|' Часть 6, '|
Ки Хун с интересом осматривает стены и коридоры, по которым его ведет треугольник — немного неловко босиком идти по прохладному полу, но он сам же выбрал гордость, поэтому что есть, то есть. Они все чертовски одинаковые, что аж голова кружится, и не похожи на те, по которым их раньше водили на игры. На секунду закрадывается вопрос, насколько это место большое, раз петляют они тут уже больше десяти минут, но спрашивать особо не хочется. В конце концов, солдат вряд ли ответит что-то вразумительное.
Он оживляется в момент, когда показываются вполне знакомые двери, и камера сканирует маску треугольника: внутри потряхивает довольно сильно, и кажется, будто бы за железными створками воздух холоднее на несколько градусов. Сон морщится и встряхивает плечами, прогоняя непрошенные воспоминания о том, по какому поводу знает дальнейшую дорогу. Неприятные мурашки ползут по рукам и спине, когда, поднимаясь по лестнице, он замечает не до конца замазанные выбоины от пуль в стенах. Сразу же в голову простреливают громкие выстрелы от автоматов, возрождается отчаяние и страх за себя и напарников. Ки Хун хватает себя за локти, обнимает, стараясь не думать. Получается откровенно плохо, и перед глазами летают темные мушки. Еще совсем немного, и на ступнях будет ощущаться горячая кровь.
И вот они — те самые двери, что были пунктом назначения примерно в прошлой жизни. Где-то там же он бы пришел к ним с автоматом в руках и в искровавленной, грязной ветровке. Однако в этой жизни он подходит к ним в мягкой пижаме, босиком и в компании охранника-треугольника. Разительное отличие, настолько, что покрутить у виска будет как раз кстати, но Ки хун лишь сглатывает и переводит дыхание перед тем, как вступить в комнату управления.
Первое, что выхватывают глаза — темный силуэт на фоне чертовски огромных и ярких экранов. Так, словно стоит перед тобой статуя из обсидиана, ни сдвинуть, ни забыть, ни проигнорировать, а не человек из плоти и крови. Практически гипнотическое зрелище, обезличивающее — в фигуре будто бы нет ничего ни от Ён Иля, ни от Ин Хо. Только жесткий и загадочный Ведущий. Картинка позади сменяется, и он на секунду отвлекается на само изображение на экранах, где в совершенно разных позах валяются на полу мертвые игроки. Холод пролетает под ребрами, возвращая к реальности. Слишком отчетливо ощущается жесткость ледяного пола, собственная беззащитность — так, словно он сейчас совершенно голый и без права находиться здесь. И когда Ки Хун переводит взгляд обратно на фигуру Ведущего, то его рука уже протянута в его сторону и глядит круглым дулом пистолета едва ли не в глаза. Не успевает Сон и слова сказать — только рот открыть — как обжигающий, оглушающий выстрел бьет по барабанным перепонкам. Ки Хун инстинктивно дергается в сторону, едва не врезается телом в стоящий рядом компьютер, прикрывая голову. Отмечает фоново, что за компьютерами никого — пустые кресла да невыключенные мониторы.
Но боли не следует. Однако рядом грузно падает чужое тело, звучно ударяясь металлом автомата о пол. Ки Хун ошарашенно, не веря своим глазам, смотрит на то, как вокруг головы совсем недавно живого человека расползается лужа крови. Переводит неверящий взгляд с уже трупа на Фронтмена и поверить не может.
— Ч-то?.. — легко вырывается изо рта против воли. Бывший игрок моргает, буквально чувствуя, как от нервов одно веко задерживается от другого, и пытается понять, что только что произошло. — З-зачем ты застрелил его?..
— Он нарушил мой прямой приказ, — звучит искаженно из-под маски. Рука с пистолетом свободно повисает сбоку.
— Ты совсем больной? — не понимает Ки Хун. — Это же был твой человек!
— Однако это не умаляет того факта, что был нарушен мой прямой приказ, — спокойно стоит на своем Ин Хо.
— Да, блять, я сам попросил его привести меня! Сам, слышишь? Как мне, по-твоему, еще нужно было прийти к тебе, если не попросить охранника привести меня к тебе? — взрывается Ки Хун. Яростная дрожь бьет голос — вставшая на дыбы справедливость орет о том, что только что при нем убили ни в чем не повинного человека.
— С каких это пор ты так волнуешься о жизнях солдат? — удивленно замечает Ведущий.
— Да с тех, с каких они точно такие же люди! — отрывисто выкрикивает Ки Хун, указывая на треугольника рукой.
— Что-то раньше тебя это не заботило, — фыркает мужчина. — Когда ты сам направо и налево убивал их, — резонно и жестко припечатывает Ведущий.
Ки Хун буквально задыхается возмущением: хочет возразить, глотает воздух и замолкает. Слова Ин Хо бьют прямо в цель, четко попадают прямо в середку, пробивают стрелой одновременно все четыре камеры в сердце. Все очень просто — Ин Хо прав.
И осознание это настолько жестокое и бьющее по равновесию, что Ки Хуну мерещется, будто бы его загнали в ловушку, бросили на краю обрыва, неминуемо обрекая на гибель. Он держится всеми силами за хрупкие аргументы насчет праведной жертвы и самозащиты, но факт остается фактом — скользкие мысли не удерживают на плаву, обрывают на середине. Бывший игрок морщится, костерит самого себя и пропитывается непомерной ненавистью к Ведущему. Она разливается внутри пожаром вместе с отвращением к самому себе, подкидывает дрова и алеет на краю сознания умирающим закатом.
Спокойная усмешка Фронтмена, скрытая за маской, вымораживает.
Хочется стереть ее, размозжить собственными руками и втоптать в грязь. Вся фигура Ведущего насмехается, немым признанием собственных ошибок елозит перед взглядом. Уничтожьте ее поскорее, смотреть ужасно тошно. Поднимается из глубин мутной души отчаяние, защищает хрупкое равновесие справедливости и жертвы.
Бывший игрок, не ведая, что творит, кидается к остывающему трупу солдата. Руки дрожат, когда он вырывает из рук треугольника автомат, вскакивает на ноги и направляет дуло в монолитную фигуру, совсем не удивленную действиями пленника.
Металл оружия в руках ощущается слишком тяжело, в груди часто и грузно стучит сердце. Ки Хун молча смотрит на Ведущего, приводя автомат в рабочее состояние. Никаких предохранителей, он готов стрелять.
