|' Часть 7, '|
Да, конечно, но мы, люди, принадлежны веществу
Я виноват лишь потому, что я дышу и существую
Вот только как бы себя поделить на ноль?
Из головы легко любые мысли выгоняет боль
А раз cogito ergo sum, то я понял:
Значит я не существую, пока чувствую агонию
— Давай, Ки Хун. Сфокусируйся на мне, думай обо мне, представляй меня и кончи для меня, — соблазняет Дьявол.
Ки Хуну это слышится шепотом в районе мозжечка, пригвождающим к месту взглядом бездн. Он совершенно точно одет, но то, как Ин Хо держится и облизывает его взглядом, уничтожает всякую одежду, оголяет и выносит на сцену с единственным, но внушительным зрителем. Все софиты сошлись на нем, не отвертеться, не спрятаться. Ведущий — хозяин положения и внимания, самый важный и страшный, пленительный и недвижимый одновременно. Ин Хо мастерски переворачивает все с ног на голову, подталкивает к пропасти, чтобы спасти и повергнуть в другую сторону, радушно знакомя с новой неизведанной глубиной стыда и липкого проникновения под кожу.
Возможно, это все-таки лучше, чем отсасывать, стоя на коленях, но неприятная крошка собственной никчемности скатывается по векам и скрипит на зубах. Действие — легкое, выполнимое, но Дьявол перед ним облекает его в такую форму слов, что кажется, будто дальше ждет медленное препарирование с полным осознанием действительности.
— Тебе что, доставляет наслаждение издеваться надо мной? — тускло шепчет Ки Хун, понимая, что выбора, по сути, нет.
— Я бы не назвал это издевательством, — смягчает углы Фронтмен. — Я наслаждаюсь тем, как ты получаешь удовольствие и испытываешь эмоции. А какие именно — уже тебе решать.
— Ты лишь красиво обзываешь то, что происходит. Зачем тебе это? В чем прок? — пытается отсрочить неизбежное пленник. Наверное, в этом даже скрыто небольшое желание понять Ин Хо.
Ведь если понять человека, то можно практически предположить и предугадать, что тот может сделать, так?
— Думаю, пока ты меня не сможешь понять, — мягко улыбается Ин Хо. — Это кое-что глубже и сильнее, чем кажется. Я не издеваюсь над тобой и не издевался никогда. Дразнил, наказывал — да, — признает Ведущий. — Но не издевался. Даже сейчас я мог попросить нечто гораздо большее, чем требую, но не делаю этого. Если бы на моем месте был безличный вип — а поверь, они уже успели осточертеть мне и в красках рассказать, что и как с тобой сделали бы, — с раздражением фыркает Ин Хо, — то уже несколько часов кряду тебя бы втрахивали в кровать и пускали по кругу, как какую-то низкосортную шлюху.
Ки Хун вздрагивает и глотает отвращение. Даже без желания перед глазами вырисовывается картинка, по коже ползут липкие отвратные касания, в нос забивается удушливый запах грязного секса. Живое воображение толкает в морок, бьет и обвивает страхом. Бывший игрок смотрит с горьким испугом на Ин Хо, неожиданно ощущая некоторую благодарность. Испытываемое облегчение кажется проклятием — Ки Хун благодарен за меньшее из зол, внутренне треща и ломаясь от того, что зла изначально не должно было быть в идеальном варианте.
В душе бьется фарфоровый сервиз, осколки пачкаются в дегте, разлитом человеческим грехом, торчат вверх и блестят на концах острые тонкие грани, опасливо вырываясь мыслями, простреливающими сознание.
— Ты бы предпочел это? Чтобы тебя воспринимали тупым куском мяса, от которого хочется получить наслаждение и выкинуть, если слишком жестко или не по вкусу? Называли шлюхой, пичкали наркотой? Чтобы над тобой действительно издевались?
Слова сплетаются, вьют веревки, закольцовывают смысл. Ки Хун понимает глубоко внутри, там, где за семью печатями томится беспомощность и желание сдаться, что Ин Хо прямо и очень грязно манипулирует: ставит себя выше на фоне других, умалчивая об острых углах и ситуации.
— Нет, — слабо качает головой Ки Хун, не слыша то мелкое, нашептывающее об опасности. Слишком далеко внутрь себя загнал, настолько, что ощущается потусторонним неразборчивым шепотом. — Нет. Однако, — пленник стреляет глазами, — ты недалеко от них ушел.
— Ки Хун, дорогой, — прикрывает глаза Ведущий, укладывая руки на колено и нагибаясь ближе. Открывает свои бездны, смотрит из-под павшей на лоб челки красными огоньками видеокамер. — То, что происходит сейчас между нами — моя цена. Цена моего доверия к тебе. И пока ты не будешь слушаться меня, пока не найдешь в себе смелость признаться, что в подчинении нет ничего зазорного, и от него так же можно получать самый настоящий кайф, ты будешь продолжать напарываться на стены моей злости. Потому что ты совершенно точно взрослый человек и можешь в полной мере отвечать за собственные поступки и решения. Ровно как и платить за них сполна.
