|' Часть 5, '|
Эта глава так же разбита на две поменьше, тк по смыслу немного надо передохнуть)
Не могу не отметить, что в ТГК мы разгадывали (и разгадали!) предназначение жгута и шприца через 700+ сообщений, шутки про кровососов и отсос, три анекдота, шутки про сифилис у Ин Хо и кроссворды.
I am in your algorithm learning all your mannerisms
I'm already level with God
A million words a second, and I know your imperfections
Baby, I'm the only future you've got
Speak in diatonics, motivation diabolic
I'm religion better locked in a box
Picture-perfect image, more powerful every minute
Baby, I am everything that you're not
Завтрак проталкивался внутрь подозрительно легко — Ки Хун не знал, что такое вообще возможно с учетом того, как буквально вчера воротило от одного вида еды. Пожалуй, он даже почувствовал ее вкус. Возможно, дело в том, что не нужно было биться за нее, а вкус и количество разительно отличались от той, что давали недавно, хотя изысков на столе не наблюдалось, что радовало. Несомненно, организму было легко подстроиться под условия, где все стало на порядок лучше, и потому вместо тошноты, продиктованной отвращением, с утра его волновал только небольшой голод, пришедший после сна. Давно он не заставал себя за рутиной вроде неспешного поглощения пищи под джаз в небольшой компании, где не нужно было торопиться и куда-то бежать — а так ведь, в вечной погоне за несбыточным, прошли последние три года.
Три года, приведшие его на кухню прямиком к Ведущему ненавистных Игр.
Непривычно. Словно его резко выдернули из кошмара в солнечный июньский день — все не покидало ощущение нереальности. И черные стены, окружающие их подобно затхлой коробке, совсем не помогали избавиться от этого дурманящего разум наваждения.
Спокойствие Ин Хо, напротив, железобетонное. Тот с неспешностью кота поглощал свой завтрак, великодушно избавив пленника от собственного внимания. С наслаждением отпивал ароматный кофе, элегантно — черт возьми, как это вообще возможно, — разжевывал яичницу, и для идеальной картинки из журнала, пожалуй, не хватало только широкой и всем знакомой газеты, похрустывающей в руках информацией не иначе, чем о состоянии фондового рынка. Ну прям образцовый аристократ, пиши картину прямо здесь и сейчас, не ошибешься. По нему совсем не скажешь, что с десяток минут назад тот довел до оргазма другого мужчину в собственной кровати, а после направился в душ, чтобы избавиться от напряжения и самому. Нет-нет, ощущение, что тот, как какой-то психопат, проснулся ровно за минуту до будильника, сделал зарядку и собирается направиться на работу, где за любое отклонение от нужного графика будет кошмарить всех безрадостных клерков в подчинении.
За Ин Хо, не скованным обязанностью отыгрывать кого-то другого, даже интересно наблюдать — плавные движения, лишенные нервозности, уверенное владение пространством и самим собой. Это проскальзывало и в Ён Иле, но не так сильно. Бывший 001 всегда прерывал себя на половине, когда по привычке выносил с достоинством все свое существование — обрубалось маленькой неловкой улыбкой, в которой Ки Хун порой находил очарование. Сейчас же, полностью хозяин положения, вся аура Ведущего раскрылась, и уверенность наполняла метры от него, один лишь только взгляд пригвождал к месту. Казалось, что такой человек в принципе не мог потерять контроль — расчетливая беспринципная сука, идущая по головам и судьбам. И Ки Хун пытался связать три составляющие портрета мужчины перед собой — и родного теплого Ён Иля, и Ведущего, жестко следящего за играми и поставившего его на колени, и Ин Хо, предложившего сделку — черт возьми, кто-нибудь, объясните нормально, как воспринимать его. Что мужчина хотел от Ки Хуна, сначала беззастенчиво нарушая всякие личные границы, чтобы потом удалиться, оставив бывшего игрока переваривать то, что руки на теле ощущались слишком приятно для ситуации, в которой тот оказался?
