдет за спящего, легко откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. Поступает по-детски, да, но как-то не оказывался он в подобных ситуациях и не чувствовал распирающее изнутри недовольство. Так немного проще — скрыться, избежать проблемы и обсуждения. Трусливо? Ки Хун бы не сказал. Безопасно? Однозначно да.
Хван тихо проходит на кухню, где включает чайник и как можно аккуратней звякает приборами. Бывший игрок выдыхает полной грудью, стараясь расслабить лицо — брови против воли ползут к переносице, и от постоянного напряжения начинает ломить в висках. Вряд ли он спящий так же хмурится, поэтому бывший игрок наклоняет голову, пряча собственное выражение лица. Слышатся обратные шаги: Ки Хун замирает на секунду, боясь лишний раз вздохнуть. На столик сбоку со стуком опускается кружка.
— Не надо притворяться, я все равно знаю, что ты не спишь, — насмешливо шепчут около уха, и Ки Хун вздрагивает.
— Ну и зачем тогда лезешь, раз знаешь? — хрипло ворчит бывший игрок, скидывая собственную маску и открывая глаза.
— Например, потому что не смог поговорить с тобой, когда пришел мой знакомый, — парирует Ин Хо, садясь напротив. В голове у Ки Хуна стучит знакомый-знакомый-знакомый, ложь, обличенная в красивую обертку правды. — И пей чай, специально для тебя сделал. Только не обожгись, он горячий.
— Да-да, конечно, — раздраженно причитает Ки Хун, не желая на самом деле вести с Ин Хо сейчас никаких разговоров. Хватает кружку за ручку и, дунув, прислоняет к губам. И тут же обжигается, поспешно сделав глоток и теперь с болью полоща чай по рту и глотая чересчур громко.
Ин Хо сначала не сдерживает смешинки, глубокие и легкие, проскользнувшие и во взгляд, но после сердитого и уязвленного выражения лица Ки Хуна старается скрыть их за покашливанием, что, впрочем, не так уж удачно получается.
— Издеваешься? — булькнувши, изрекает Ки Хун.
— Ни в коем разе, — мотает головой Ин Хо. Не скрывает широкую улыбку. — Просто сейчас ты мне напомнил ребенка.
Ки Хуну кажется, что его выражение лица полностью отражает мысли, что носятся в голове, однако язык жжет, и Сон предпочитает промолчать, стрельнув недовольно в Ин Хо. Перехватывает кружку, дует с силой на чай, разгоняя чай и аромат — какой-то черный, немного пряный, бывший игрок не особо разбирается. И наступает некоторая передышка, пока они просто и без слов пьют чай, не смотря друг на друга.
Хотя тишина не длится более десяти минут.
— Ты никогда не думал, что все победители — это, по сути, чемпионы пепла?
Ки Хун моргает несколько раз, осмысливая сказанное Хваном. Сканирует его спокойное и расслабленное лицо. Видит, как тот сжимает в руках уже пустую кружку, сам ставя такую же на столик.
— В каком смысле?
— Каждый победивший, неважно где — в игре, в гонке, на войне, все они, все мы, — выделяет Хван, — по сути одни и те же. Прошли через борьбу, похоронили что-то морально или физически, сломались, чтобы выйти победителями. Мы — чемпионы пепла. Позади нас остались чьи-то жизни, надежды, мечты, что сгорели после нас. И в итоге the winner takes it all, — скользит с приятным акцентом. — Однако скажи, ты стал счастливее от своей победы? От денег, которые она дала?
— Зачем ты спрашиваешь, если прекрасно знаешь ответ? — шипит Ки Хун.
— Мы укрыты этим пеплом, как одеялом, — горько звучит из его уст. — Мы с тобой убийцы, потерянные люди, что прошли и выиграли. Те, кто оказался наказан за победу. Но мне все не дает покоя — почему ты пошел еще раз на игры? Зачем, если знал, что можешь умереть? Почему не потратил те деньги, не забыл, не бросил?
— Потому что, черт возьми, эти гребаные Игры сломали все! — на повышенном тоне отвечает Сон. — Потому что я потерял на них друзей, потерял мать, они изменили что-то внутри меня самого, — порывисто признается бывший игрок. — Я не мог спать и жить, думая о том, что какие-то люди ради развлечения гробят чужие жизни. Потому что я не хотел думать о том, что люди такие жестокие и черствые, что они готовы убивать ради каких-то бумажек! И именно поэтому я пошел на игры — чтобы образумить их, и если уж на то пошло, то придать хоть какое-то значение собственной жизни. Там, на острове, я готов был умереть за то, чтобы образумить и вытащить тех, кто действительно хотел остановиться и вернуться.