— Но обязательно делать это? — Ки Хун пространно указал на свой пах, а после вперился взглядом во Фронтмена. — Не знаю, сказал бы, чтобы я занимался чем-то другим, камеры смотрел, что еще?
На самом деле странно после подобных слов слышать приглушенный смех. Бывший игрок не может отвести взгляда от подрагивающих плечей Ин Хо, широкой улыбки, от того, как тот трясет головой, растрепывая челку. От бархатного звучания смешков, мягкими лепестками тревожащими тишину. Практически приятно.
— Твоя наивность поражает, — выдыхает Ин Хо. — Забыл, что я говорил тебе вчера?
Бывший игрок хмурится. В голове полная каша из слов и ощущений, вчерашний день кажется далеким и недосягаемым прошлым — прожитые секунды растянулись в бесконечность, покоились на дне нервных связей. Фронтмен понимает все без слов: выдыхает, поднимается со столика, делает шаг ближе, опирается коленом между разведенных ног бывшего игрока и томительно-нежно поднимает его голову за подбородок выше, смотря с тягучей теплотой. Практически вливает в приоткрытые губы:
— Люби меня, бойся меня, делай так, как я скажу, и я стану твоим рабом. Помнишь? Запомни эту фразу навсегда и повторяй у себя в голове каждый раз, когда задумываешься о моем к тебе отношении.
Ки Хун шумно сглатывает, наконец сдвигая фразы Ин Хо с совершаемыми им поступками. От тела Ведущего ощущается жар, полноценное присутствие и близкая-близкая чувственность — интимность в единственном прикосновении кожи гораздо сильнее, чем полноценные ночи с другими людьми. Он чувствовал это напряжение и с Ён Илем, но не так сильно — так, словно игрок 001 только примерялся, аккуратно проверял границы дозволенного. Однако от Ин Хо она бьет прямо в лоб, погребает под собой. Хван лезет под кожу, становится этой кожей, медленно, плотоядно, без выбора.
— А теперь, если правда хочешь позвонить, не трать наше время впустую и приступай.
Ин Хо отпускает Ки Хуна, возвращаясь на ранее занятое место, и только спустя секунду Сон неожиданно понимает, что не дышал. Рецепторы прослеживают пряный запах — виски, табак, ром, что это?
Ведущий терпеливо ждёт, мягко внушает собственное присутствие, компанию. У Ки Хуна выбора-то нет. Сделал его ещё тогда, когда опустился на колени в ванной, но мандраж бьет легкие и сердце. Последний шаг от неизбежного.
И, наконец прямо смотря в карие омуты напротив, бывший игрок накрывает собственную ширинку. Пальцы немного непослушные, трудно делать, совершенно не смотря за ними, но расстегнуть пуговицу и молнию оказывается довольно просто. Приходится приподнять бедра, чтобы стянуть брюки ниже вместе с боксерами. Ин Хо на секунду спускается взглядом на вялый член, хмыкает и возвращает полноценное внимание на бывшего игрока, довольно кивая.
Победитель ведет по мягкой плоти, аккуратно обхватывает, начиная ласкать. Прикрывает едва глаза, рисуя абстрактные фантазии и сосредотачиваясь на ощущениях внизу.
— Ки Хун, — настойчиво проговаривает Ин Хо. — Не жульничай. Глаза закрывать не надо.
Ресницы трепещат, бывший игрок с неохотой подчиняется: маленький план обхода правил рушится под руками. От взгляда Ин Хо, темного, голодного, довольного и утягивающего за собой, становится не по себе: хочется закрыться, убежать на другой континент. Он препарирует и проникает в самую глубь, режет без ножа и промедления. Ки Хуну всегда было не по себе выдерживать прямой контакт с кем-то — просто отворачивался, смеялся, убегал вниманием куда-то, но не в чужие зрачки в обрамлении радужки. Стыло в жилах, пригвождало к месту это безропотное, тяжелое внимание, направленное на него одного.
Он чувствовал себя беззащитно под ним.
Сердце загоняется в груди, Ки Хун кусает губы, обхватывая член кольцом. Оттягивает крайнюю плоть, аккуратно ведет по головке, чувствуя, что касания бьют в живот и мозг. Адреналин высвобождается, кортизол отравляет артерии и вены. Член немного твердеет в ладони, наливается кровью. До трясучки странно проделывать эти действия под взглядом другого мужчины, пожирающим, пристальным, практически вечным. Стресс ломает в теле преграды, собирается жаром у шеи, жжет ладони.
Сухо и грубо надрачивать просто ладонью, и Сон собирает скудный предъэякулят, выступивший у уретры, размазывает по головке, облегчая скольжение.
— Вспомни, как я помогал тебе с утра, — мягко шепчет Ин Хо, не упуская периферическим зрением ни одного движения. — Ты так мило стонал и дрожал в моих руках.
Воспоминание всепоглощающе, фантомно чувствуются чужие руки и губы на шее, прямо в руках дергается член — черт-черт-черт, это ужасно, он начинает возбуждаться от этого. Контакт — глаза в глаза, его никто, кроме его самого, не касается, но сердце трепещет на ветру, подчиняется словам. Легко допустить мысль о чужих руках и дыхании на шее, о том, как наслаждение лилось и было подконтрольно сильным нежным рукам.