Ки Хун, когда остался один на кровати, еще несколько минут не мог прийти в себя: у него бывало такое после расслабления и секса, что мозги, подплавленные эндорфинами, отказывались работать. Он развалился на простыне, перекатываясь на спину, и тупо глядел в потолок, переводя дыхание. Было удивительно, прислушавшись к себе, не найти гадкого отвращения прямо за грудиной, хотя именно этого Ки Хун и боялся, когда со скрипом согласился на провокации Ин Хо и «попросил» того помочь — его подтеки скользили по легким, обещая расцвести шиповником после. Организм не выказывал сопротивления, желудок не выворачивался наружу, и приятная нега туманом застилала мысли — ну и где, скажите, кризис ориентации или сокрушения по поводу того, что кончил он от рук мужчины, а не от ласковых прикосновений красивой женщины? Несомненно, Ин Хо поступил подло, не давая пленнику выбора и решив все за него, но Ки Хун не мог не оценить то, что ответную услугу оказывать не пришлось. Вопрос лишь в том, почему и какое тому дело до состояния бывшего игрока? Что заставило Ведущего удалиться, не приказать ему удовлетворить себя?
Нет, все же понять Ин Хо — задачка непосильная для Ки Хуна.
И пока приходилось вытирать собственный живот от липкого семени, в памяти воскрешались руки и жар тела, прижимающегося сзади. Мурашки бежали по позвоночнику, оседали под ребрами, забираясь за кости. Напряжение выстрелило подобно пружине, всей силой вбиваясь в кашицу мозгов, внутри тлела приятная истома.
Его никто и никогда так не трогал.
Перебирая в памяти весь свой опыт секса и прелюдий с женщинами, Ки Хун как-то не особо обращал внимания на то, чтобы покрасоваться собственным телом, дать партнерше изучать, кусать, целовать шею или что-либо вообще. Все ограничивалось хваткой на плечах, царапинах, несколькими ленивыми засосами на шее. Да никто и не спешил с утра делать ему минет или стараться помочь избавиться от стояка: с женой все ограничивалось обычным сексом, минетом на какие-то праздники. И только вечная подруга-рука помогала в особо тяжкие моменты. Потому чужая мужская рука, сжимающая возбужденную плоть — опыт новый, сокрушающий на пятом десятке лет.
За три бешеных года, прокативших его от отчаяния, в которое загнали тридцать третьи игры, до вскипающей ненависти в сосудах, ему было не совсем до каких-либо увлечений или экспериментов. Разменяться на ночь со шлюхой или женщиной из бара не было не то, что желания — даже мимолетной мысли. И когда тело противно ныло, подкидывая неприятные сюрпризы, Ки Хуну оставалось лишь со сжатыми зубами и практически до боли сжимая плоть в руке доводить себя до пика. Этот самый пик наступал вместе с последующим отвращением к самому себе. Черт возьми, Ки Хун, тебе делать больше нечего, как дрочить в одиночестве, в мыслях метаясь между хоть чем-то, что могло бы побыстрее дойти до окончания? В те моменты картинки в голове слоились и метались, перекидывались между друг другом, раздражая до трясучки. Тело стонало и просило — Ки Хун подчинялся.
Одиночество вило из него веревки, ставшие защитой от любых неприятностей. Смерть матери все-таки сильнее всего сломила его, трещиной расползлась по скорлупе, чтобы пустить тысячи мелких паутинок по белой оболочке. Возможно, будь он моложе, то смог бы проглотить случившееся и начать заново, начать сорить деньгами и вытравить воспоминания другими крышесносными событиями. Но ему уже далеко за тридцать, у него за плечами неудачный брак, ребенок, четыреста пятьдесят шесть трупов, приходящих во снах, если считать и мать, и отвращение к самому себе. Себе, почему-то выжившему. Непонятно зачем и для кого.
Неприятно осознавать, что собственная жизнь бесцельна, она никому не нужна, правда, Ки Хун? И он зацепился за цель разрушить игры даже для собственного благополучия, вцепляясь всеми возможными силами, таща из бездны самокопания, вины и отчаяния. Ки Хун уверен — если бы не эта цель, кипящая ярость, заставляющая сердце биться и существовать не для факта, а для миссии по чему-то большему, чем просто выживание, то он бы вздернулся где-то, отдав все грязные кровавые деньги куда-то на благотворительность.
