|' Часть 8, '|
Могут быть ошибки, ПБ открыта.
Ин Хо встает с кровати и тянет за собой пленника, вялого и инертного. На тумбочке рядом уже лежит одежда, а сам Хван оказывается во все той же одежде, что и сегодня утром.
— Переодевайся, — кивает головой на стопку из черных брюк и свитера цвета охры мужчина. — Я буду ждать тебя в холле.
Ки Хун даже с какой-то тоской скидывает мягкую ночнушку, чтобы натянуть предложенную одежду. Так же надевает носки и туфли, что аккуратно стоят рядом — боже, какая милость, не только дали самому переодеться, но и позаботились о том, чтобы он больше не разгуливал босиком. Мурашки пробежались по спине при воспоминаниях, но пленник пытался отогнать их от себя. Отражение в зеркале услужливо показало картинку, как он сжимает собственные плечи и жмурится от боли. За прохладным воздухом кожу согрела мягкая пряжа вязаного свитера — так, сладость и мнимая забота.
Сейчас голову занимали немного другие мысли, а точнее — то, что сказал ранее Ведущий. Почему-то Ки Хун не подумал о том, что Игры могут проводиться не только в Корее, раз спонсоры были, по рассказам Джун Хо, из Америки. Ну или по крайней мере разговаривали по-английски. Тело неприятно холодила слабость-осознание того, что он пытался собственными жалкими силами игрушечным молоточком разломать наковальню, не иначе. Глупый-глупый Ки Хун, думал, что все так просто? На, держи и распишись — ты чертов сла-бак. Ничего не решаешь и не решал в принципе, тобой играли огромные кошечки, воспринимающие тебя за мохнатую и забавную мышку.
Однако смотри, одна большая кошка все же протянула тебе свою когтистую лапку. Возьмешься, нет? Сможешь довериться глупым сердцем и понадеяться на благосклонность и честь Дьявола во плоти? Давай же, Ки Хун, уже практически нечего терять — ты разбазарил все по дороге собственной жизни.
Неожиданно, но даже как-то тоскливо и боязно прощаться с апартаментами Ведущего. Хоть тут он пробыл всего ничего, да и мало радостного связывало его с пространством, где время тянулось и утекало, размазывало сознание тонким слоем, но все равно что-то родное и стабильное было. Тут он знал, что ожидать, он мог строить самые жестокие догадки, а там, снаружи… Игры были уже будто в прошлой жизни, а ощущение холодного металла на языке все не покидало. Забавные хитрости вытворял мозг, зажатый в тиски.
Ин Хо стоит в коридоре в своем сером плаще и маске, и от этого холодит кости — неприятно до ужаса. Пока он видел лицо Ин Хо — Ён Иля — все было не так плохо, однако четкие грани айсбергом разбивали мысли, возвращали на место и отрезвляли. В приглушенном свете маска отбрасывала причудливые тени, искажала всякое представление. Она обезличивала, стирала эмоции, не давала заглянуть в глаза. Она полностью скрывала. И Ки Хуну хотелось сорвать ее, растоптать, разломить на кусочки.
Но он не вправе так делать. Не в праве так думать, пока жизнь его ему не принадлежит. Поэтому он только покорно поворачивается спиной к Ин Хо, чтобы тот мог надеть на него неожиданно тяжелое пальто и застегнуть пуговицы. Такое внимание и забота — треклятая, лучше бы он всегда был злым и невыносимым, не показывал, что тоже человек — выворачивали наизнанку. Были такими проклято-неправильными, неотступными, неправильными. И нежные движения, то, как мягко обхватила тяжелая ткань, иррационально гармонировало с болью в плечах и застывшим выражением на маске.
— Значит, к тебе домой? — невзначай, чтобы просто нарушить тишину, спрашивает Ки Хун.
— Да, — подтверждает механический голос, пропуская мужчину в лифт. Жмет на самую последнюю кнопку. — Сначала нам нужно будет доехать на катере до земли, потом пересядем в машину. Путь неблизкий.
— И сколько нам ехать? — уточняет Ки Хун. Мысленно все же надеется по времени определить хотя бы ориентировочное расположение дома.
— Часа три-четыре, — расплывчато отвечает Фронтмен.
— Адрес спрашивать бесполезно, так? — все же решает попробовать Сон. Так, просто для галочки.
— Бесполезно, — кивает Ин Хо.