— Ты сейчас возбужден теми воспоминаниями? Помнишь, как закусывал собственные губы, как целовался со мной и сдерживал стоны? — сладко тянет мужчина.
Пленник практически закрывает глаза, давит с отмщением резцом прямо в ранку, все еще стягивающую губу, задерживает дыхание, сильно стискивая окрепшую эрекцию у основания.
— Глаза, Ки Хун, — вновь напоминает строго Ин Хо. Сменившаяся интонация полосует, настойчиво тянет веки вверх. Сон шипит едва, щурясь в довольное лицо Дьявола. — Хороший мальчик, — рокочет Хван.
Ведущий встает с насиженного места, вновь врезается коленом между разведенных ног, нависает над объектом вожделения и интереса, жестко хватает волосы на затылке, опрокидывая голову пленника назад. От резкости движений бывший игрок шипит, жмурит один глаз, боясь нарушить уговор. Автопилот сбоит, движения на эрекции сбивчивые, рваные, мысли туманятся. Во лбу свербит огромной неоновой вывеской «Не отводи взгляда». Это, кажется, даже несложно, потому что карие, практически черные очи приковывают, цепями ведут за собой.
Это как глотать сладкий яд — давишься, понимаешь, что отрава растекается по сосудам, но сладость так приятно согревает горло, что безропотно делаешь новый глоток.
Ин Хо завороженно смотрит в покорно содрогающееся тело под собой, вкушает вид и размазывает по черепной коробке, чтобы после заботливо расположить в храме памяти огромной греховной картиной. Пальцы обдает жар, хочется сжать, прижать, кусать и помечать отпечатками, оставить в памяти Ки Хуна только свой запах, голос, руки. Так, чтобы заполнить без остатка, чтобы не было никого, кроме него. Вжаться всем существом, разделить время и наслаждение — переплестись, вскрыть черепную коробку и заглянуть внутрь, стать сердцем и голосом. Этот голод пожирает, кусает за края души, подгоняет рациональное сознание. Одержимость и логика тщедушно душат его, тормозя от необдуманных действий и мрачных желаний рухнуть в бездну сразу и без подготовки. Вожделение просит и молит растянуть процесс подольше, открывать обертку чужой души аккуратно и осторожно, чтобы не повредить. Там подрезать, здесь склеить, чтобы оголить сердцевину. Оторвать каждый шипик от розы, пересчитать лепесток и вкусить запах, накрыть куполом и ласкать ночами до дрожи.
Ах, какая темная романтика терзает душу.
— Просто следуй за моим голосом, наслаждайся прикосновениями, смотри мне в глаза и больше никуда. Я подарю тебе все, что угодно, — ласково шепчет Ин Хо. Контраст с жесткой хваткой колоссальный, приторно-сладкий.
Взгляд Дьявола сползает вниз, видит, как рука Ки Хуна останавливается у основания, переставая ласкать, головка ярко алеет и выталкивает прозрачную смазку.
— Продолжай, — приказывает Ин Хо, возвращаясь взглядом к искаженному в истоме-нетерпении лицу. Слово-приказ. Слово, которому нет сил ослушаться.
Бывший игрок медленно начинает двигать рукой, в которой наливается тяжесть — предплечье горит, он с силой сжимает эрекцию, задевает чувствительную кожу и мычит. Хочется уже закончить, но что-то удерживает, не дает шагнуть за край.
— Знаешь, что у многих мужчин очень даже чувствительные соски и грудные мышцы? — спрашивает Ин Хо, быстро расправляясь с пуговицами на рубашке — мастерство, не иначе. Кидает в сторону ткань, упирается ладонью в грудину, ощущая биение сердца. — Сейчас проверим, насколько чувствителен ты.
sberbank.com
Пальцы вминаются в грудные мышцы, Ки Хун шипит нетерпеливо, дергается в сторону — но Ин Хо лишь сильнее давит, вжимая в диван. От разносящейся по груди боли становится нестерпимо, возбуждение нарастает и бьет в пах неожиданной кривой молнией. Мужчина мычит, практически пораженно расслабляет ладонь на эрекции. Испуганной ланью, пойманным на месте преступления воришкой и грешником, утопающем в своем пороке, взирает в довольно потемневшие глаза Ин Хо.
Это конец. Полный карт-бланш и капитуляция.
Ведущий довольно скалит зубы, переставая давить и просто ведя по гладкой коже — задевает ребром сосок, щипает быстро и резко до сдавленного ойканья и тут же вжимает большим пальцем обратно. Ки Хун пытается уйти от ощущений, вертится, когда сосок сжимают с силой, не затрагивая кожу вокруг. Это как жжение, как желание практически попросить прокатить горошину между подушечек, доводя боль до приятной. Хван будто бы читает его — делает ровно так, как надо, до сорвавшегося мычания и зажатых губ.