Именно поэтому святая пустота, расслабление, покалывающее мышцы, ударило обухом по голове. Ему впору было бы рассердиться на Ин Хо, въехать тому в челюсть или укусить со всей силы… Однако забытое ощущение чужого присутствия, жар человеческого тела и уверенные руки, что делали все за него, держа нервную систему на маленькой ниточке, хлипкой и тонкой, как и выдержка Сона, щекотало нейроны на задворках сознания, шептало о том, чтобы расслабиться и получать гребаное удовольствие, пока возможно. И Ки Хун бы сдался: плевал бы на то, что кончил от мужских рук, хотя всегда считал себя натуралом, а последние три года — жалким куском мяса, плевал бы, если бы чувство использованности относилось к нему самому, а не к завывающему голосу о том, что теперь Ки Хун каким-то чертом обязан перед Ин Хо.
Перед Хван Ин Хо — Ведущим игр, человеком, который сначала втерся к нему в доверие, а потом убил Ён Иля, предал и насмехнулся, втянул в непонятную сделку, стирающую всякие границы между ними. Ненависть к мужчине трансформируется, вертится ураганом внутри, превращается в липкое ощущение испачканности собственных мыслей и вины за то, что он получил тщедушное удовольствие от прикосновений, слов и действий Фронтмена совсем недавно. Изголодавшееся до ласк тело било мозг эндорфинами, танцевало на прахе спокойствия, ликовало, до этого игнорируемое всеми возможными средствами.
Кажется, добавляется еще одна проблема: Ки Хун становится не в ладах с собственной головой и совестью.
И это не то чтобы нравится бывшему игроку.
Пленник практически успокаивается к моменту, когда тарелка пустеет, принимая вещи такими, какими они были: разберется потом, когда будут силы, и, желательно, не будет рядом объекта всех проблем и в то же время объекта всех их решения. В данный момент беспокоит немного другое.
— Ты говорил, что игроки покинут остров сегодня ночью, — как бы невзначай бросает Ки Хун, наблюдая за тем, как Ин Хо молча убирает со стола. Где-то внутри грызет червяк совести о том, что надо бы помочь, но, вспоминая, кто перед ним, Сон даже с места не сдвинется, пока ему прямо об этом не скажут.
— Да, — подтверждает Ин Хо. — Все, кто проголосовал на том утреннем голосовании о прекращении игр, покинули остров ночью. И, — взгляд мужчины падает на часы, болтающиеся на запястье, — скорее всего, уже дома.
— Когда я смогу быть уверен, что с ними всеми все в порядке?
— Значит, все же никакого доверия? — спрашивает Ведущий, садясь обратно за теперь уже пустой стол.
— Кажется, я уже отвечал на этот вопрос, — хмурится Ки Хун, скрещивая руки на груди. — Я не буду доверять человеку, который однажды предал меня.
— Однако я тебя не предавал, — качает головой Ведущий. Встречает настороженный прищур глаз и поясняет: — Я бы так поступил, если бы вмешивался в игры. Если бы рассказал о твоем маленьком бунте своим солдатам, тем самым руша все твои планы. Но нет, — Ин Хо склоняет голову вбок. — Я всячески поддерживал тебя. Разделил на время идеологию и даже взял в руки автомат, чтобы спасти тебя от неминуемой смерти. Я бы предал тебя, если бы выстрелил тогда твоему драгоценному другу прямо в лоб. И предал бы, если бы не сидел перед тобой, соблюдая условия сделки, — лукаво заканчивает он.
— Не слезай с темы, — шипит Ки Хун, останавливая себя от словесной баталии — внутренний огонь подсказывает, что если сейчас он начнет спорить, то и вовсе забудет о том, что действительно важно.
Ин Хо предал доверие Ки Хуна. Ки Хун же в свою очередь никогда не предаст доверие, которое оказали ему игроки, выбирая прекращение игр.
— Хорошо, — легко отступает Ин Хо на удивление пленника. — Сегодня к вечеру сможешь полноценно оценить то, как те наслаждаются жизнью. Записей с камер видеонаблюдения тебе же хватит? Или хочешь еще каких-то доказательств? — уточняет Ведущий, складывая руки замком и смотря на Ки Хуна с ожиданием.
— Чон Бэ. В каком он состоянии?
Ин Хо на мгновение застывает: ненавистное имя, красным светом горящее в голове, и так нервирующее ранее, все еще так же неприятно звучит из желанных уст. Впрочем, надо покончить с вопросом дрожайшего друга любимого Ки Хуна — тот уже сыграл роль в том, чтобы бывший 456 согласился на сделку и вел себя крайне послушно. Как инструмент достижения цели того воспринимать проще и менее раздражающе. Хватило и того, что пришлось слушать и наблюдать за тем, как номер 390 лез к Ки Хуну, не отлипая ни на секунду.