Ки Хун даже не расстроен. Глупый вопрос, ожидаемый ответ. Ничего нового. Больше положенного знать ему, видимо, не надо в принципе. Дальше они вновь идут по различным коридорам, от которых в глазах рябит, и Ки Хун даже не пытается запомнить дорогу. Однако ощущение свежего прохладного воздуха спасительно вырывает из мыслей: Ки Хун жмурится от света, вдыхает полной грудью, подставляя лицо лучам солнца. Вся затхлость прошлых дней выветривается из легких, выходит прахом с выдохами и наполняет организм свежестью. Этого чертовски не хватало, он тосковал и желал всем сердцем — выйти из стен, скинуть морок, проветрить голову. Как просветление, необходимое и нужное, перед еще более глубоким погружением во тьму.
Ин Хо внимательно наблюдает за пленником, давая тому насладиться солнцем и мнимой свободой. Он сам как никто понимал, как важно перегрузиться, отвлечься, и теперь пожирал реакцию мужчины до мельчайших деталей: и то, как свет играл на расслабленном лице, и то, как Сон расправил плечи и грудь, вкушая позабытый ветер и светило, отпуская напряжение.
Прекрасная картина.
Было в этом что-то приторно-запретное, невыносимо близкое — наблюдать за тем, как человек совершает что-то сам, не думая, что чужое внимание обращено на него. В такие моменты раскрывается настоящая личина, сбрасываются маски и обертки, это как разговор с собственным голосом в голове — ничего не утаишь. В такие моменты можно легко подцепить самую первую реакцию, мгновенную, откровенную и оттого столь желанную. Интерес внутри раззадоривал, заставлял следить за каждым движением, прослеживать излом бровей, каждую морщинку, нервное движение рук. Ки Хун — целый организм и система, калибруемая и чувственная, и Ин Хо хотел знать каждый аспект, каждую мелочь в этом механизме, исследовать вдоль и поперек, чтобы вызывать и доводить до крайностей. Невыносимо-приятно, невыносимо-запретно.
Ин Хо это нравится.
— Пойдем, — вырывает из блаженного состояния голос Ведущего. — Уже пора.
Ки Хун переводит недовольный взгляд на Фронтмена, привычно хмурится. Хвану хочется растереть каждую морщинку, разгладить кожу, провести пальцами по векам — захватить это лицо в ладони и всмотреться в глаза. Но он гонит эти мысли дальше.
Их первая цель — катер, где их уже ждут несколько треугольников. Бывший игрок напряженно осматривает вытянутые по струнке комбинезоны и ведет ранеными плечами, замечая знакомые треклятые автоматы. Находиться в обществе солдат теперь практически невозможно, и мысли и голос Ин Хо, напоминающий о том, что сделал Ки Хун, стучат в висках. Еще слишком свежи воспоминания о тяжести автомата в руках, об отдаче и — нет, он не признает этого — намеренном и задуманном убийстве. Кажется, что секунда, и дула будут направлены прямо на него, мстя за кончину сослуживцев. По спине ползет неприятный холодок, Ки Хуну совсем уж не хочется подходить к комбинезонам ближе, чем на расстояние, где сможет догнать пуля. Однако за него уже давно решили, и Ин Хо цепко хватает его за локоть, утягивая с собой внутрь. Они садятся на подобие скамейки, и Сон раздраженно вырывает руку из хватки Фронтмена. Хван позволяет это, скрывая под маской фырканье.
Он садится вплотную к Ки Хуну, настолько, что тому приходится вжаться в стенку и упереться лицом в окно. Внутри клокочет практически детская вредность, заставляющая напоминать о собственном присутствии каждую секунду, и Ин Хо охотно поддается столь легкому и даже невинному чувству. Было бы у них больше времени, то и вовсе положил руку на колено или же приобнял за талию, но в данный момент довольствоваться остается только тем, как бедро обжигает тепло Ки Хуна, а закинутая на другое колено нога незаметно гладит малоберцовую кость. Бывший игрок весь напряженный, стреляет неодобрительно своими глазами, дергается иногда, но делает только хуже, давая придвинуться ближе. Солдаты, сидящие рядом, тактично молчат и голоса не подают — только видно, как дрожит железо в руках. Хвану до одурения нравится замечать, как щеки мужчины окрашиваются красным, как он ненавязчиво толкает его в бок, сжимает тонкие губы и теребит руками футболку. Само очарование.
Когда молчит, правда, и не сопротивляется.
Время пролетает незаметно, и они довольно скоро приплывают к берегу. Ки Хун недовольно поправляет свое пальто, прячет лицо в стоячем воротнике, пока Ин Хо всем своим видом излучает довольство — первая за сегодня шалость удалась. Фронтмен наблюдает, как Ки Хун внимательно осматривает причал, и лишь идет в сторону уже ожидающего их джипа. Открывает заднюю дверь и услужливо приглашает Ки Хуна присесть. Повторять или указывать бывшему игроку не надо, и он забирается на заднее сидение. Хван закрывает дверь и садится с другой стороны.
Машина специально модернизирована, и Фронтмен легко открывает окошко к передним сидениям, чтобы бросить:
— Поехали.