— Глаза, Ки Хун, — выдыхает Ин Хо. Тянет за волосы на затылке, приводя пленника в себя. И тот действительно раскрывает веки, пристыженным унижением смотрит в ответ, раскрываясь дрожащей книгой под ловкими руками. В изломе бровей читается тщедушность, жалость к себе, в румянце — стыд и наслаждение, в неровном и забывчивом дыхании — испытываемое наслаждение.
Хван нагибается сильнее к пленнику, разделяет с ним воздух — дает вдохнуть свой, выхватывает рваные вдохи Ки Хуна, практически касается носа носом, губами — губ, оставляя тщедушные сантименты. Рука блуждает по груди, сжимает до боли соски, выкручивает до стона и разинутого рта. Ин Хо выдыхает в уста, легко мажет языком по верхней губе. Слабая рука Ки Хуна вцепляется в рубашку Ведущего у ребер. Ладонь сжимает эрекцию с силой, он — на грани.
— Остановись, — стрелой вонзается в сознание. Кусает за губу, с хитростью прокатывает сосок между пальцами до нестерпимой боли. — Остановись, Ки Хун.
Рука дрожит на члене, рот изгибается, грудь — горит, сознание — в агонии. Остается несколько движений до конца, плечо пронизывает усталая молочная боль.
— Пожалуйста, — тихо и скуляще просит Ки Хун, замирая пальцами у головки. Живот напрягается, пот скатывается по шее и лбу, предвкушая разрядку.
— Остановись, — грубо обрывает Ин Хо с рычанием. Бьет костяшками в грудные мышцы с оттяжкой.
Ки Хуна подбрасывает на диване — дергается, сжимается весь от реальной боли, испуганно раскрывает глаза.
Удары повторяются, с силой, с резкостью, Сон таращится в спокойные жестокие глаза, вскрикивая от боли, отдающей в бока и ребра. Старается закрыться, сжать плечи, вырваться из грубой и железной хватки на затылке. Слабой рукой, забыв о возбуждении, жующем сознание, пытается перехватить чужую руку:
— Х-хватит, не надо! — настойчиво, пытаясь пробиться сквозь пожирающее внимание. — П-подожди, черт возьми, больно!
Ин Хо, словно наслаждаясь, дарует наказание в последний раз, вбивая костяшки в горящие мышцы. Страдание, искажающее лицо бывшего игрока, приятно катится по нервам, алеющая от воздействия кожа на груди — как холст. Ведущий легко пощипывает соски под скулящие стоны, не обращая внимание на сжавшиеся влажные пальцы на запястье и смятую на боку рубашку. Удовлетворенно замечает, что напряженное возбуждение не покинуло тело под ним, оглаживает грудные мышцы ласково, ведя ладонь на шею — накрывает шею, отслеживает гудящий пульс, сжимает едва-едва, чтобы обозначить.
Рука отпускает волосы, перестаёт натягивать скальп, Ин Хо целует раскрытый рот с насмешкой.
Ки Хун боится, Ки Хун заворожен и окутан болью: смотрит за тем, как Ин Хо лукаво тянется рукой назад, выуживая телефон, не глядя разблокируя тот и нажимая цифры на экране, что двоится и маячит на периферии. Бывший игрок не в силах отвести взгляда, не в праве это делать, а пальцы сводит судорогой, руки наполняет тяжесть, грудь движется вверх и вниз грузно, эрекция практически горит, так и не желая даровать конец.
Из динамика раздаются гудки, и Ки Хун чувствует, как холод разливается от спины вниз, сжимает кишечник — смотрит в Дьявольские глаза с неверием.
— Слушаю! — доносится нетерпеливо с той стороны. Голосом Чун Хо.
— Нет, — поверженно шепчет Ки Хун, едва дёргая головой. Нет, Ин Хо не может так поступить. Не может.
— Вперёд, — подталкивает Хван. — Разговор начался. Сбросит — твоя вина.
Чужая ладонь на прощание сжимает шею, чтобы соскользнуть по груди на живот и пах. Пальцы обхватывают член у основания с силой. Из губ вырывается практически неслышимое «подонок».
— Чун Хо! — задыхаясь, зовёт Ки Хун. Жмурится, терпя сокрушительное поражение в попытках сбросить настойчиво ласкающую руку.
— Господин Сон? Это вы? Вы в порядке? Что случилось, почему маячок не с вами?
— И-изменились планы, слушай сюда! — шипит бывший игрок. Всеми силами не думает о том, кто и как сейчас методично сжимает головку члена. — Я-я останусь здесь, возвращайся и, ах!
Победитель выдыхает, дёргается, когда Ин Хо мстительно и издевательски растирает уретру. Практически до боли — настолько близко к грани.
— Господин Сон?! Все хорошо? — обеспокоенно сотрясает динамик Чун Хо.
Ки Хун сверкает глазами, кривит губы, сдерживая стон. Бьет в грудь Ин Хо, выражая все своё недовольство.