— Стабильно, — коротко изрекает Хван. — Я стрелял так, чтобы пуля не задела ничего крайне важного. К тому же ему практически сразу оказали помощь.
— То есть вы его доставите в больницу, так? — для полной уверенности спрашивает Сон.
— Так, — соглашается Ин Хо.
— И оплатите счета по лечению игроков, правильно? — настойчивым вопросом уточняет пленник.
Внутри Ведущего что-то сладко тянет: наглость, сквозящая от Ки Хуна, ощущается неожиданно приятно. Будто бы это Ин Хо теперь зависим от него, а не наоборот. Легкая улыбка растягивает тонкие губы, и Фронтмен соглашается, готовый даже лично заплатить какие угодно суммы за желания бывшего игрока:
— Правильно, — не скрывая улыбки, подтверждает он. — Пока игроки не стараются подобно тебе всеми силами разыскать нас и кричать об играх на каждом шагу, а ты — выполнять поставленные условия, я гарантирую им безопасность с нашей стороны. Конечно, если те вновь влезут в долги или полезут в петлю, то спасать их мы не будем.
sberbank.com
— Резонно, — дергает плечом Ки Хун, сам прекрасно понимая, что не каждый с умом распорядится деньгами, полученными за чужие жизни. — В любом случае, я же могу после держать с ними связь? Позвонить или поговорить, допустим, в этот вечер?
Ведущий внутренне ликует: нужный вопрос Ки Хун задал сам, и ему не пришлось подводить того к открывающимся границам самому.
— Связь со внешним миром будет происходить исключительно с моего разрешения и под моим наблюдением. И предугадывая твой вопрос — нет. Телефона, как и стабильной связи, у тебя не будет.
Ки Хун напротив неприятно удивляется и напрягается сильнее. Одно дело — лишиться доступа к интернету и окружающим событиям на бесконечно быстрые шесть дней игр, другое — слышать, как данная возможность бесконтрольно утекает из рук, захлопывая двери изоляции.
— То есть я все же типа домашнего животного? — кривая усмешка украшает лицо бывшего игрока. — Сиди дома, жди меня, развлекай, да?
Ин Хо едва видимо морщится от напитанного оскорбления в словах пленника и оценивает, как тот зажался и волком смотрел на Ведущего — готов рычать и кусаться, загнанный в угол. Не слишком желанная реакция, но кто сказал, что в начале будет просто?
— Изначально — вынужденная мера, — уверяет Ин Хо. — Я уже говорил тебе, что вижу в тебе будущего помощника, того, кто смог бы при желании внести изменения в систему игр. Проявишь себя — сможешь стать вторым Ведущим и уже сам будешь устанавливать правила, — ведет рукой в сторону Ин Хо. — Вип персоны благоволят тебе и твоему упрямству, ровно как и я нахожу нечто притягательное в твоем сопротивлении. Однако, — Ин Хо смотрит прямо в глаза Ки Хуна испытывающие, уверяя в дальнейших словах: — перед тем, как в твоих руках окажется власть Ведущего, перед тем, как ты сможешь изменить нечто большее, чем просто избавиться от пешек в игре, тебе нужно доказать мне собственные намерения. Внуши мне доверие к себе, и тогда все двери распахнутся перед тобой.
Звучит даже слишком хорошо для действительности. Ки Хун все продолжает хмуриться, сжимает сильнее руки на груди, вслушиваясь в слова Ведущего. Хочется тряхнуть головой, сбросить с себя липкие слова, отказаться от всех благ, что обещают. Раньше все, чего хватало для счастья — это родные люди рядом, набитый живот и дом, в который хочется вернуться. Ну и толика ощущаемой безопасности, да. Только почему-то без родных людей все остальное потеряло всякий смысл — и дом, по сути им не являющийся, и еда, и ненужная безопасность. Дом — это там, где твои люди. Дом — это не место. Дом — это состояние души.