Водитель тут же заводит мотор, а Ин Хо легко снимает маску, закрывая окошко с щелчком. Смотрит в открытую на пленника, сложившего руки на груди.
— Ну и что это было там, на катере? — все же спрашивает Ки Хун.
— Абсолютно ничего такого, — с улыбкой парирует Хван. Запускает руку в карман макинтоша, ища кое-что.
— А мне вот кажется… Что это? — прерывается на полуслове Ки Хун, видя широкую темную ленту в руках Ведущего.
— Небольшое условие, — поясняет Ин Хо. — Мне нужно завязать тебе глаза, пока мы не приедем на место.
— Ты издеваешься? — не понимает Ки Хун. Стучит костяшкой пальца по наглухо затонированному стеклу со своей стороны: — Мне и так ничего не видно.
— И все же, так надо. Или ты предпочтешь заснуть от газа? — приподнимает бровь Ведущий.
Ки Хун скрипит зубами, прекрасно понимая, что ему вновь оставляют выбор без выбора. И зачем Хвану это в приницпе? В чем прок? Однако едва заметная улыбка на лице Ведущего отвечает на все вопросы: просто прихоть. Желание, которое можно и нужно исполнить.
В голове сразу же проскальзывают воспоминания, как Ин Хо разговаривал с ним после первых Игр. Ситуация практически идентичная, однако сейчас он катится в неизвестность, у него по крайней мере не связаны руки и он знает, с кем именно разделит поездку — успокаивает себя Ки Хун. И он надеется, что в конце его не выбросят где-то на дороге. В принципе, это тоже сойдет, но вряд ли теперь Фронтмен так поступит. Если только в назидание.
Общение с Ин Хо — не Ён Илем — вообще складывается из выборов, где Сон вынужден выбирать меньшее из двух зол. Это коробит, бесит, вырывает спокойствие из жил. Ки Хуну некуда деться, некуда сбежать, нечего отстаивать, кроме собственной чести. Однако и она давно похоронена и дана в размен на выгодные условия. По сути бывший игрок и не может бравировать ей, только защищать остатки, на которые претендует Ин Хо всеми своими поползновениями прямо под кожу, туда, где прячется ершистая и покинутая душа.
Ки Хун молча наклоняет голову и закрывает глаза.
Ладно, плевать, пускай делает, что хочет.
— Правильный выбор, — мурчит на ухо Ин Хо своим невыносимо глубоким и пробирающим голосом. От слов и воздуха шевелятся волоски, бегут хорошо скрываемые мурашки. Чертов баритон.
Ткань мягко ложится на глаза, сзади на затылке затягивается узел. Ки Хун удивляется, когда теплые пальцы легко проводят по скулам и расправляют ткань — не заметил, когда Хван успел скинуть перчатки. Однако больше ничего не происходит. Ин Хо просто отодвигается и садится на свое место. Ки Хун хмыкает и закидывает ногу на ногу, показательно отворачиваясь. Все равно ничерта не видно, но давать Ведущему роскошь лицезреть его вновь в таком образе не хочется.
Обойдется.
Машина легко начинает движение, и Ки Хуну не остается ничего больше, как откинуться на сиденье. В голове стучит маятник, отмеряя минуты, из подсознания выплывают мотивы песен, чтобы просто не думать о всяких глупостях. В идеальном варианте вообще заснуть, но сна ни в одном глазу, а присутствие Ин Хо рядом хоть и не кажется опасным, но все равно напрягает.
Ки Хун не знает, сколько времени проходит в молчании, когда он слышит шуршание со стороны Хвана. Сначала он прислушивается, после чего слышит характерный щелчок зажигалки. Через секунды до носа быстро долетает знакомый и уже практически родной запах сигарет. Рецепторы трепещат, во рту сразу же появляется слюна. Ки Хун вдыхает полной грудью, желая урвать побольше дыма, и разворачивается к Ин Хо. Никотин знакомо туманит и успокаивает, перед глазами воскрешается вид переполненной пепельницы в мотеле и пустые пачки. За время Игр, поглощенный событиями, он уже и забыл о том, как сладок и привычен дым, как ужасно горько он наполняет легкие. Стены у него в номере были прокурены, покрыты желтым никотином, и дыхательные пути были такие же, вдоволь наслаждаемые дымом.
— Хочешь? — насмешливо уточняет Ин Хо, прекрасно зная пристрастие пленника.
— Да, — просто соглашается Ки Хун, разворачиваясь полностью и слепо протягивая руку за сигаретой.