Слова Ки Хуна отрывисты и полны эмоций: Ин Хо смотрит в искаженное лицо победителя, и в голову приходит лишь одна мысль:
— «Признак незрелости человека — то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости — то, что он хочет смиренно жить ради правого дела.»
— Что?
— Это цитата, — поясняет Ин Хо. — «Над пропастью во ржи» Селинджера. Интересная книга, которую, пожалуй, стоит прочитать только ради этой цитаты. Рассказ о том, что человеку суждено делать в жизни и как мы ею распоряжаемся. Она стоит у меня в библиотеке в оригинале.
— Да уж. Я заметил, — цедит Ки Хун, вспоминая визит в библиотеку. — И что, этим ты хочешь сказать, что мое желание остановить игры глупо?
— Я хочу сказать этим именно то, что говорит цитата. Легко умереть, Ки Хун, — говорит Ин Хо, смотря в лицо пленника. — А ты попробуй проживи с этой ношей.
— То есть смерть для тебя ничего не значит? Думаешь только о том, как тяжело тебе, а не тем, кто лежит в холодной земле или как вы там трупы прячете?!
Ки Хун не может сидеть, он вскакивает с кресла и нависает над расслабленным Ин Хо. Раздражение раздувается внутри огнивом, добавляет жара в ненависть.
— Да, Ки Хун. Мне нет никакого дела до трупов. Те, кто проиграл — мертвы, те, кто выиграл — живы. И только нам тащить на себе ношу победы. Мне без разницы на те четыреста пятьдесят пять людей, которые погибают на каждой из игр.
На самом деле, Ин Хо кривит душой: его размотало по стене сомнения во время игр с Ки Хуном уже в первый же день. Скрывшись за маской, заперев любые чувства, он двигался так, как ему указали, нашел смысл продолжать жить в том, чтобы коршуном следить за мнимой справедливостью. Он стал щитом, что ясным и внимательным взором следит за играми и ставит между всеми игроками знак «равно». Однако это подобно тому, как попасть в игру, в которую ты только играл на экране: перестают казаться интересными неожиданные повороты в сюжете и не так забавит человеческая жадность и жестокость. Нет, они бьют под дых, напоминают и сталкивают с реальностью: вокруг происходит самый настоящий ад, и он в силах только крепко держать вожжи контроля, чтобы шторм не погреб его с головой. Он сам зарыл себя, сам наградил самыми жестокими чертами, чтобы столкнуться с еще большим злом, и где-то внутри, там, где еще жива память о жене, семье, прошлом, жалобно стонет и пищит вера в лучшее. Он настолько глубоко завяз в зловонном болоте, так пресытился видом развращения человеческого, что тошно от самой жизни. Эта самая жизнь перестает быть ценной в руках людей, не дорожащих ею и слепо тративших время на гнусные поступки.
Да, Ин Хо плевать на смерти. Но ему отнюдь, до ужаса в костях, не плевать на то, что происходит с человеческими душами.
И он надеется, что Ки Хун не сломается, не утеряет веру, выдержит давление, чтобы доказать собственную значимость. Пройдет каждую проверку, снесет разбор ошибок ранее совершенных и примет в себе как-то, что может стать топливом для дальнейшего.
Ки Хун срывается, хватает Ин Хо за воротник рубашки, отчего ткань трещит. Нагибается над ним, смотря в лицо.
— Ты гребаный ублюдок… Как можно так говорить, разве ты сам не был на их месте, не играл точно так же? — тряся Хвана, в отчаянии спрашивает Сон. — Как ты вообще можешь говорить такое? Каждый из игроков имеет свою историю, они все — не мусор под вашими ногами, нельзя так решать чужие судьбы и плевать на мораль!
— Но мораль есть, — припечатывает Хван. — И она заключается в том, Ки Хун, что даже покинув игры, вы вернулись в тот раз практически все. Она заключается в том, что и на прошедших играх «крестики» не победили. Пойми же, глупый, что им не нужен герой и спаситель. Им плевать на тебя. И твоя проблема в том, что ты подсел на это чувство собственной значимости, как на иглу: променял скачки и легкий дофамин на адреналин от игр. Ты с упертостью барана пер вперед, не понимая, что никому твои усилия не нужны.