Сейчас же, отчаянно вцепившись в возможность быть полезным для кого-то, Ки Хун никак не может отделаться от ощущения, что с каждым шагом вперед дорога назад рушится, подобно потрескавшемуся стеклянному мосту: он идет по нему, практически бежит, но трещины протянулись слишком далеко вперед, и он не знает, в какой момент стекло мелкими кусочками разлетится под ним окончательно. Предложение, сделка с Ин Хо, ощущается тем же стеклянным мостом, но теперь Ки Хун по нему не бежит, а тащится неведомой силой прямо за шиворот в полнейшей темноте. Впереди — неизвестность, назад же пути нет. И черт его знает, под ним пуленепробиваемое и закаленное стекло или тонкая материя стеклянных елочных игрушек.
Мельтешащая тень будущего нашептывает о том, что, кажется, он попался в ловушку: Ин Хо столь ясно дает понять о том, кем и как видит Ки Хуна, что становится даже страшно. Как далеко Ин Хо продумал судьбу бывшего игрока, с какого момента варианты сократились до одного-единственного возможного пути? Судя по твердому спокойствию Ведущего — едва ли не сразу. Ки Хуну претит мысль надеть маску, встать в систему еще одной шестеренкой. В голове зрели планы исключительно по тому, как в пух и прах развалить часовой механизм, встав в пазы непробиваемым камнем, однако судьба сыграла жестокую шутку с ним, и его желания разменялись на свободу маленьких хрупких камушков, которые превратились бы в прах, оставшись в пазах шестеренок.
Ин Хо медленно встает и подходит к пленнику, наблюдает с удовольствием за тем, как мысли атакуют мозг мужчины. Он практически полностью знает Ки Хуна — тому нужно время, чтобы обдумать все, пережить внутри. Он уже однажды ломался, и теперь, затвердев, ему довольно трудно прогинаться под новые реалии, кроить себя заново.
Ки Хун не сопротивляется, когда цепкие пальцы Ин Хо поворачивают его за подбородок. Только расслабляет брови, памятуя о морщинах, залегших на коже от постоянного напряжения. Ведущий не тянет его, просто разворачивает и смотрит сверху вниз изучая. В этом взгляде — неспешная лень, томительное ожидание. Ки Хун смотрит в них и думает о сытой довольной бездне.
— Ки Хун, — глубокий голос Ин Хо звучит чарующе медленно. Он смакует имя на языке. — Мне всего лишь надо, чтобы ты соблюдал некоторые условия, и тогда я положу весь мир к твоим ногам.
Слова мягким отзвуком ложатся на фронтальную кору, Ки Хун — словно завороженный откровением, напитанным ими. Чужая рука мягко гладит по линии челюсти, призывая внимательно вслушиваться. И дальнейшее вправду поражает в самое сердце, отпечатывается в памяти нетленным звуком, который и при желании не забыть:
— Люби меня, бойся меня, делай так, как я скажу, и я стану твоим рабом.
Внутри все содрогается, дрожь, обжигающая, неумолимая, бежит от шеи прямо в живот, колет в паху. Слова наполнены потаенным смыслом, Ки Хун заглядывает в него и видит только символы, что незнакомы ни единому языку. Однако они гравируются в сознании, привязываются к Ин Хо и его взгляду. Эти слова обязывают и тлеют обещанием научить Ки Хуна собственному, неизведанному, языку, доступному только Ин Хо.
Они наполнены обещанием, будущим, всеми поступками, злыми и хорошими, каждым взглядом и прикосновением. Они противоречивы и страшны, ужасны, но в этом их прелесть и нерушимая клятва — свяжет теснее ДНК, объединит в одну созависимую спираль. Из них не выбраться, от них не отказаться. Такое предложение не сделается заново, не прозвучит дважды, оно останется непринятым до момента, пока буквы не сдавят шею. Они — система, себя же убивающая и рождающая. Вечный уроборос противоречивых людских отношений.
Ведущий дает несколько секунд пленнику на то, чтобы осознать сказанное, прекрасно понимая, какое влияние вкладывает в каждый звук. Ки Хун бегает расширившимися глазами по лицу Ин Хо, открывает и закрывает рот, не зная, как ответить на такое признание. И совсем не двигается, когда Хван наклоняется ниже, аккуратно запечатляя темную искренность во внезапно ласковом поцелуе.