Хван перехватывает ее, тянет за запястье ближе к себе, практически раскладывая Ки Хуна на сиденьях, делает большую затяжку и выдыхает дым прямо в лицо. Ки Хун тянет воздух, неловко опираясь на сиденье второй рукой, и движется ближе. Дым разбивается о щеки, горячим дыханием согревает слизистую. Жесткая и твердая хватка Ин Хо тянет за собой, удерживает на весу. Ки Хуну мало этой порции, и Хван со смешком повторяет действие, наблюдая, как жадно дышит бывший игрок.
— Еще? — уточняет Ин Хо. Вдавливает указательным пальцем косточку на запястье.
— Дай мне уже эту чертову сигарету, — едва ли не приказывает Сон, раззадоренный дымом, но не получивший достаточную порцию никотина.
— Нет-нет, мой вещий Сон, — качает головой Хван, наклоняясь и отпуская руку Ки Хуна. Заботливо зарывается ею в короткие волосы, тянет на себя, ощущая под пальцами шелк ткани. — Только так.
Ин Хо делает большую затяжку, оставляя никотин во рту, и накрывает тонкие губы Ки Хуна. Пленник под руками вздрагивает, хочет отстраниться, но Хван настойчиво раздвигает языком преграды и тихонько вливает никотин. От их уст вверх улетает белый дым, обжигает рецепторы в носу.
Ки Хун понятливо тянется, открывает рот и вдыхает, впуская внутрь язык Ин Хо. Горечь приправляет развратный поцелуй, Ведущий отстраняется, только чтобы набрать новую порцию и разделить с бывшим игроком. Между ними тянется сладко-горький вишневый дым, он туманит и придает вкус. И инициатива, то, как жадно сам Сон тянется, сводит с ума. Пепел стряхивается прямо на коврик. Ин Хо никогда особо не любил курить, но если каждая затяжка будет оканчиваться влажным поцелуем с Ки Хуном, то он готов курить постоянно.
Сигарета безбожно быстро кончается, пока они увлеченно переплетаются языками. Фильтр начинает пахнуть горелым, Ин Хо же отстраняется довольно, чтобы впиться взглядом в часто дышащего пленника. Гладит заботливо по щеке, проводит пальцами по красным губам.
— Еще одну сигаретку?
Ки Хун поспешно хочет согласиться, но здравый смысл и ощущение чужой слюны во рту перевешивают.
— Нет, — жестко, отрывисто. — Пожалуй, мне хватит.
Ин Хо немного расстроен, но не настаивает. Отпускает Сона, открывает окно и выкидывает окурок, впуская в салон свежий воздух. Развеивая то, что было. Так, словно не было никакой разделенной сигареты и влажных поцелуев.
— На все твоя воля.
Бывший игрок хочет огрызнуться, но ноябрьский ветер холодит горячие губы, и Ки Хун зло вытирает их рукавом пальто. Возвращается на свое место, отворачиваясь. Минутное помутнение и восторжествовавшая зависимость колят в груди, ему немного противно, но все так же хорошо, как и после выкуренной сигареты.
Никотин еще никогда не казался настолько неправильно-правильным.
***
Все оставшееся время они молчат. Бывший игрок проваливается в небольшую дрему под мерное движение автомобиля, и из приятной неги его вырывает Ин Хо, трясущий за плечо:
— Ки Хун, мы приехали.
Мужчина тянется, чтобы скинуть повязку с глаз, но его руку перехватывают.
— Пока что нет, — говорит Хван. — Я сейчас выйду и открою тебе дверь. Как дойдем до нужного места — я сам сниму.
Ну ладно, раз так, то так. Ки Хун скидывает с себя руку Ведущего и немного потягивается на кресле. Ждет, пока откроют с его стороны, и следует за руками, что помогают спуститься. Ин Хо берет его под локоть, однако идти так, совершенно не зная куда, Ки Хуну совсем не нравится — абсолютно никакой уверенности в каждом движении, и только крепкая хватка на локте.
Слышится металлический лязг, непонятные звуки и мотор уезжающей машины. Они проходят несколько шагов перед тем, как Ин Хо легко поддевает узел на затылке и возвращает зрение пленнику.
Ки Хун немного жмурится, прикрывая глаза слабой рукой. Промаргивается несколько раз перед тем, как заметить, что прямо на них летит огромная черная собака — сердце в груди на секунду застывает, Ки Хун вертит головой, судорожно думая, куда спрятаться, и только встречает теплый взгляд Ин Хо, стоящего рядом — не находит варианта лучше, чем просто и банально спрятаться за спину Ведущего.
Ин Хо непонятливо моргает, а после расплывается в улыбке, широкой и веселой.
— Кай, stop! — прикрикивает Ин Хо. Собака вертит головой, делает последние едва ли не прыжки в их сторону и останавливается в метре, бешено виляя хвостом. С довольно оскаленной морды капают слюни, кане-корсо грузно порыкивает, выражая радость.