— Да! — резко, отрывисто, между двумя сильными фрикциями. — Я решу все сам. Найди вернувшив-ш-ш-ш! — сдерживая стон. — Вернувшихся крестиков и проследи за ними, — тараторит, боясь не успеть. В голове — чехарда из мыслей и слов, которые стоит сказать. Ведущий держит его взглядом, приковывает к месту, лишая всякого разума своими движениями, мрачным изгибом довольных губ. — Деньги знаешь где, со мной, ах, пока связи не будет. Я сам позвоню!
Тело трясёт от подступающего оргазма, рвёт нейроны в клочья, сводит живот с ума — грудь горит вместе с щеками, плоть до болезненности сжата и жжёт. Грань между болью стирается, помогает достичь высшей точки, подгоняет и толкает ввысь.
Звонок обрывается вместе с криком Чун Хо в микрофон, телефон отбрасывается назад. Рука Ин Хо вцепляется в шею, тянет ближе, впечатывая в собственные губы. Ки Хун несдержанно стонет в чужой рот, подмахивает бёдрами навстречу жёстким властным пальцам. Наконец-то закрывает слезящиеся глаза, отдаваясь ощущениям полностью. Хван вылизывает его рот, подцепляет кончиком языка язык пленника, беззастенчиво пользуется положением.
Эрекция горит, болит, сжимает все внимание и мысли на себе. Шею стискивает рука Хвана, воздуха катастрофически не хватает, но это адовая смесь из ощущений толкает к краю — оргазм накрывает с головой, соскальзывает изо рта протяжным глубоким стоном, напрягает живот. Сперма выстреливает на грудь, пачкает одежду, и Ин Хо жестоко продолжает выдавливать каждую каплю до болезненной чувствительности и вялого сопротивления пленника. Ки Хун кусает губы Хвана, вжимается тазом назад, царапает короткими ногтями запястье.
С нечаянно вырвавшимся всхлипом от того, как одновременно сжали грудь и с силой провели по головке, Ки Хун едва не теряет сознание.
Ин Хо довольно отстраняется, небрежно вытирает липкую руку о рубашку Ки Хуна, осматривает дрожащее тело Сона, задыхающееся, удовлетворённое, полностью расслабившееся на диване. Прекрасная картина, стоящая отдельной комнаты в дворце памяти. На столике находится позабытый в процессе телефон, Ин Хо быстро открывает камеру и делает несколько фотографий на память, пока Ки Хун не в состоянии заметить что-либо, кроме прохлады от пропажи Хвана и неги.
— Подонок, просто подонок, — едва всхлипывает Ки Хун, через силу поднимая руку и пряча слезящиеся глаза в сгибе локтя.
Липко, грязно, до одурения хорошо.
Ки Хун уверяет себя, что все, происходящее с ним — простая тупая физиология, которой плевать на желания хозяина тела. Как условный рефлекс, как суживающиеся на свету зрачки, как рвота при надавливании на корень языка. Не стыдно, ты за это не ответственен, брось любую вину на пол и растопчи, забудь, скинув ответственность на нечто низменное и тебе не подчиняющееся.
Он не хочет думать, признаваться самому себе, что завёлся от воспоминаний и действий Ин Хо.
Его самая большая ошибка — думать, что получится обмануть самого себя.
Величайшая вина Ин Хо — беззастенчиво пользоваться этим.
Ин Хо видит сущность Ки Хуна насквозь, тянется пальцами, вырывает бьющееся агонирующее сознание наверх, под свет, под свой пристальный контролирующий взгляд. Не стоит Ки Хуну больше беспокоиться, Ин Хо сам позаботится о нежной душе, отпустит ей все грехи, возьмет на себя и будет носить подобно отважным орденам.
Ин Хо не торопится к тому, чтобы наброситься. Выжидает, тянет, не претендует. Смакует кончиками пальцев каждый контакт и прочно связывает каждое удовольствие и боль с собой. Ведь он — прекрасный дрессировщик.
В конце концов, нужно сперва приручить строптивца к собственным рукам.
***
Загонять себя под душ после произошедшего — как спасительная ниточка, единственный выход перед падением в глубокую яму собственной никчемности. Гребаный Фронтмен сделал все, чтобы сломать любые возможности, развернул нужную только одному себе партию и бросил там, на диване, остывать и вариться в отвращении к самому себе.
Ин Хо лишь молча сообщил, что направляется в душ, и Ки Хуну оставалось разве только кивнуть. Через бесконечные несколько минут приходится натянуть на себя штаны с трусами, оглядеть мокрую рубашку, вытирая тканью испачканную грудь с животом, и остаться тупо пялиться в выключенный экран огромной плазмы. Он весь потный, мокрый, на кожаной сидушке после остаётся запотевший след, и его кроет: Ки Хун бежит в туалет, с остервенением моет руки, промывает рот, оглядывает красные соски и трогает горячую кожу груди. Возможно, потом будут синяки, и это кажется спасительной мыслью: своеобразное наказание для самого себя. Он медленно и методично превращается в исполненную ранами и синяками куколку, прекрасный трафарет ломающегося человека.
Успевший переодеться и освежиться Ин Хо молча протягивает Сону спальную одежду: Ки Хун практически вырывает ее, напрягает челюсти, чтобы не высказать пару ласковых насчёт телефонного звонка.