Мягкие и все еще горячие губы легко прикасаются ко рту, прихватывают и сжимают, и это больше всего похоже на тающую ласку, практически невесомую и невероятно теплую. Дыхание Ведущего разбивается о щеки, струйками пролетает над кожей. Это точно гипноз и транс, когда чужой язык раздвигает губы, даря терпкий кофейный вкус. Ки Хун вытягивается на стуле, тянет голову выше, следуя за ним, желая вкусить еще. Совсем не замечает, как в нежном поцелуе сам тянется языком к чужому, покорно принимая прикосновения. Веки тяжелеют, он опускает их и отдается процессу.
Поцелуй не похож ни на один из двух предыдущих: он неспешный, лишенный жадности, плавный и наполнен терпким вкусом кофе. Ки Хун проводит собственным языком по чужому, трется рецепторами, впитывая оставшийся напиток, ведет по деснам и зубам. Отстраняются они с явной неохотой: Ки Хуна ведет, он тянется за продолжением, но Ин Хо ловко отстраняется, успокаивающе поглаживая скулы мужчины. Губы его едва красные от колющей небольшой щетины пленника, успевшей отрасти за несколько дней.
— Все хорошо. Я дам тебе и время и возможность подумать и продемонстрировать то, что ты пожелаешь, — шепчет охрипшим голосом. Облизывает собственные губы. — Ты в моих мыслях не собака и не игрушка, а человек, что встанет рядом. Как равный, но полностью мой. Подумай об этом.
Фантомный холод ощущается на лице, когда рука перестает согревать контактом. Ведущий отходит дальше, разворачивается к раковине, чтобы разобраться с посудой, пока Ки Хун пораженно прикрывает рот, не веря в собственную реакцию. Ин Хо не видит, но знает, что Ки Хуна покрывает румянец, тот нервничает и трет щеки, дышит тяжело и смотрит ему в спину. Практически слышит, как кипят мысли бывшего игрока.
Правильные слова и действия — залог успеха. И Ин Хо это знает.
***
Ки Хун заторможенно наблюдает за тем, как Ин Хо неспешно кочует по кухне, наводя порядок, и не понимает, как реагировать. Ему кажется, что мужчина перед ним — чертов поезд, оглушает каждым своим действием, сбивает с ног и размазывает по себе, то кидая под колеса, то ласково приглашая в уютное купе. Каждое произнесенное им слово обезоруживает, кидает испуганной ланью под фуру прямого смысла и явных намерений.
Вообще, весь сегодняшний день пока что кажется далекой выдумкой, тем, что не могло бы произойти в принципе. Выйди из комнаты, раствори морок, избавься от иллюзии, пропитанной горькой сладостью.
Ровно до одного момента.
До момента, когда Ин Хо, вышедший для того, чтобы переодеться, возвращается обратно на кухню, держа в руках расслабленный синий жгут и шприц.
— Ки Хун, вытяни руку, — просит он, подходя обратно к пленнику. И если бы эти слова звучали просто так, то Сон бы так и сделал, но у Ведущего было кое-что, что напрягало и вводило в дрожь. То, чего Ки Хун боялся.
— З-зачем тебе шприц? — оторопело, едва не вскакивая со стула, буквально крякает мужчина. Закрывается всей позой, прячет руки. Ну вот, наконец настигает реальность — разрывает ожидания, кидает наотмашь в стену.
Ин Хо давит в себе усмешку, видя столь испуганную версию бывшего игрока. Словно бы на три года назад откатился, не иначе.
— Доверие, Ки Хун, — напоминает Фронтмен. — Это твоя первая проверка. Помни — ничего плохого или страшного я тебе не делаю.
— Ты предлагаешь мне доверять, при этом держа в руках шприц? — пораженно вскрикивает Ки Хун, отчаянно смотря на иглу. В голове — ни одной хорошей мысли. — А если ты хочешь накачать меня чем-то?
Вместо ответа Ин Хо предпочитает выразительно приподнять бровь.
— Руку, — вновь повторяет он.
— Нет, — вертит головой пленник. — Я не дам тебе ничего вколоть себе.
— Значит, предпочитаешь, чтобы я сделал задуманное силой? — словно бы предупреждая, спрашивает Ин Хо.
— Я все равно не дам тебе накачать себя! — взрывается Ки Хун. Вжимается в спинку кресла, скользя взглядом между понуро висящим концом жгута и все еще закрытым шприцом. — Мало ли, что ты сделаешь со мной?!