— Заткнись! Ты ничего не знаешь! — сжимая зубы, отбивается Ки Хун. Разжимает руки на воротнике Ин Хо, отчего тот тут же пользуется ситуацией и встает, чтобы схватить напряженные запястья бывшего игрока, притягивая к себе.
— Вспомни, чем ты жил все эти годы. Вспомни, что выбрал маячащую впереди и недостижимую цель нормальной жизни. Ты даже променял свою дочку на еще один шанс влезть в игры и почувствовать себя живым, значимым и нужным.
Ки Хун остервенело вырывает руки из хватки Хвана.
— Ничего, блять, подобного! — в панике кричит он, отталкивая Ведущего.
Ин Хо больно впечатывается в стоящий рядом с креслами шкаф. Затылок бьется о стекло, вставленное в дверцу, и то трещит под напором. Ин Хо приваливается к нему, ощущая, как азарт расширяет сосуды. Наслаждается, поглощая противоречивые эмоции, мелькающие на лице бывшего игрока, глотает исходящую от того ненависть большими глотками.
— Ты не имеешь права так говорить! — не сдерживается Ки Хун, вновь вцепляясь в воротник Ин Хо. Внутри все кричит и стонет, язвится от слов, что попадают в цель. Вдавливает того с силой в шкаф. — Там были те, кто хотел покинуть игры, были те, кто этого заслуживал. И не смей, гребаный ублюдок, — Сон встряхивает Ин Хо, натягивает ткань и бьет головой о стекло позади, — лезть ко мне в душу. Ты потерял это право еще давно!
— Нет, Ки Хун, — отрицает Ин Хо с довольной и уверенной усмешкой. — Твой гнев сейчас говорит за тебя самого. Я абсолютно прав, Ки Хун. Ты — человек, что потерял все и нашел себя в цели разрушить игры. Тебе жизненно необходимо быть нужным, иметь цель, что оправдывала бы все твои действия. Ты подсел на иглу геройства, мой дорогой, и это твоя самая большая ошибка. Потому что у тебя больше ничего нет, ты остался все тем же охочущим до азарта и ощущений лудоманом. Ты совсем не лучше их, Ки Хун. Не лучше меня, что точно так же стоит на своей цели. И пока ты продолжаешь намеренно тешить себя мыслью о геройстве, ты лишь сильнее подсаживаешься и закапываешь самого себя, — не обращая внимания на ходящие желваки на лице Ки Хуна, жестко обличает правду Ин Хо. Усмехается в конце: — Или тебе нравится то, как тебя размазывает в диапазоне от отчаяния до радости от победы?
Слова бьют в мозг, полосуют сердце, сжимают душу. Ки Хун не хочет быть открытой книгой, не хочет, чтобы над его слабостями топтались, чтобы на них указывали и сравнивали. Ин Хо дьявольски жесток в своих откровенных словах, режет без ножа и препарирует, оголяя самые ужасные страхи. Ярость как защитный механизм встает на задворках состояния, вспоминаются все другие обидные слова, насмешливые взгляды, предательство и превосходство, что скользит в тоне голоса Ин Хо.
Не зная терпимости, взвинченный до предела, переполненный гневом, Ки Хун смачно и до хруста вжимает чужую переносицу в череп до боли в костяшках.
Нос кривится и трещит под пальцами, голова Ин Хо пробивает затылком стекло практически с хрустальным звоном.
Осознание приходит погодя, и Ки Хун отскакивает в сторону в страхе, смотря за тем, как Ин Хо медленно наклоняет голову и размазывает яркую алую кровь по щеке и губам. Это совсем не помогает, из ноздрей льются ручейки, в волосах Ведущего блестит стеклянная крошка и путаются осколки. Из-под челки на него смотрят огромные пожирающие бездны.
Ледяной спазм охватывает живот. В ушах шумит и рябит гудящая кровь — подобно ощущению перед неминуемой гибелью, как под дулом автомата в первый раз. Бывший игрок чувствует, как неистово начинает биться сердце, когда Ин Хо делает к нему твердый шаг, пригвождая к месту холодной яростью на окровавленном лице.
Бежать.
Ему срочно нужно бежать.
И Ки Хун срывается, трусливо выбирая побег.
Примечания:
Жду ваших отзывов и приглашаю в тгк;)
______________________________________
7114, слов