Только под ледяными струями до переполненного мозга долетает, что Ин Хо, подонок, знал, кому и куда звонить, и от этого становится только хуже. Хван вообще, кажется, знал все и про всех, некая сюрреалистичная карикатура на всезнайку, злодея, у которого есть козырь на любую твою фразу и действие. Ки Хун с силой царапает собственную шею, отрезвляя и не давая себе погрузиться в отчаяние, загоняющее в угол. Мысли Ин Хо для него — тёмный лес, но любого же можно понять, переиграть, так? Он не намерен сдаваться так скоро, не будет потакать желаниям подонка и в конце концов введёт в игру собственные правила. Пускай это будет ему стоить многого, но кто сказал, что Ки Хун не готов играть по-крупному?
Ин Хо уже ждёт его: разложил все для того, чтобы поменять повязки, и лишь кивает головой на привычное место. Бывший игрок не сопротивляется, прекрасно осознавая, что это необходимо в первую очередь для него самого.
Он откатывается на «свою» половину, обнимает смятое одеяло, пока Хван убирает все и раскладывает по местам. Говорить не хочется — на самом деле просто нет сил хоть на что-либо, поэтому Ки Хун даже спокойно воспринимает то, как в темноте чужие руки тянут ближе к себе, аккуратно обнимают за талию и дышат осторожно в шею.
Ведущий тихо желает спокойной ночи, и победитель 33 игр надеется, что ночь на самом деле будет благосклонна к нему.
Просыпается Ки Хун от ненавязчивой музыки: сон выталкивает сознание урывками, мягко, без происшествий. Покидать кровать и мягкое одеяло не хочется, тело налито тяжестью, поэтому мужчина просто позволяет себе продолжить лежать. Приглушённый свет не даёт понять, сколько сейчас времени, а часов и не наблюдается в принципе, поэтому он лишь волнами погружается в дрему, потихоньку разминая тело. Болят плечи, немного покалывают соски, но Ки Хун гонит мысли о прошлом вечере далеко-далеко, пока рядом не прогибается матрас.
— Доброе утро, Ки Хун, — глубоким, немного хриплым голосом говорит Ин Хо, осторожно гладя пленника по волосам. — Завтрак уже готов.
Бывший игрок подобно ребёнку стонет и прячет лицо в подушку. Вставать не хочется. Завтракать — тоже. Видеть Ин Хо — подавно.
Опустите на него молот ведьм, размажьте на простыне, сожгите и развейте по воздуху. Начинать новый день словно вновь катить огромный валун, которому суждено скатиться обратно. Возможно, стоит остановиться прямо тут, у начала дороги, и не ступать на проторенную дорожку.
— Не хочу, — мычит в подушку мужчина. Надеется, что Ин Хо не приспичит повторить прошлое утро, сжимается сильнее калачиком.
Музыка не даёт тишине разлиться между ними, однако молчание Ведущего на самом деле страшнее всякого ответа. Мурашки ползут по позвоночнику, считают каждый позвонок. Ки Хун, боясь реакции, разворачивается и открывает глаза, чтобы встретить личного Дьявола.
Фронтмен аккуратно рассматривает пленника, склонив голову: мажет взглядом по волосам, лицу, сухим после сна губам. Выражение лица его — восковая маска с горящими огнём глазами. И Хван улыбается, встречая такое же пристальное внимание к собственной мимике. Встаёт с кровати и в который раз протягивает руку — Боже, это что, уже традиция? — приглашая.
— Тогда станцуем?
Реакция Ки Хуна — быстрая, необдуманная, первая, пришедшая в голову:
— Ты совсем больной?
Но рука недвижима, Ин Хо приподнимает бровь и склоняет голову, смотрит выжидающе. Темная рубашка и брюки подчеркивают широкий разворот плеч и выраженную мускулатуру. И следующее от Фронтмена молчание намекает, что более вариантов к развитию событий не будет. Ки Хун долго рассматривает своего пленителя, пытается сдвинуть и уложить в голове пазлы поведения Ин Хо, но в руках рассыпаются все кусочки, абсолютно разные и сделанные будто бы из неподвластного никому материала.
По традиции, уже сложившейся, игнорирует руку и встаёт сам. Ведёт плечами, поправляя кремовую ночнушку, идентичную прошлой, и смотрит на Хвана:
— Ну? Что дальше?
— А дальше, — тихо говорит Ин Хо, аккуратно беря ладони мужчины и кладя на нужные места. — Одну руку мне на плечо, вторую — мне. Ты танцевал когда-то?
— Ну так, бывало. В школе, — встряхивает головой Ки Хун. Сжимает от непривычки чужую руку, ведёт ладонью по крепкому плечу.
— Значит, привыкай, — советует Ин Хо, поглаживая узкую талию. — Танцевать отныне придётся часто.
— В смысле? Зачем? — не понимает Ки Хун, следуя за движениями Ин Хо. Что делать — непонятно, в голове от классических танцев, где предполагался партнёр, ровно ничего. Хочется с силой наступить на ногу неотразимому мерзавцу, однако тот в туфлях, а сам Сон босиком, и толка от этого, к сожалению, совсем нет. И Дьявол ведёт невероятно профессионально, буквально увлекая за собой и мелодией.