Ки Хуну кажется, что собака, огромная, тяжелая, может повалить его и сожрать только так. Страх бьется под ребрами, он против здравого смысла стискивает макинтош на спине Ин Хо, неотрывно наблюдая за тем, как пенятся слюни от порыкиваний. На него смотрят один в один черные глаза, и от этого становится до ужаса жутко. Из-под губ виднеются клыки, и мороз ползет по коже.
— Все хорошо, Ки Хун. Он без команды тебя не тронет, — пытается успокоить мужчину Хван. Впрочем, это не сильно помогает, потому что в голове у бывшего игрока шумит кровь.
Ин Хо шагает ближе к собаке, вырываясь из тщетной хватки, с умилением наблюдая, как Ки Хун приобретает потерянный и уязвленный вид. От звучащего следом — вообще-то просто радостного — лая Сон весь сжимается и едва не подпрыгивает. Ин Хо, не скрывая улыбки, бросает пленника и наконец-то треплет возбужденную собаку — чешет уши и подставленный бок, мужественно снося хлесткие удары тяжелым не купированным хвостом. В глазах бывшего игрока — неприкрытый страх, и Хван с удовольствием проводит руками по мощным бокам и шее собаки, позволяя той крутиться и требовать внимания.
— Все-все, иди на место, скоро приду, — говорит он погрустневшей собаке. — На место, Кай.
Кане-корсо напоследок подлезает еще раз под ладонь, звучно гавкает и уходит к себе в будку, не обращая внимания ни на кого. Семенит по дорожке из камня, пока не скрывается за стеной двухэтажного и просторного дома.
— Кай охраняет дом, пока меня нет, — поясняет Ин Хо, возвращаясь к застывшему «гостю». — Да и в принципе охраняет.
— Я... это уже понял, — кивает заторможенно Ки Хун. — Он же больше не выйдет?
— Нет, пока команда дана, он останется в будке.
— А в дом он может заходить? — задает тревожащий вопрос Сон.
— Ну, если только пустить его туда, — допускает Ин Хо. — Но нет, обычно Кай остается на улице. Ему больше так нравится.
Ки Хун кивает, передергивая плечами и наконец-то осматривая территорию. Средних размеров двухэтажный дом, множество тропинок и клумб, большая территория. Высокий забор и колючая проволока сверху. Кажется, они где-то в частном секторе, потому что за забором видны только верхушки деревьев.
— Пойдем в дом, покажу тебе все, — приглашает Ин Хо, неспешно направляясь к главному входу. — Все-таки тебе стоит знать, где будешь жить.
Однако проходя вдоль небольших клумб, Ки Хун все же спрашивает, увидя странно-прекрасные цветы:
— Что это за цветы? — с небольшим интересом вопрошает Ки Хун, указывая пальцем на множество соцветий, окруженных камнями.
Ин Хо останавливается и мажет взглядом по белым цветкам, похожим на звезды. Бросает тускло:
— Эдельвейс.
— Не слышал про такие цветы. Они довольно интересные, — не обращая внимания на интонацию, говорит Сон. Подходит ближе, чтобы рассмотреть сердцевину.
— Их нечасто выращивают, — говорит Ин Хо. — Они растут в Швейцарии и Италии и находятся под угрозой исчезновения. А также являются одним из символов Швейцарии. Благодаря своему виду и произрастанию высоко в горах, многие люди хотят их себе в коллекцию. Однако, пытаясь задушить их заботой и вниманием, люди часто губят их красоту, — грустно улыбается Ин Хо, проводя кончиками пальцев по лепесткам. — Этим цветам в противовес всяким нежным и капризным цветочкам нужна сухая и бедная почва. И только тогда, в самых экстремальных условиях, они расцветают краше всего.
Ки Хун ловит многозначительный взгляд Ин Хо, и в секунду становится слишком жарко. Так, словно Хван вкладывал иной смысл в слова.
Потому что это отзывается глубоко в груди.
Кем он был, пока жил в повседневности, кем он стал после Игр? Был ли он нежным цветком, нуждающимся в уходе, или лучше всего его жизнь и смысл раскрылись в самых жестоких условиях?
Знать бы ответ на вопрос. Коннотации переплетаются, перекрикивают друг друга. Какая из них правильная, что принять за истину и что ею является на самом деле? Откройте ему веки, дайте четкий и ясный ответ, он уже совсем запутался.
Ин Хо кидает макинтош на вешалку при входе, после помогая Ки Хуну снять пальто. В доме тепло, однако ощущение, что никого давно не было — все по полочкам, ни пылинки, окна закрыты наглухо. Хван неспешно проводит по дому: показывает кухню, гостиную, оставляет без внимания несколько комнат, пустых и обезличенных, и — совсем уж неожиданно — показывает картинную галерею. Ки Хун мажет взглядом по картинам, думая о том, что будет еще время рассмотреть их, и они поднимаются на второй этаж.