— Убьешь меня? — все так же ровно звучит от Ин Хо.
— Заткнись! — рыкает бывший игрок, сжимая зубы. В руках его — власть, однако он ее совершенно не замечает. Так, фикция. Перевес все равно оказывается на стороне ненавистного Фронтмена.
— Ты можешь убить меня, — не обращая внимание на Ки Хуна, проговаривает Хван. — Однако будет ли в этом толк?
— Черт, ты совсем не боишься? Не думаешь, что я выстрелю?! — кричит пленник, едва сдерживая дрожь в руках. Неосторожное движение — и он спустит курок.
— Ты не настолько глуп…
Звучит выстрел.
Руки напрягаются, отдача приятно сотрясает тело. Пуля летит в сторону Ин Хо, однако Ки Хун намеренно промахивается: экран позади рябит, исходит ошибками и расходится неприятным шипением. Ему нет смысла убивать, но показать, что зубы у него еще имеются — очень даже. Если он согласился на условия, то это совершенно не значит, что он теперь обязан ножки ему лизать и все прощать. И столь легкомысленное убийство охранника — как последняя капля. В случае, если он сейчас не воспротивится, то что себе дальше будет позволять Ин Хо? Бог с ним, при чем тут должны страдать другие люди? Какого черта Ин Хо в приницпе позволял себе так поступать?
— Гребаный убий!..
— Какой же ты трус, — глубокий голос Ин Хо прерывает на полуслове. Ки Хун пугается и отшатывается, когда пистолет в кожаных перчатках наставляется на него: успевает только шаг назад сделать перед тем, как раздается новый выстрел. Ледяной страх обвивает желудок, он жмурится и готовится.
Боль обжигает плечо, отбрасывает прямо на железные двери — спина врезается в железо, звучно стукается затылок. Автомат повисает на ремешке, и бывший игрок все еще слабой рукой прикрывает новую рану, следом-отпечатком повторяющую прошлую — теперь жжет с обеих сторон, через пальцы льется горячая кровь. Он шипит и приваливается к двери, стараясь не сводить глаз с фигуры, что медленно приближается к нему.
— Глупо, очень глупо, Ки Хун, — разочарованно проговаривает Ведущий. — Наставить оружие на того, кто обеспечил сохранность твоих дрожайших друзей? Не подумал перед этим, что твоя маленькая «выходка» обернется не так уж хорошо не только для тебя, но и других?
— И что, мне теперь терпеть все твои «выходки»? — слабым ядом льется из уст пленника. Хмурит брови, вжимаясь сильнее в створки — хочется уйти подальше от столь пугающего Фронтмена, подходящего наперевес с пистолетом. Внутри обезумевшей птицей бьется страх — да, да, глупо, но что еще ему делать?
— Борец однажды — борец навсегда, да? — фыркает Ин Хо, подходя вплотную. Мажет взглядом по лицу, покрывшемуся испариной, и оценивает неглубокую, но болезненную рану. — Однако именно я тут главный, Ки Хун, не забывай. Ты сам согласился полностью отдаться мне. И теперь я ответственен за тебя. Твоя жизнь в моих руках.
Дуло пистолета упирается в грудь бывшего игрока: Ки Хун сжимает зубы, стараясь не выдавать дрожь в ногах. Смотрит неотрывно в черные прорези неизменной ненавистной маски.
— Хочу — убью, хочу — продам на органы, хочу — запру, — смакует на языке Ведущий. Медленно обрисовывает холодным металлом грудину. — Могу даже вырвать твое жалкое доверчивое сердце и оставить себе на память. Твое упрямое сопротивление, несомненно, забавляет, однако совсем не к месту, — ствол пистолета легко откидывает ткань рубашки, упирается в яремную ямку, над которой судорожно вверх и вниз взлетает адамово яблоко. Обжигает кожу. Адреналин и власть пьянят, одно движение пальцем отделяет от того, чтобы забрать жизнь у строптивого мужчины. — Представь, что убил меня. И что же дальше? Игры продолжаются, найден новый Ведущий, ты ничего не добился. Только разрушил то, что мы начинаем хрупко строить, — нотки разочарования проскальзывают в голосе Фронтмена. — Ты сам должен прекрасно понимать, что жизнь твоя больше тебе не принадлежит. Выменял ее на другие, дал в пользование. Считай, продал, — звучит довольной улыбкой. — Однако за все прегрешения стоит ожидать соразмерного наказания, не считаешь?
— Что за… Наказание? — едва выдавливает из себя бывший игрок.
— Давай договоримся, дорогой Ки Хун, — предлагает Ин Хо, ведя дулом по шее пленника, с удовольствием замечая, как того бьет дрожь. — За любой твой проступок ты будешь получать наказание. Оно будет только твоим, никакие другие люди страдать не будут. Но так мы постепенно придем к тому, чтобы мы устраивали друг друга. В конце концов, твоя глупость — только твоя глупость, так?
Металл практически любовно проходится по линии челюсти, шуршит на жесткой пробившейся щетине, подпирает подбородок. У Ки Хуна перед глазами мутнеет — видит только черные прорези и больше ничего.
— Буду считать твое молчание за согласие, — резюмирует спустя несколько секунд Ведущий. — И если ты не хочешь, чтобы от твоей дерзкой попытки направить на меня оружие пострадали «крестики» или другие люди, то открой рот.
Бывший игрок ошарашенно смотрит на Фронтмена, когда дуло легко, но достаточно весомо прижимается к губам. Намек вполне ясный, но, черт возьми, Ин Хо сейчас серьезно? Он не в каком-то сильно сюрреалистичном кошмаре? Приходится чуть сильнее сжать пальцы, вызывая боль. Но картинка не меняется, и Ки Хун тупо и с некоторой надеждой смотрит на Ведущего:
— Ну же, Ки Хун, — чуть надавливая на губы, просит Ин Хо. — Будь послушным мальчиком и открой рот.
Это невероятно унизительно и до онемения страшно — челюсть размыкается с щелчком в суставе, металл стукается о передние зубы, буквально ввинчиваясь дальше. На языке ощущается холод, масло и жженый дым — отвратительный букет, приправленный осознанием, что совсем недавно из этого самого пистолета убили человека и ранили его самого. Он инстинктивно старается уйти головой подальше, упирается затылком в дверь, но от этого становится только хуже. Теперь ни сбежать, ни отстраниться, ни дернуться — Ин Хо подошел близко-близко, практически касаясь своей грудью его, и мягко подцепляет ремешок все еще понуро висящего автомата.