— Хотел бы — давно сделал, — спокойно и от того столь жутко уверяет Ин Хо. — Еще раз спрашиваю: дашь руку или мне сделать все силой? Тебе же будет хуже, если я не попаду в вену.
— Я буду сопротивляться, — упрямо заявляет бывший игрок. Мысленно желает удачи Ведущему скрутить его так, чтобы иметь хотя бы возможность попасть в вену.
— Ты сам это решил, — предупреждает Ин Хо. Смотрит внимательно, давая еще несколько секунд на обдумывание. Однако в глазах пленника лишь растет решимость бороться невесть за что.
Со вздохом откидывает шприц и жгут на стол.
Ки Хун нервно прослеживает траекторию глазами, и это его ошибка: одним резким пинком стул Сона разворачивается к Ин Хо, и тот сгребает мужчину за ворот ночнушки. Рывок на себя вместе с возмущенным вскриком — и вот стул уже жалобно стукается спинкой о плитку. Жалкие секунды, решившие исход вполне закономерный. Тело Ки Хуна буквально кидают на бедный стол, пленник успевает только подставить руки, жалобно застонав от боли, пронзившей плечо, тут же сжимаясь. Судорожно подгребает под себя руку, ощущая, как чужое тело накрывает сверху тяжелым присутствием. От быстроты действий не получается среагировать нормально, когда сильные ладони хватают за предплечья и выворачивают назад. Боль вновь пронзает плечо, захватывая шею, Ки Хун вскрикивает, теряя воздух из легких и стукаясь лбом о столешницу.
Тело — тряпичная болящая куколка.
Жгут обвивает запястья, пережимает с силой, от которой, кажется, даже кости трещат. Ки Хун пытается оправиться, пихается ногами, хочет зарядить головой Ин Хо по носу, но его опережают: жесткая рука вцепляется в загривок, тянет резко и жестко, до шипения, откидывая голову на сильное широкое плечо. Мышцы шеи напрягаются, Ки Хун сжимает зубы, поражаясь контрасту — ничего общего с нежным поцелуем, разбитая вдребезги мечта и сладкий сон. Только подавляющая сила и жесткость в движениях. По сути — две грани одной монеты под названием Ин Хо.
Иголка в колпачке тыкается в бешено бьющуюся сонную артерию, давит с явным нажимом — если бы пластика не было, то игла бы легко прорезала кожу, врываясь в сосуд. Ки Хун замирает, ожидая вердикта: вырваться со связанными руками и напряженным скальпом не кажется возможным в принципе.
sberbank.com
— Я могу взять кровь и из твоей шеи. Будет чертовски больно, а еще выльется немало ненужной крови, — шепчет на ухо Ин Хо. Не может не думать о том, как исказится лицо Ки Хуна, как кровь будет плескаться, стекать по шее на грудь. Отгоняет от себя морок. — Или же ты, как послушный мальчик, сядешь на стул и дашь мне сделать то, что нужно.
Ки Хун, напряженный до предела, выхватывает кое-что важное:
— Взять кровь?.. — медленно доходит до мужчины.
— Да, Ки Хун, — подтверждает Ведущий. Сдерживает смех от медленно догнавшего понимая. — Взять ее, а не вколоть что-то. Если бы ты был более наблюдателен и критичен, то понял бы это уже тогда, когда я принес пустой шприц.
Стыд за собственную глупость холодным потом прокатывается по спине.
Ну просто… Блять.
Ты, идиота кусок, кажется, слишком многое взял на себя. Ну зачем Ведущему колоть и накачивать тебя, если тот и так в состоянии взять все, что только пожелает?
— Но… Зачем? — не может не спросить он.
— Доверие, Ки Хун.
Злополучное слово повторяется уже не первый раз. Ладно. Сопротивляться все равно бесполезно.
— Пусти, — дергает руками пленник, щекоча холодными пальцами живот Ин Хо. Ну хорошо, от того, что у него возьмут немного крови, вряд ли может пострадать хоть кто-то. — Я спокойно сяду.
Скулу обдает воздухом от довольного смешка, а сразу же за ним следует небольшой поцелуй — легкий, просто мимолетный контакт, но ощущаемый как прикосновение к нагретой подушке.
— Правильное решение, — мурлычет Ин Хо, расслабляя узел на запястьях.
Когда бывший игрок уже сидит, задрав рукав и работая кулаком, чтобы вены набухли, Ки Хун со сквозящей стыдливой обидой все же спрашивает:
— Ты не мог сказать сразу?