Там оказываются кабинет Ин Хо, практически повторяющий находящийся на острове, спальня, ванна, туалет, внушительная библиотека и еще несколько комнат. Выделяется всего одна дверь — черная, закрытая на замок, и будто бы скрывающая тайну.
— В эту комнату тебе ни в коем случае заходить нельзя, — проходя мимо черной двери, говорит Ин Хо, впериваясь в Ки Хуна серьезным взглядом.
— И почему же? Разве я уже не посвящен в основные твои тайны? Что такого еще можно спрятать? — поднимает бровь Ки Хун, не понимая.
Однако реакция Ин Хо не кажется привычной или логичной.
— Повторяю еще раз, — рычит Хван, хватая Ки Хуна за воротник и едва ли не припечатывая к стене. Воздух вырывается из груди, Сон вскидывает удивленно руки, смотря сверху вниз в горячие бездны, обещающие страшную расправу. — Зайдешь в эту комнату случайно или намеренно — и ты пожалеешь. Понял, Ки Хун?
Бывший игрок откровенно растерян, но такой Ин Хо ему совсем не нравится. От мужчины сквозит угрозой, мрачным обещанием сделать что-то ужасное с самим Ки Хуном, и угроза эта ощущается слишком сильно, когда Ведущий едва ли не одной рукой приподнимает его за воротник и ледяным жаром обжигая через одежду. Ки Хун не хочет встречаться с таким Ин Хо. Такой Ин Хо его действительно пугает.
— Ладно, ладно, — испуганно шепчет Ки Хун, осторожно отталкивая Фронтмена за грудь. — Я все понял. Туда не захожу.
Хван внимательно всматривается в лицо пленника, после чего отпускает. Поправляет собственную рубашку и моргает несколько раз, приводя себя в порядок. Возвращая былое привычное спокойствие. Секундная слабость, слишком яркие эмоции — нужно остыть сейчас же, пока изнутри не поднялось во сто крат ужаснее и страшнее. Ки Хуну не стоит встречаться с таким им ни сейчас, ни вообще в принципе. Это то, что скрывают, лелеют как дитя, берегут и не показывают, как самое больное. То, что сотрясает внутри и лежит на фундаменте души. Сорвется с цепи, и собери потом самого себя по кусочкам между яростью, жалостью и ненавистью.
— В общем, так, — хрипло вырывается у Ин Хо. – Можешь пока что все осмотреть тут, я пойду и приготовлю нам обед. Есть какие-то предпочтения?
Бывший игрок неловко пожимает плечами, далеко не отходя от стены. Откровенно говоря, есть не хочется, но интуиция подсказывает, что лучше не перечить сейчас.
— Да нет, — неопределенно бросает Сон. — Готовь, что хочешь.
Ин Хо поспешно кивает и удаляется вниз, даже не посмотрев на Ки Хуна.
Победитель провожает напряженную спину Ведущего цепким взглядом. Поправляет воротник, растирает кожу на шее, впериваясь взглядом в темную дверь. Что же такого находится за ней, раз Ин Хо, умеющий мастерски скрывать свои эмоции, так взбесился? Или это была специальная демонстрация, чтобы пленник не рыпался и не пытался противиться?
Блять, дайте уже хоть инструкцию какую-то к тому, как себя вести. Ки Хун правда не понимает, что делать и как поступать. Он не создан для того, чтобы плести сети лжи, не может играть и обманывать — не умеет и учиться не будет.
Поэтому он просто съезжает вниз по стене и смотрит на золотую ручку черной двери, так и зовущую за собой. Она притягивает как тайна, как запретный плод, и желание узнать разгорается внутри с неведомой силой.
***
Ин Хо зовет его на кухню тогда, когда Ки Хун рассматривает картины внизу. У Хвана оказывается странно-интересный вкус на полотна: у него собрана «Империя Света» Рене Магритта, как указано на табличках внизу, и почему-то бывшему игроку кажется, что это если не оригинал, то очень искусно сделанная копия — картину охраняет музейное стекло, и на багете не видно даже пылинки. Да, он не успевает полностью рассмотреть все, но есть что-то в том, что есть, к чему вернуться — фонарь, светящий при ясном и голубом небе словно зовет обратно к себе и требует разгадать свой смысл.
На кухне приятно пахнет рисом и мясом, и Ин Хо уже накрывает на стол, когда Ки Хун садится на предложенное место. От злости в Ведущем не осталось практически ничего, Ин Хо сияет приподнятым настроением, и это совсем вылетает диссонансом с происходящим ранее. Похоже, либо Сон совсем не следит за временем и ситуацией, либо вовсе сошел с ума. Качели маятником ходят вперед и назад между тем, в каком именно расположении духа Ин Хо. Желания напороться на настоящую злость совсем уж нет.