— А вот это нам больше не нужно, — как бы невзначай проговаривает он, легко откидывая оружие в сторону.
Приклад звучно ударяется о пол, бывший игрок прослеживает взглядом траекторию собственной ошибки и натыкается на труп, одетый в розовый комбинезон. В горле тут же встает комок, масло на языке кажется едва ли не ядовитым. Зубы проходятся по рельефу, он жмурит глаза и пытается сглотнуть. Где-то на фоне рябью в уши влетают помехи. Боги, пожалуйста, пусть это закончится поскорее.
— Молодец, — довольно мурлычет Ведущий. Проталкивает металл сильнее, до тех пор, пока спусковая скоба не упирается в нижние зубы. — Если хочешь похвалы и прощения, то постарайся и развлеки меня.
От приторности слов тошнит, от боли — воротит, вкус смазки, масла и бог еще знает чего — практически смертелен. Приходится, закрыв глаза, не имея сил смотреть на осточертелую маску, обхватывать ствол и давать Фронтмену практически мягко толкаться в рот. Чужое тело приваливается к нему, Ин Хо ввинчивается одним бедром между его ног, давит с силой на пах и дает прочувствовать — о боги, блять, он конченый извращенец — собственное возбуждение. От осознания того, что Ведущий получает от всего происходящего удовольствие, хочется орать и оттолкнуть мерзавца, самому ему запихнуть в глотку дуло автомата. Но он не может и, всхлипнув, приходится просто пустить все на самотек.
— Ты совсем не стараешься, Ки Хун. Так не пойдет, — журит Фронтмен, кладя затянутую в перчатку руку на впалую щеку. — Давай добавим немного риска в наши игры.
Ки Хун бы сказал, где и в каком месте ебал риск и Ин Хо, но рот занят, а в уши звонко прилетает звук взведенного курка. Курка пистолета, который, черт возьми, сейчас у него во рту.
Бывший игрок дергается, испуганно смотрит в прорези маски и пытается оттолкнуть безумца окровавленной ладонью. Все бесполезно, и на сером макинтоше лишь расцветают алые отпечатки — Сон вертит головой, сжимает зубами металл и пытается вытолкнуть языком, но лишь пачкается сильнее в смазке, осознавая, что сопротивление бесполезно. Ноги теперь натурально дрожат, а в глазах скапливаются слезы.
Проклиная самого себя, ненавидя до глубины души Ин Хо, Ки Хун сам насаживается головой на ствол, облизывает и приказывает себе не думать. Просто отключи свои гребаные мозги и работай языком. Давай, ты же раньше умел так лихо затирать про всякую фигню, теперь же реально придется поработать.
Жизнь висит на волоске, дрожит за горлом и судорожно сжимается в голове напряжённой мыслью. Забытый страх опоясывает, сжимает в тиски, держа на грани фола: Ки Хун сжимает ткань ослабшими пальцами, закрывает глаза и выталкивает воздух из носа неровно, елозит мокрым от холодного пота затылком по двери. Буквально обвисает на чужом колене, молясь.
Страшно. До онемения страшно.
— Вот так, да, хороший мальчик, — шепчет Ин Хо, поглаживая скулу пленника.
Перед ним невероятно соблазнительное зрелище — бледный, испуганный, отчаянно вылизывающий и сосущий пистолет Ки Хун. Хван не сдерживает довольной и плотоядной улыбки, как завороженный наблюдая за тем, как с губ бывшего игрока текут слюни, как металл методично погружается и выскальзывает из плена рта. Чертовски легко представить на месте безжизненного оружия собственный член, но та острота, что скользит по венам и бьет по нервам от опасности и риска, определенно заводит лишь сильнее.
Он знал, что Ки Хун придет — видел по камерам и мониторам, прогнал прочь всех сотрудников, не желая делиться с ними столь соблазнительным зрелищем и видом собственного пленника. Несомненно, вынудила искать встречи того крайняя нужда или не требующая отлагательств просьба, иначе бы тот чисто из упрямства сидел в комнате или в который раз перепроверил каждый закуток. Поэтому предполагалось, что Ки Хун бы что-то настойчиво попросил. А на картину молящего о чем-то пленника Ин Хо не дал бы смотреть никому и ни за что. Это было только для него, и ничье больше. Делиться не намерен, отпускать — тоже.
Правда, глупый солдат мог и догадаться, что следовало сообщить о прибытии бывшего игрока заранее. Или, по крайней мере, вручить ему чертову обувь, а не вести того через весь комплекс практически голым.
Нет, конечно, вид Ки Хуна в смятой пижаме, столь лакомый и напоминающий об их утреннем развлечении, был до истомы сладок и приятен. Однако такого Сона не должен был видеть никто, кроме самого Ин Хо. Ровно как и едва алеющие нежные засосы у того на шее.
Ох, он, кажется, на пределе: член в штанах напряжен, сам Ин Хо вжимается в Ки Хуна практически полностью, дышит им и поглощает взглядом, трахает того пистолетом в рот и слушает прекрасные задыхающиеся и хныкающие звуки. Рай, не иначе.
Но в конце все равно было грехопадение, правильно?
Именно поэтому Ин Хо загоняет дуло как можно глубже, смотрит прямо в мутнеющие глаза, произносит покровительственно:
— Ты хорошо потрудился, Ки Хун.
И нажимает на курок.
***
Щелчок звучит сильнее и громче выстрела. Ки Хун замирает на пике отчаяния и страха, губы дрожат вокруг железа, глаза — на мокром месте. Еще немного, и польются горячие слёзы, сорвутся вниз. Вместе с щелчком он уже фантомно чувствует жар пробившей позвонки пули, обмирает холодеющим телом. Его колотит и болит сердце, отлетает назад голова с грохотом. Все тело — стонущая болящая струна.
Он моргает, давая первым слезинкам скатиться по щекам, одурело шмыгает носом и смотрит на бессменную маску Ведущего. Шею клинит, зубы стукаются о метал, глотает собравшуюся слюну ошалело. В мозг зудящей стрелой влетают все ощущения разом — и шумящая в ушах кровь, и болящая челюсть, и стекающее вниз отчаяние, оседающее в желудке неприятным жжением.