— Сегодня последний день игр, — сообщает Ведущий, разворачивая Ки Хуна и наблюдая за тем, как они смотрятся через зеркало во всю стену. Удовлетворенно кивает сам себе. — После игр обычно проходят небольшие «балы», где гости любят соблюсти подобно старой аристократии все чинные условности, чтобы ночью полностью предаться греху. Одна из таких условностей — танцы.
— Ну а мне-то это зачем? — несдержанно фыркает Ки Хун. — Что, нужно поразвлекать их сегодня на «балу» своим головокружительным танцем?
— Нет, — отрицает со смешком Ин Хо. — На этих играх ты не будешь участвовать, однако на следующих спонсоры всё-таки настояли на твоём присутствии и непосредственном участии.
— Мне теперь плясать под их дудку? Иди туда, делай то, тут не надо? Что ещё нужно сделать этим «спонсорам»? Отсосать? — раздраженно выплёвывает Ки Хун.
— Даже не думай, — рыкает Ин Хо, резко толкая Ки Хуна назад и прогибая в пояснице. Спина изгибается, мужчина испуганно вцепляется в плечо и руку Ин Хо, боясь упасть. — Тебя никто не посмеет тронуть, — мрачным обещанием уверяет Ведущий, шепча прямо в лицо Ки Хуна. Сжимает с силой напряжённый бок. — Пускай только попробуют, и я убью их.
Фронтмен возвращает партнера в изначальное положение, делая новый не совсем плавный разворот и прижимая тело пленника ближе. Ки Хун судорожно сжимает руки, передвигает ноги, окончательно сбрасывая мутные сети сна. У Ин Хо тумблер скачет в разные стороны, и Сон не успевает за ним — пожалуйста, дайте инструкцию, он совсем не понимает, как реагировать на мужчину перед ним. Где внутри него личности Ин Хо, Ён Иля, Фронтмена, в какой момент они переключаются и меняют маски?
— Ладно, ладно, понял, — кивает Ки Хун.
— Прекрасно, — принимает Ин Хо. Ласково ведёт от рёбер до тазовой косточки, возвращает ладонь до талии, что не даёт покоя ночами. — Сегодня пойдёшь со мной наблюдать за Играми? Хочешь увидеть финал?
Ки Хун морщится и сомневается. С одной стороны — очень хочется, однако понимание, что он уподобится випам и будет тупо наблюдать и слышать их комментарии, когтями отвращения вонзается в миокард.
— Нет, — всё-таки решает он. — Нет никакого желания. Лучше останусь здесь и отдохну.
— Понимаю, — с усмешкой кивает Ин Хо. Теснит Ки Хуна к зеркалу до момента, пока тонкое тело не впечатывается в поверхность.
Рука с талии ловко захватывает затылок и тянет чуть вниз. Хван прижимается грудью к чужой, накрывает сухие губы легким, нежным поцелуем. Тело бывшего игрока напрягается, плечо упрямо сжимают и пытаются отпихнуть. Переплетает их пальцы, пригвождает к прохладной глади. Ин Хо доволен и тем, что может провести языком по сжатым губам, ощутить гладкость кожи и тёплое дыхание. Ки Хун особо не сопротивляется, но и не помогает, смыкая зубы и не позволяя зайти дальше.
Такая непокорная покорность заводит, мягко опускается сладостью дикого мёда, напоминая, за что именно Ки Хун заслужил интерес от Ин Хо. Покорность от победителя резонансом удовлетворяет и стелет мягко-мягко, ей же противоположная непокорность разносит спокойствие в пух и прах, упорно заставляет превратить всякое сопротивление в подчиняющуюся дрожь. Без этого не было бы огня, не было бы азарта и желания продолжать. Приторные противоречия, волнующие струны человеческих отношений. Ин Хо хочется ломать и клеить, наблюдать и участвовать, пожирать и угощать Ки Хуна, и это самое приятное, что вообще может скрашивать агонирующее одиночество и пустоту внутри.
Его любовь — как пёс на поводке. Сорвётся с цепи, налетит, удержит на месте и оставит свой запах. Защитит от всех угроз, расцветет на коже незаживающими укусами, утащит в будку. Он сам — как бездна, как удушающий дым и ожоги от непотушенных сигарет.
— Тогда отдохни хорошенько, — шепчет Ин Хо, отрываясь от пленника. В последний раз проводит по талии, облизывает губы, душа в себе желание.
Ки Хун провожает взглядом фигуру Ведущего и неожиданно ощущает, что кожу холодит отсутствие другого человека.
Неприятно.
***
Да, они мертвы как ни суди, но смерть — не оправдание
Их надо бы давно достать из-под земли
Это не трудно, всего-то надо выкопать подонков
И устроить им трупный синод
Ки Хун спит. Просто, тупо, без смысла и цели. Тело и сознание слишком спутаны, ему нужна передышка и хотя бы часок без того, чтобы стремиться к недостижимой цели. Он уже и так бежал и бежит в никуда последние года три, бежит от своих ошибок и проебанной в конец жизни, и оборачиваться, чтобы встретиться с ними, желания нет. Сон — спасительная усталая гавань, вымотай тело и нервную систему настолько, чтобы не было ни минуты для того, чтобы подумать. Провались в бездну, отключи загнанный мозг и промотай ещё один день.