Фронтмен слишком уж пристально наблюдает за тем, как Ки Хун садится и рассматривает стол. Улыбается подобно ветхозаветным иконам, и мурашки бегут по спине: ощущение, что он в странном сне, где каждое резкое движение собьет все настройки. Осматривает внимательно гостиную, где Ин Хо подал поздний обед, боится даже прикасаться к красиво сервированному столу.
Внутри напряженно стучит плохое предчувствие: Ки Хун смотрит в свою тарелку и не может отделаться от мысли, что что-то не так. То ли пристальный взгляд Ин Хо, то ли то, что Ведущий сам приготовил эту самую еду, то ли нервное напряжение дает о себе знать. Он в чужих стенах, на совершенно неизведанной территории, и ощущается это не лучше первых Игр, но только сейчас он стоит напротив системы один, нет никакого выигрыша и проигрыша — лишь тернистая дорога и масса вариантов решений, которые непредсказуемо повлияют на исход событий.
Именно поэтому, когда Ин Хо отходит, чтобы прибраться на кухне и уже спокойно сесть обратно, Ки Хун быстро меняет их тарелки и воду местами: вслушивается в то, как глухо стучит посуда, пододвигает ровно так, чтобы Хван не заподозрил подмену. Сердце в груди стучит одурело, Сон дергается и с максимальной осторожностью опускается обратно на свой стул. Берет слабыми руками стакан с водой и неосторожно бьет стеклом прямо о передние зубы.
Боги, пускай Ин Хо ничего не заметит.
Это кажется совсем уж сумасшествием, но от Ин Хо можно ожидать чего угодно. Ки Хун оправдывает свои действия крайней мерой и возможностью успокоить самого себя. Нет, ну невозможно же, чтобы Хван что-то добавлял в еду, так? Хотя реакция собственного организма и склонность провалиться в сон немного напрягают. В любом случае хуже же не станет, так?
Ин Хо возвращается, и спокойно усаживается: Ки Хун напряженно наблюдает за реакцией Хвана. Из кухни доносится тихая мелодия джаза.
Так, чисто для достоверности.
— Приятного аппетита.
Ки Хун вздрагивает и едва не давится водой. Смотрит в удивленные глаза Ведущего.
— Что-то не так? Помочь? — услужливо спрашивает Хван, уже привставая.
— Нет-нет! — кашляет бывший игрок, стуча себя по груди. — Все хорошо, ничего.
— Точно? — приподнимает бровь Ин Хо.
— Да, — поспешно кивает Сон. — Просто подавился.
— Ну ладно, хорошо. Ешь, пока не остыло.
Бывший игрок берет порцию риса, слепо отправляя в рот и аккуратно смотря за реакцией Ин Хо. На языке рис оказывается немного солоноват, но вполне сойдет — закидывает мясо курицы, начиная жевать. Кажется, что сердце замрет, пока Ведущий попробует первый кусочек блюда или отопьет из стакана.
Хван же спокойно ест, не обращая внимания ни на что, и перехватывает взгляд Ки Хуна. Непонятливо хмурится, воспринимая взгляд на свой лад:
— Что-то случилось? Тебе не по вкусу? Не пересолил?
— Все хорошо, спасибо за еду, — легко отбивается Ки Хун. — Просто немного задумался.
Ин Хо принимает ответ и отпивает из стакана, скрывая усмешку.
Какая прелесть.
Какой догадливый, умный и осторожный мальчик ему попался.
Его же порция абсолютно пресная.
Нужно будет попросить Куй Мина завтра же привезти антидот.
***
— Где я буду спать? — все же решает попытать удачу Ки Хун, когда за окном темнеет.
— Думаю, этот вопрос мы решили еще несколько дней назад, — как ни в чем не бывало отвечает Ин Хо, наливая кипяток в кружки: они переместились в более удобные кресла в гостиной, стоящие у противоположной от стола стене. — И все тот же вопрос: ты видел хоть одну еще кровать тут, кроме моей?
— Что, даже в тех закрытых комнатах нет ничего, похожего на диван? — не сдается Ки Хун. Отвоевать личное пространство — как последний оплот спокойствия.
— Могу предложить лежанку Кая, — смеется Ин Хо. — Что, предпочтешь коврик моей компании?
Ки Хун скрипит зубами и раздраженно ставит кружку с чаем на стол — он сам проследил за тем, как Ин Хо заваривал его.
— Допустим, нет. Но неужели тут ничего больше нет? — вяло трепыхается мужчина.
— Я всегда жил тут один. У меня просто не было надобности в кровати для гостей или другого человека, — пожимает плечами Ин Хо.