Как только осознание, что он еще жив, спасительным кислородом выуживает мозг, он буквально падает: пистолет легко покидает глотку, чужое тело больше не держит, и он грузно впечатывается в пол, совершенно не обращая внимания на то, что руки спазмировала боль.
Рушится, падает безвольной куколкой изможденное тело.
Мужчина сжимается на полу калачиком, плачет практически навзрыд: размазывает кровь со слезами, всхлипывает и бьется лбом о пол. Это как заново родиться или пройти через все игры разом, как стоять на краю и спрыгнуть, чтобы разбиться окончательно. Хрупкая нитка спокойствия рвется, ему стыдно и ужасно тошно от самого себя: от того, что ему все еще страшно за себя, что он еще хочет жить, и воздух, даже самый затхлый, все еще воздух, питающий легкие.
Становится до ужаса холодно, зубы трещат друг о друга — не попадают, кусают непослушный стянутый пленкой язык. Хочется разбиться о жестокий чужой пол, сжаться и растянуться одновременно, прячась от бьющих ощущений: обнимает себя за кровоточащие плечи, задыхается и питается жалостью к самому себе. Размажьте его окончательно, осталось совсем немного до того, чтобы нервная система превратилась в поганое разлагающееся нечто.
Он остался там, с дулом во рту, с щелчком вместо выстрела, отпеваться тенью на стене, как жертвы атомного взрыва. Нет Ки Хуна, есть только хнычущее и раздавленное жестокостью сознание — закольцовывается в самом себе, давит осточертелым одиночеством.
Другие руки нежно тянут на себя, поднимают с пола, чтобы утереть льющиеся слёзы:
— Тш, тш, Ки Хун. Все хорошо. Больше ничего не будет, ты молодец, — шепчет довольно Ин Хо, отбрасывая маску Ведущего на пол позади.
Опускается перед пленником на колени, обнимает за дрожащие плечи и прижимает потный лоб к своему, поглаживая скулы:
— Ты тут, со мной. Обойма была пуста, ты прекрасно справился с наказанием. Ты прощен, Ки Хун.
Теплота и ласка, звучащая в глубоком голосе, нежные прикосновения — все это разматывает так, что держать себя уже невозможно. Собранные в кулак нервы стонут и трепещат, расправляются от теплоты. Ки Хуна бросают в нежность и ласку после мясорубки, и ему плевать, кто и что его утешает: тянется ребёнком и изголодавшейся по прикосновениям собакой к сильным рукам, даёт себя обнять. Он впервые в таком состоянии, впервые на грани и в прострации — нет ни капли его, он где-то далеко и надолго, месиво из чувств.
Он не знает, за что прощен, но до безумия рад: голова кружится от нехватки воздуха и потери крови, адреналин оседает в клетках по всему телу. Льнет ближе, хватает за руки и тёплую кожу.
— Мой сладкий вещий Сон, — мурлычет Ин Хо, аккуратно слизывая слёзы и кровь с щек Ки Хуна. Обнимает осторожно-осторожно, прижимая к себе, и ловит натуральный кайф от дрожания под пальцами.
Хван поднимает бывшего игрока на руки, подхватывая под коленями и за плечи, проводит взглядом устало припавшую к его груди голову. Состояние Ки Хуна подобно настоящему подарку, примерный вид того, как бы тот выглядел на пике отчаяния и удовольствия. Сотрясающая боль и удовольствие — они ходят где-то рядом, сливаются и разрываются в параллели, чтобы столкнуться в геометрии Лобачевского. Они так сладки и запретны, но от их пересечения косит ноги, ломает всякий здравый смысл. Качели, бьющие в обе стороны.
Такой Ки Хун похож на себя прошлого, на то, что сидит глубоко внутри и дремлет за стальной оболочкой и бравадой. Ин Хо до одурения хочется вытащить каждый такой миг, оголить перед собой душу Ки Хуна, чтобы ощупать кончиками пальцев и поиграть на струнах подобно искусному музыканту.
Черт возьми, Ки Хун создан для того, чтобы плакать и стонать под руками Ин Хо. Такой красивый, открытый и ранимый — хочется довести до передела, вкусить мольбы и утолить их. Натянуть на руку поводок чужих чувств и держать, пока те не сорвутся вниз.
Ведущий практически рад, что смог вытащить эту часть сущности в жестоком наказании, игре на жизнь и на грани фола. Однако у него были совсем другие планы, и пока что рано вгрызаться в глубины подсознания Ки Хуна. Поэтому Хван несет провалившегося в бессознательную дрему пленника в медпункт, где снимает с того рубашку, чтобы обработать рану. Демонстрации демонстрациями, но серьёзный вред наносить он не намерен.
Поэтому приходится обколоть область вокруг раны обезболивающим под аккомпанемент шипения и вялого сопротивления, сделать несколько стежков и наложить повязку. Взгляд вяло оценивает подтянутое тело, Ин Хо задумчиво обрисовывает пальцами шрамы, оставшиеся Ки Хуну от их последней битвы с Сан Ву, и скрипит зубами. Хочется перекрыть чужие следы чем-то другим, стереть с кожи рубцы, избавиться от любых упоминаний о чертовых «друзьях» бывшего игрока.
Внутри скрежещет темное и пожирающее чувство собственничества.
***
— Привет-привет, дорогой, ты дав!..
— Я отправил тебе пробирки, — без приветствий проговаривает Ин Хо, перебивая собеседника. В динамик недовольно сопят:
— Вот всегда так! Ты звонишь мне только тогда, когда тебе что-то надо.
— Потому что ты работаешь на меня, — резонно замечает Ведущий, вырисовывая ручкой в блокноте на столе хаотичные символы.
— Бу-бу-бу, — передразнивают. — Ну вот я же звоню тебе!
— Да. И я никогда не беру.
— Именно! Это нечестно, понимаешь, нечестно! Однажды я возьму и обижусь на тебя всерьёз, и все, больше никакого тебе Куй Мина. Уйду в горы, где никто не найдёт, и разбирайтесь со своими проблемами сами.
— Какой же ты балабол, — вздыхает Ин Хо, потирая переносицу. Если бы не исключительные качества придурка — придушил бы или сплавил випам. — И никуда ты не уйдёшь, а даже если и уйдёшь, то ты прекрасно знаешь, что у меня на тебя компромата на два пожизненных.
В трубке звучит пятисекундная обиженная тишина.