И бывший игрок позволяет себе отключиться, позволяет просто спать, обнимая подушку, растворяясь в мягкости кровати. Хватит переживаний для него, дайте передышку, иначе сломаться будет проще, чем умереть. Он просыпается, разминает тело, переворачивается и закрывает глаза вновь. Давит с жесткостью на раны, когда мысли лезут в голову, переключает сознание. Пока что помогает. Призраки прошлого не посещают, и это практически благословение.
Когда он в который раз выныривает из морока, рядом оказывается задумчивая фигура Ин Хо: тот просто лежит рядом, молча наблюдая за ним, и даже не прикасается. Ки Хун смотрит, не прерывая тишины, думая, посетил ли его наконец какой-то сон или стоит действительно воспринимать реальность.
— Выиграл игрок номер 124, — в конце концов резюмирует Ин Хо.
Вид его неожиданно подавленный. Разительное отличие от того, каким тот был утром, и Ки Хун пытается угадать, кто именно виноват: випы, игроки, солдаты или же просто ситуация в настроении Ин Хо. Внутри проскальзывает неожиданная эмпатия — хочется узнать, кто вовлёк мужчину в практически скорбь, мимолётно проскакивает мысль о том, что всё-таки стоило согласиться и пойти вместе с Ведущим на финал.
— Он воспользовался тем, что остальные игроки порезали друг друга, и лишь добил остальных. Наглотался перед финалом таблеток от своего дружка. Трясся от прихода и орал, размахивая ножом и пытаясь практически расчленить другого игрока, — горькой усмешкой рассказывает Ин Хо. Тень набегает на лицо Ведущего. Ему самому неприятно от той грязи, что осталась в живых и получит выигрыш.
— Это… не совсем честно, — ещё хриплым после сна голосом поддерживает разговор Ки Хун.
Ин Хо неожиданно мучительно рассмеялся:
— Это жизнь, Ки Хун. Чтобы выиграть, не нужно быть честным.
Сон хочет возразить, но захлопывает рот на первом же слове. И вправду. Часто ли победа достаётся честно, правильно ли думать о том, что законы морали работают не только в умах и на страницах книг, но и в реальной жизни?
— Возможно, — обтекаемо допускает Ки Хун. — Однако это в любом случае не кажется справедливым. И это… горько.
— Какая очаровательная реакция, — улыбается Ин Хо, осторожно обхватывая горячую после сна щеку пленника. Гладит большим пальцем скулу. — Многие люди живут в пузыре, не желая принимать, что вокруг действуют другие законы. Либо полные дураки, либо глубоко искалеченные люди следуют совести.
Бывший игрок прикрывает глаза. Тихий голос Ин Хо расслабляет, хрипотца в нем приятна и тревожит внутри потаеннное. Смысл слов — рвёт душу, горчит на языке. Как правда, которую больно признавать.
— И что дальше? — интересуется победитель. — Что мы будем делать до следующих игр, раз эти закончились?
— Мы отправимся ко мне домой, — сообщает Хван. Вдыхает полной грудью, переключает внимание. — Проведём работу над тем, чтобы отыскать игроков, набрать солдат, посетим спонсорские вечера. Должность Ведущего подразумевает вхождение в высшее общество, и это неминуемо. Через месяц будет один из «балов». Следующие игры будут под Новый Год, и работы предстоит очень много…
— Погоди, — прерывает мужчину Сон. — Под какой Новый Год? Разве игры не проводятся раз в год?..
— Нет, — отрицает Хван, аккуратно разглаживая морщинку, залёгшую у бровей. — В год проводится четыре игры, по одной на каждый сезон. Осенние, в дань О Иль Наму, создавшему их, — в Южной Корее, зимние — в восточной Европе, весенние — в центральной Европе, а летние — в Америке.
У Ки Хуна стынет в жилах: накрывает осознание, что он, маленькая глупая пешка, совершенно не осознавала размах убийственных игр, и от этого становится тошно. Ин Хо читает это в глазах Сона:
— Понимаешь теперь, насколько были глупы и самонадеянны твои попытки сломать Игры? Это огромная машина, и для того, чтобы ее сломать, нужна сила, сопоставимая с властью стран. Гораздо более рационально пытаться изменить их изнутри. Поэтому не отталкивай меня, прими мою помощь, прими меня. Ради собственного же блага.
Ки Хун жмурится, прячется от взгляда бездн, сжимается весь. Игры переходят на новый уровень, масштабируют своё влияние, топчут всякие попытки бывшего игрока. Отправляют в мусорку три напряженных года и все смерти.
— Хорошо, — шепчет Ин Хо совсем рядом. Мягко целует мужчину в лоб, вырывая из мыслей. — Нам в любом случае пора. Одевайся, мы покидаем остров.
______________________________________
5370, слов