Ки Хун рассматривает профиль Хвана в приглушенном свете. Он кажется невероятно одиноким и домашним сейчас — расслабленная поза, кружка в руках, взгляд в никуда. Ин Хо выглядит как человек, принявший свое одиночество.
В груди жалко щелкает, но Ки Хун гонит от себя это ощущение: пытаться оправдать убийцу и предателя звучит откровенно ужасно, однако глупое сердце все равно допускает отравленные мысли. Не стоит забывать, что их связывало, почему и зачем Ки Хун сейчас сидит в кресле и общается с гребаным Ведущим.
Бывший игрок с силой сжимает челюсти, не позволяя себе других вопросов.
Когда они оказываются в одной постели, а руки Ин Хо по-свойски ложатся на сводящую с ума талию, Ки Хун не выдерживает:
— Ты никогда не думал, что принимая правила игры и не пытаясь ее изменить, ты не лучше тех спонсоров и людей, которые проводят игры? Что ты просто потворствуешь этим випам? Выполняешь их капризы? Ты позволяешь этому происходить, твориться страшному злу и смертям. Разве ты раньше не был полицейским и не стремился избавиться от того, частью чего являешься сейчас? Тебе не противно?
Темнота и близость дают возможность совершать глупости и задавать откровенные вопросы. Поэтому Ки Хун себя не сдерживает, выдыхая вопросы прямо в лицо Ин Хо, постепенно привыкая к темноте.
— Зло — это сказки для бедных, — смеется Ин Хо, аккуратно поглаживая изгиб талии и накрывая их одним одеялом. — Бедность порождает в людях тягу делить все на благодетельное и зазорное. Те, кто имеет деньги и закрыл свои базовые потребности, не делит окружающее на зло и добро, появляются другие более интересные и сложные мерила. Несомненно, есть блаженные, что ударяются в философию, — допускает Ин Хо. — Однако в конце концов все приходят к тому, что нет такого понятия, как зло — только проявления человеческой натуры. Например, еще сто лет назад бить детей в семьях было нормальной практикой. Сейчас же это осуждают. Времена меняются, нравы меняются, а люди внутри остаются все теми же. Зло предназначено для людей несведущих — тем, кому проще обозвать то, что ему не нравится, заведомо негативным словом. Однако не стоит забывать, что прикладывая линейку зла к другим, сначала необходимо нивелировать разницу по себе. Людям, загнанным в тупик, проще вцепиться в какое-то изречение, веру, слепую и четкую — как деление на добро и зло. Мы допускаем меньшее «зло», эти самые игры, чтобы сдержать большее «зло», потому что нет границ человеческой жестокости и жадности. И я в силах жестко контролировать происходящее и следить, чтобы правила на играх были подобны законам для простых людей, — проговаривает Ин Хо, пересчитывая реберные дуги. Гладит по спине успокаивающе. — Смерти и ужасы будут твориться всегда и везде, ты не сможешь изменить человеческую натуру, как бы не хотел. И это стоит принять уже сейчас. Ровно как есть «плохие» люди, есть и «хорошие». Однако вопрос лишь в том, что нет никакого плохо и хорошо, люди не делятся так, невозможно измерить, насколько прав или плох я или ты. Это тяжело и сложно, но так работает мир. Скажи, знаешь ли ты святого? Или Дьявола во плоти? — мягко спрашивает Ин Хо.
— Я, конечно, могу поспорить с тобой, — выдыхает Ки Хун. — Но да, только хороших или плохих людей нет.
— Именно, — соглашается Хван. — Нет единой системы счета человеческих поступков. Оправдывает ли цель средства? Или нет? Стоит ли убить одного человека ради сотен? Или каждая жизнь священна? Это сложные материи и отношения. Мы можем колебаться и наклоняться в одну или другую сторону, однако должны быть те, кто будут стоять на страже, чтобы сдерживать большее «зло», — говорит Ин Хо. Ласково проводит по скуле Ки Хуна. — Но для того, чтобы тягаться с ними, я также должен был стать не менее ужасающей и мощной силой.
Ки Хун устало закрывает глаза. В словах Ин Хо есть смысл, но внутри ершится и сопротивляется все светлое, что вообще осталось.
— Ничего страшного, — шепчет Ин Хо, легко притягивая Ки Хуна в объятия, чтобы тот уткнулся носом в грудь, и переплетает их ноги. — Это не те мысли, что можно опровергнуть или принять моментно. Мы можем говорить когда захочешь и о чем захочешь.
— Хорошо, — принимает Ки Хун. Аккуратно укладывается поудобнее, смирившись с участью делить сон с Ин Хо.
По крайней мере в присутствии монстра пострашнее его не тревожат другие кошмары.
______________________________________
5248, слов