— Ладно, что там за пробирки, — бубнят в микрофон. На фоне слышится недовольный скрип стула.
— Мне нужно, чтобы ты проверил кровь на все возможные заболевания. Это первичная диагностика, поэтому без фанатизма. В любом случае потом приведу на полное обследование.
— Тааак, окей, — принимают. — Личные данные дашь?
— Без личных данных, — резко обрывает Ин Хо.
— ВИП что ли какой? — предполагают с той стороны. Ведущий красноречиво молчит. — Ладно. Без личных данных, так без личных данных, — растягивает мужчина.
— И ещё мне надо, чтобы ты сделал лично для этого человека яд. Слабый яд, слышишь, Куй Мин? — настойчиво проговаривает Фронтмен. — Накопительного эффекта. Слабая доза, сам яд — без вкуса. Травить и убивать им не надо, только местно подкосить состояние, понял меня?
— Чего? — возмущённо звучит от мужчины. — В чем смысл яда, если не травить?
— Повтори, Куй Мин.
— Понял, без лишних вопросов, — сдаётся собеседник. — Слабый яд, без вкуса, с накопительным эффектом, лично для того бедолаги, все так? Какие-то ещё пожелания, господин?
— Да. Из эффектов — головные боли, тревога, бессонница, слабость. Не больше. И сделай антидот сразу же.
— Погоди, а для столь слабого зачем?.. А хотя похрен, все равно не ответишь, — мысленно машет рукой мужчина. Клацает на клавиатуре характеристики, чтобы ничего не перепутать.
— И надо, чтобы яд был у меня дома уже через два дня, не позже. Антидот можно попозже.
— Пхах?! — давятся с той стороны. — Когда он тебе нужен?!
— Два дня, Куй Мин. Не считая этого.
— Ты себя слышишь?! Я магией его должен тебе сотворить? Из задницы достать? Каким хре-
— Два пожизненных, Куй Мин, — ровно напоминает Ин Хо, дожидаясь понятливой тишины, а после — бросает трубку, вставая из-за стола в апартаментах. Его ещё ждёт спящий Ки Хун.
— Сука… — чувственно разносится по всей лаборатории за сотни километров от острова.
***
Ки Хун вздыхает особенно глубоко: глазные яблоки под веками дёргаются, тело напрягается на секунду. Ин Хо сразу понимает, что тот скоро придёт в себя и проснется. Смотрит заинтересованно за тем, как тот жмурится, продолжая поглаживать того по волосам, и подпирает рукой подбородок.
Фронтмен приказал заменить широкое кресло в комнате наблюдения на диван, и это было определено правильным решением: как только он закончил с раной, то принёс пленника обратно в апартаменты, где смог положить того на мягкие подушки, а самому — сесть ровно так, чтобы без проблем положить голову бывшего игрока себе на колени. Во сне Ки Хун смешно морщился и свистел дыханием, сжимая тонкие губы, и наблюдать за этим было определённым наслаждением и развлечением для Ин Хо. Возможно, он мог бы так провести не один десяток часов, просто сидя рядом, поглаживая волосы или кожу и наблюдая. Последние три года он только и делал, что смотрел, не вмешиваясь и не появляясь, поэтому возможность напрямую контактировать и трогать объект интереса гладила удовлетворение и разжигала огонь.
Теперь он мог беспрепятственно изучить все до мельчайших деталей, провести пальцами по скулам, бровям, губам, отпечатывая в памяти ощущение кожи. Правда, успевшие прорезаться жёсткие волоски на подбородке, над губой и на щеках неприятно кололи, но то было лишь временным неудобством. Уже сегодня вечером он планировал избавиться от того и заиметь возможность оценить мягкость кожи целиком.
Вообще, стоило бы в будущем заняться вопросом внешности Ки Хуна. Ин Хо гораздо больше всё-таки нравилось то, как немного отросшие волосы завивались и спадали на лоб. Нынешняя прическа прибавляла дорогому Сону лишние года. Ин Хо хотел бы запустить в них пальцы и массировать затылок, втирать свой шампунь, оставляя запах.
А еще за длинные волосы гораздо удобней держать во время секса.
Экран на стене услужливо транслировал как раз-таки нужные записи, и Ин Хо не мог дождаться, когда смог бы показать Ки Хуну успешное выполнение своей части сделки, чтобы перейти к другим более важным вещам.
— Проснулся? — участливо спрашивает Ин Хо, поправляя челку Ки Хуна. Заставляет того разомкнуть темные глаза, напрячься и непонятливо осмотреть комнату: явно ещё не до конца проснулся.
— Где?..
— Мы наверху, в апартаментах Ведущего, — возвращает к реальности Ин Хо.
Ки Хун хмурится, более осмысленно вертит головой. Недовольно сжимает губы. Взгляд разом тяжелеет, метает молнии во Фронтмена.
— Я надеялся, что это был сон.
— Однако это настоящее, — пожимает плечами Ин Хо. Сдерживает улыбку. Слишком мило Ки Хун постоянно огрызается, Хван словно за щенком смотрит — скалится, гавкает, сделать ничего не может.
— Предпочёл бы, чтобы это было не так, — скрежещет между зуб. — Ты вообще пытал!.. Черт!
Ведущий хмыкает на то, как Ки Хун резко подрывается, пытаясь сесть, опираясь о локти, и только замирает, шипя. Осторожно, но настойчиво давит на лоб бывшего игрока, укладывая обратно к себе на колени:
— Не напрягайся. Лучше посмотри на экран, — говорит мужчина, прибавляя звук. — Ты, кажется, хотел получить доказательства. Смотри.
Ки Хун отвлекается и покорно поворачивает голову, чтобы увидеть записи с видеокамер, настойчиво игнорируя руку, гладящую по вискам. Все внимание обращается на то, чтобы въедливо проследить за тем, как бывших крестиков выкидывают из машин с карточками — все так же не беспокоясь об их сохранности, грубо и беспринципно. Картинки попеременно меняются, показывая то, как бывшие игроки проверяют собственные счета, идут домой, не веря счастью. И они правда в целости и сохранности — их встречают родные, пока они в шоке понимают, что всё-таки выбрались из настоящего ада.
— А Чон Бэ? — только спрашивает Ки Хун, не находя знакомого лица.
Ин Хо молча переключает канал, чтобы показать видео из больницы. Вокруг уже открывшего глаза друга обеспокоенно и сурово наводит порядок жена.
— Доволен? — уточняет Ин Хо, склоняя голову и выключая звук.
— Наверное, — потерянно проговаривает Ки Хун, не понимая, что именно чувствует: одновременно и напряжение и расслабление. Странно.
— Тогда пойдём, — вставая с дивана и перекладывая голову пленника на подушку, говорит Ин Хо.
— Чего? — не понимая столь резкой реакции, удивлённо спрашивает Сон. — Куда?
— Хочу кое-что показать тебе. Пошли, — поясняет Фронтмен, беря в руки маску со стола. Закрепляет, пряча лицо.
Ки Хун недоволен, но поделать ничего не может. Шипит, поднимаясь с дивана, и удивлённо отмечает, что его успели переодеть — вместо пижамы на нем теперь чёрные брюки и свободная белая рубашка. На ногах — знакомые туфли. Несомненно, спасибо, что не оставили во все той же изгвазданной в крови одежде, но он бы предпочёл переодеваться сам. Однако возмущаться сил сейчас не так много.
Знакомо протянутую руку Ки Хун очевидно игнорирует. Небольшая капля гордости в нем сохранилась — даже после того, как Ин Хо довёл его до состояния несостояния.
Они проходят в лифт — ох, да, теперь в нем нет охранника — и опускаются на этажи вниз в тишине.
Во время пути Ки Хун воскрешает в памяти то, что происходило (черт возьми, часы, минуты назад? Он потерял счёт времени) до и мысленно проклинает себя. Просто феерический провал, где он валялся в соплях в ногах Ин Хо после того, как тот оттрахал, по-иному бывший игрок не может это назвать, пистолетом в рот. Собственная знакомая слабость и жалость заставляет сморщиться. Как же его легко сломать, растоптать, воспользоваться. И как с такой слабой волей он намеревался разрушить игры? Позор. Просто гребаный позор.
И ведь потом в забытьи жался к Ин Хо, обнимал, искал спасение. Жалкий тупой придурок, абсолютно ничего не стоящий — Ки Хун сжимает губы зубами, отыскивает на рецепторах вкус знакомого масла и опускает себя ниже плинтуса.
Кто-нибудь, придушите его уже. Иначе Ки Хун сам это сделает однажды.
Как теперь смотреть на мерзавца Ин Хо, если он видел Сона в худшей его ипостаси? Как вообще существовать с этим осознанием и ничтожностью, поселившейся внутри? Стыд-стыд-стыд заливает грудь и шею. Колесит обратно в прошлое, где он жался и молил кредиторов об отсрочке. Его хотя бы били не так унизительно, как то делал Ин Хо — буквально заставлял дрожать на грани истерики, между потерей себя и свободы. О нет, ублюдок действовал более тонко и выверенно, давя в одну точку, и то, как Ин Хо попадал ровно в цель, бесило и рвало всякое сопротивление.
— Пришли, — коротко сообщает Ин Хо, выводя Ки Хуна из мыслей.
Черт, он даже не заметил и не запомнил дороги. Блеск.
Бывший игрок легко встряхивает головой, проходит в приглашающе открытые двери. Останавливается прямо на пороге, сделав внутрь всего несколько шагов.
— Тут совсем недавно закончилась игра, — не обращая внимания на застывшего пленника, говорит Ин Хо, закрывая двери и проходя дальше.
— Какого? Зачем ты привёл меня сюда? — рычит Ки Хун, привычно хмурясь. Окидывает взглядом комнату, где валяются трупы в зелёных комбинезонах. Мурашки ползут по спине.
— А как ты думаешь? — вместо ответа спрашивает Ин Хо. Широким жестом указывает на всю комнату. — Присмотрись внимательнее.
У бывшего игрока никакого желания играть с Ведущим, но он, переставая сверлить недвижимую фигуру, всё-таки обращает внимание на комнату и трупы. Это то самое помещение, в которое их завели во время 33 игр для выбора номера для «стеклянного моста». Белые стены неприятно бьют по рецепторам, зелёные толстовки и разводы крови подобно кляксам на полотне. Ки Хун всматривается в номера на спинах, различает смутно знакомые лица и слышит тихие завывания. И понимание бьет по голове молоточком:
— Они еще живые!
— Правильно, — соглашается Ведущий. — Все игроки тут выбыли. Однако еще не умерли.
Ки Хун замечает кое-что ещё, проходя дальше в комнату и осматривая лестницы:
— Где солдаты? Почему игроков не уносят?
Пленник с болью смотрит в искаженные лица, прослеживает кровавые дорожки от того, как те ползут в сторону выхода. Дымящийся мозг пытается уловить связь, какую-то причину. Сон оборачивается к стоящему в ожидании Ведущему и спрашивает с ужасной догадкой:
— Нет, — качает он головой. — Почему игроки еще живы?
— Правильный вопрос, — хвалит Фронтмен. — Помнишь ли ты, что на 33 играх были солдаты, что нарушали правила? Они тайно продавали органы выбывших игроков. У них даже была целая схема с тем, как транспортировать их в обход моего ведома, — рассказывает Ин Хо, медленно прохаживаясь по комнате. — Я считал, что это неправильно. Что это нечестно, грязно, противоречит правилам. Солдаты и сейчас этим промышляют, только более аккуратно. Я закрыл на это глаза до поры до времени. Однако после того, как ты назвал меня убийцей, после того, как я вновь побыл на играх и слушал твои речи, мне вдруг захотелось узнать… Ки Хун, скажи, правильно ли продавать органы выбывших игроков?
— Ты издеваешься? Конечно же нет! Это аморально! — возражает бывший игрок без задней мысли.
— А как насчёт тех, кто нуждается в органах, но при этом ждёт донора? — вслух рассуждает Хван, подходя к едва дышащему мужчине. Указывает на того: — У него, возможно, есть здоровая почка. Или печень. Или костный мозг. Представь, что у твоей дорогой дочки внезапно стали отказывать почки. Ее посадят на гемодиализ, она будет навсегда привязана к этому. Или, например, у неё будет острый цирроз, — эта фраза особенно странно прозвучала из-под маски. Задумчиво-болезненно. — Однако эта свинья, залезшая в долги, может спасти твою дорогую доченьку. Все еще неправильно забрать у него органы?
Ки Хун в замешательстве смотрит на Ведущего. Только при одной мысли, что его дочке станет плохо и ей будет жизненно необходима пересадка органа, становится плохо. Бьет прям поддых — между жизнью родного и моральным кодексом он уже однажды выбрал первое. Вряд ли бы выбрал второе. Он не такой хороший человек. Не такой сильный.
Моральный кодекс либо для самых отпетых грешников, либо для самых сильных. Ки Хун не был ни в одной из категорий. Старался, правда, тянулся, но по итогу пока никуда не пришёл.
Однако это все равно было неправильно. Словно насмешка и издевательство в лицо уже умирающему, обреченному человеку.
— Это… не так просто.
Ин Хо понятливо кивает на реакцию пленника. Еще рано для подобных дилемм. Ки Хун не готов, ему предстоит еще переосмыслить игры и ответить на вопросы, которые он намеренно игнорировал.
— Органы порой даже нельзя купить. Имей хоть все деньги мира, но не найдёшь того, что может спасти. Один-единственный человек, который может спасти другого, — горько усмехается Ин Хо. — Долбаная совместимость. Эти органы, — легко указывает пистолетом на едва живых игроков Фронтмен. — Имеют цену. Все в этом мире имеет цену.
— Но ты же сейчас сказал, что нельзя купить все за деньги?.. — не понимает Ки Хун. Смотрит на Ин Хо, противоречащему самому себе.
— Цена — не эквивалент деньгам, — усмехается Ин Хо. — У каждого человека своя цена, своя валюта. Нужно лишь найти ее.
— Значит, — медленно проговаривает бывший игрок. Смотрит открыто, так, словно душу выворачивает, — тебя тоже можно купить. Тогда какова твоя валюта, Ин Хо? Сколько ты стоишь?
Фронтмен замирает на миг. Какой, однако, личный вопрос. Он пробегает по рёбрам, колет в сердце. И правда, Ин Хо, какова же твоя цена и чем платить?
— Тебе пока не по карману, — с усмешкой качает головой Фронтмен.
Ки Хун, кажется, задет: хмурится, отворачивается и упирается в противоположную стену. Не желает смотреть и обращать внимание на то, что ему «не по карману».
sberbank.com
Ведущий сдерживает смех, видя подобную реакцию. Однако нужно завершить начатое:
— Поможешь мне избавить их от мучений? — подходя к бывшему игроку, спрашивает Ин Хо. Приглашающе протягивает пистолет.
Мужчина дёргается, смотрит со страхом на металл, сглатывает и морщится.
— Не бойся, ничего подобного без твоего согласия больше не будет, — заверяет Ведущий. — Если ты не готов отправить их под нож, то помоги им уйти быстро.
— Я не убийца, — отпихивая от себя одной рукой пистолет, рычит мужчина. Морщится и отворачивается, словно пачкаясь в грязи. Подбирает под себя руки. Напрягается весь.
— Нет, Ки Хун. Ты — убийца, — возражает Ин Хо. Интонация — резкая, четкая, безапелляционная. — Однажды убив — ты убийца всегда. Однажды приняв наркотик — наркоман навсегда. И это правда. Нет пути назад. Ты можешь как угодно обзывать это и оправдывать, но ты лишил жизни человека. Ты уже, — Ведущий настойчиво подходит к отходящему пленнику, — взял в руки оружие. Спустил курок. И забрал чужую жизнь. Имей в себе смелость признать это.
Бывший игрок обезоружен и распят твёрдыми жестокими словами — не думай, не думай, не думай об этом. Ки Хун всегда бежал от этого — от осознания, признания собственных грехов. Знал о них лучше всех на свете, но никак справиться не мог, и это был его ужасный промах. Не признавать ошибки казалось проще — тогда не надо думать о том, что те надо исправлять. Это работало всегда и везде, было спасительной соломинкой и последней надеждой даже в самые отчаянные дни.
У него нет никакой смелости. Бравада и глупость только, как показало время.
И Ки Хун молчит. Молчит, сжимая зубы, напрягая плечи до острой боли, не смотря в глаза Ин Хо в прорезях маски и пытаясь игнорировать стоны умирающих. Потому что он трус, взявший на себя слишком много.
— Вот поэтому и не по карману, — припечатывает Ин Хо.
Звучит как пощечина. И даже хуже. Внутри медленно что-то умирает, чахнет зловонным перегноем, отравляет почву и прорастает сильнее в душу. Он — одиноко стоящее ветхое деревце, совершенно полое внутри. Ни сил сопротивляться, ни помогать, ни спасать. Самому бы не сломаться в труху.
И ему только вздрагивать каждый раз, когда Ведущий спускает курок: раз, два, три. Счёт прерывается на этой цифре, Ки Хун не считает дальше, только зажимается весь, обнимает себя слабыми руками, жмурится, не желая смотреть. Наказывает себя тем, чтобы слышать каждый раз новый хлопок выпускаемой пули, не закрывая уши. Этот звук врывается в голову, отрезвляет, напоминает о том, кто он такой и где.
— Пойдём, — тихо говорит Хван, закончив. — Нас ждёт ужин.
***
Ужина Ки Хун не помнит вообще: только ощущение, что проталкивает внутрь безвкусную текстуру да пьет воду. Хочется просто поскорее завершить бесконечный день и проснуться в новой жизни. Или не проснуться вообще. Желательно — второе, потому что ощущать медленную смерть на самом деле страшнее быстрого конца.
Ин Хо ничего не говорит, и бывший игрок практически благодарен тому. Если бы Хван начал вновь грузить его, то Ки Хун бы уже не отвечал за себя. Хватило на сегодня потрясений. Так же в тишине они убирают еду и направляются в спальню. Кровать — как алтарь для распятия, однако Ки Хун настолько устал, что даже прерогатива чужого присутствия не столь страшна, чем отсутсвие спасительного сна.
Однако когда Ки Хун заходит в ванну, Ин Хо успевает придержать дверь и под удивленный взгляд пройти в ванну первым.
— Ты?..
— Садись на бортик, — кивает головой на широкую акриловую полоску, на которой уже заботливо подложено полотенце, Ин Хо.
— Зачем?
— Садись, — настаивает Хван, поворачиваясь к раковине и начиная что-то там замешивать и делать. Ки Хун просто вздыхает и послушно опускается на предложенное место. Прикрывает глаза. Ждёт минуту перед тем, как ощутить знакомый запах ментола. — Я сейчас положу тебе на лицо горячее полотенце. Подержи пожалуйста и подожди несколько минут.
Ки Хун заинтересованно выпрямляется и даёт Ин Хо положить на нижнюю часть лица намоченную махровую ткань. Хван прижимает ее плотнее к коже, даря расслабляющее тепло, и бывший игрок сам перехватывает полотенце.
Он сейчас что, хочет побрить его?
Мужчина не знает, как реагировать на это — моргает, наблюдает за тем, как Ин Хо взбивает крем для бритья помазком. Несомненно, было бы неплохо привести себя в порядок, но так?
— Я мог бы сам, — на время отнимая полотенце от лица, проговаривает Ки Хун. Всматривается в спокойное лицо Ин Хо, приятно оттеняемое несильным освещением в ванной.
— Я хочу сделать это своими руками, — медленно проговаривает Ин Хо, доставая прямое лезвие и оценивая заточку. Следит за бликом, пробежавшим по металлу. Проводит ласково от ручки до хвостика, от насечки до головки лезвия. — Считай это небольшой заботой от меня.
Ки Хун не сдерживает нервного фырканья. Благо, прижатая ко рту ткань глушит звук, и объясняться не приходится.
Ин Хо вскоре забирает полотенце и, приподняв голову Ки Хуна выше, втирает в щеки увлажняющее масло с запахом кокоса. После в ход идёт помазок — нужно не так много, чтобы покрыть небольшую щетину, и тот отправляется обратно в миску.
В этом есть что-то очень интимное. Ки Хун не может сказать точно, но от молчаливых движений Ведущего, сосредоточенного на своем деле, немного кружится голова. От его прикосновений в принципе не слишком спокойно на душе — в разгоне между нежностью до ненависти. И когда Ин Хо становится между немного разведённых ног пленника, зажимая в руке лезвие и цепко держа чужую голову, внутри что-то стонет и расползается: напрягается в шее, тянет в животе и слабит ноги. Если бы бывший игрок не сидел, то точно бы попрощался с твёрдой землей. Ки Хун сжимает собственные пальцы, смотрит на Фронтмена подобно завороженному, прослеживая игру теней у того на лице, и прикрывает глаза, когда лезвие касается кожи.
Движения четкие, ровные, даже нежные и плавные. От осознания, какая опасная вещь находится в руках человека, что совсем недавно безразлично убил с десяток человек, поджилки трясутся и спирает в груди. Однако процесс настолько расслабляющий и Ин Хо столь невероятно проделывает каждый взмах, что сознание все-таки улетает. Держат только сильные пальцы на подбородке, удобнее направляющие голову в разные стороны.
Ки Хун даже немного забывается.
— Готово, — довольно проговаривает Ин Хо, отходя и вытирая лезвие. Осматривает свою работу любовно. — Можешь умыться прохладной водой.
Бывший игрок заторможенно кивает, поднимаясь и разгибая спину. Подходит к раковине, смывает небольшие остатки пены и смотрит в собственное отражение, лишившееся усталой очерченности. Казалось бы, столь малая деталь, а такое разительное отличие.
— Ты, кажется, хотел что-то попросить у меня днём, — тем временем напоминает Ин Хо, отойдя к проходу в ванну. Опирается о проем, складывая руки на груди.
Слова Фронтмена подобны ушату вылитой холодной воды. Ки Хун отрывается от зеркала, сдерживается от ругательства вслух, вспоминая изначальную причину всего, что случилось сегодня.
Эгоист.
Тебе нельзя забываться или умирать. Ты — гарант жизней других людей, и стоит помнить об этом каждую гребаную секунду существования. Если не хочешь признавать, что убийца, то хотя бы не губи людей дальше, раз взялся спасать. Будь хоть на что-то годен.
Хватит себя жалеть, ты должен двигаться дальше. Не ради себя, а ради других.
— Да, — поворачиваясь, проговаривает Ки Хун. — Я хотел попросить позвонить одному человеку.
Ин Хо приподнимает бровь от подобных заявлений.
— И какому же? — интересуется он. — Неужели, дочке?
Победитель скрипит зубами. Слышать это гораздо больнее, чем костерить себя за не иначе, чем проебанное отцовство.
— Нет, — с трудом признает Ки Хун. — Моему… сообщнику.
— Который должен был отследить жучок, я так полагаю? — понимает Ведущий.
— Да. Боюсь, он будет искать меня до тех пор, пока не найдёт. Мне нужно позвонить ему и сказать, что планы поменялись. Чтобы он не искал меня и не создавал проблем, — пытается уговорить Ин Хо пленник. Внушить важность звонка.
— И что ты можешь предложить мне за этот звонок? — переходит сразу к сути Ин Хо, осматривая собеседника с головы до ног. Взгляд очень красноречивый. Ки Хуну кроме собственных услуг и тела в принципе предложить нечего.
Он внутренне готовился к этому, признался сам себе. Поэтому даже не так тяжело подойти к Ин Хо и аккуратно опуститься на колени перед ним. Тёмный взгляд Дьявола неотрывно следит за тем, как пленник послушно преклоняет колени и, смотря ему же в глаза неуверенно, но с тайной решимостью, тянет руки к ширинке простых серых брюк. Пальцы у Ки Хуна подрагивают, спина как напряженная и натянутая тетива, не иначе, во взгляде обречённое намерение.
— Не так, — аккуратно перехватывает красивые руки Ин Хо. — Пойдём. У меня другое желание.
Хван тянет пленника за собой, поднимая с колен, и ведёт обратно в комнату наблюдения. Подводит к дивану и мягко опрокидывает Ки Хуна, сам садясь напротив на столике — присаживается с плавностью кошки, закидывает ногу на ногу, смотря в растерянные глаза объекта обожания.
— Мое условие, — медленно тянет Дьявол. — Ты сейчас спустишь свои штаны, будешь сидеть на месте, достанешь член и сам доведёшь себя до оргазма, смотря мне в глаза. Оторвёшь взгляд хоть на секунду — никакого звонка. Это же проще, чем отсосать мне? — лукаво интересуется Ин Хо. — Или предпочтешь другой вариант?
Ки Хун мило покрывается румянцем, и Ин Хо теперь вправду не может сдержать шальной улыбки.
— Давай, Ки Хун. Сфокусируйся на мне, думай обо мне, представляй меня и кончи для меня, — соблазняет Дьявол.
______________________________________
6965, слов