Ведущий легко проводит спиртовой салфеткой по локтевой ямке, плавно погружая иголку в вену.
— Мне было интересно, как ты отреагируешь, — открыто признается Фронтмен.
«Издевается» — понимает Ки Хун. Хитрый лис специально провоцировал его, желая поглядеть на реакцию пленника. Собственное униженное сопротивление и страх липко оседают не разгоревшимися углями — по сути, просто испачкался, ничего не добившись. Выставил себя полным и беспомощным идиотом.
Шприц наполняется полностью, жгут расслабляется, и Ин Хо достает из кармана брюк ранее незамеченным пробирки — отмеряет через мембрану нужное количество в каждую и встряхивает. Наполненные алой жидкостью бутылочки остаются на столе. Ки Хун в это время плотно прижимает салфетку к кровоточащей вене. Смотрит куда-то в пространство, разминая холодную руку. Немножко… Гадко на душе.
— Стянул сильно? — как бы невзначай интересуется Ин Хо.
— Что? — не понимает Ки Хун. Моргает пару раз, возвращая внимание к Ведущему.
— Жгутом стянул не сильно запястья? — чуть громче уточняет Ин Хо, подходя к бывшему игроку.
— Да так, — ведет плечом Сон. — Нормально. Больше боли было от того, как выкрутил руку.
— Прости, — легко скользит из тонких губ. Ки Хун моргает пару раз, неожиданно чувствуя неловкость, за которую ответственности нести по идее не должен.
Приехали. Теперь он еще должен переживать за то, что Фронтмен просит прощения? Когда сам же и загнал пленника под микроскоп, скрутил с явным пониманием, что причиняет боль?
Сон костерит и бьет в мыслях себя по голове, призывая мозги наконец-то прийти в норму. Качели поведения Ин Хо, имеющие диапазон от нежных поцелуев до загнанного в глотку члена когда-то точно доконают Ки Хуна.
Ин Хо ловит руки пленника, тянет выше, растирает аккуратно покрасневшую кожу круговыми движениями — считает сухожилия и выступающие косточки, сдавливает приятно сустав. Не встречает сопротивления, довольный этим.
Руки у Ин Хо — немного сухие, но теплые, сильные.
— Ты лучше скажи, что мне делать тут, — желая абстрагироваться от проявления небольшой заботы, спрашивает Ки Хун. — Тут все закрыто, а техника не включается. Что мне, по-твоему, делать? Книги — под замком, телефона и телевизора нет.
— Ты можешь пойти со мной, — предлагает Ин Хо, накрывая ладони Ки Хуна своими. Мягко скользит по пальцам, перетирает костяшки и ведет по венкам. Ощущается настолько интимно и нежно, что Сон судорожно сглатывает, давит в себе дрожь и желание вырвать руки, как что-то невероятно личное.
— К-куда? — глухо спрашивает он. — Наблюдать за играми?
— Да, — кивает Ин Хо. Переплетает их пальцы между собой, ощущая жар и покладистость Ки Хуна: — После моего небольшого отсутствия нужно многое проконтролировать и вернуть на круги своя. Разобраться с игроками, проверить системы, — неспешно перечисляет Ведущий. — Скоро на остров прибудут вип-персоны, и к их приходу также стоит подготовиться. Узнаешь, чем я занимаюсь, — с улыбкой заканчивает он.
— А у меня что, есть выбор? — с горчинкой и без интереса бросает пленник. Надежда без надежды, вопрос ради вопроса — так, сотрясание воздуха.
— Есть, — замечает Фронтмен. Наклоняется, чтобы притянуть ладонь со шрамом к щеке и приложиться к той, прижимая с силой. Рубец — воспоминание о победе и дне, когда жизнь разделилась на до и после.
— То есть… Я могу остаться здесь, и за это никому ничего не будет? — с сомнением моргает Ки Хун, наблюдая за тем, как Ведущий вновь бесцеремонно нарушает всякие границы.
— Правда, — заверяет Ведущий.
— Но тут же… — Ки Хун быстро обводит комнату взглядом, имея в виду все апартаменты Хвана. — Совершенно нечего делать.
— И это тоже верно, — лукаво замечает Ин Хо, едва улыбаясь.
Ки Хуна едва ли не подбрасывает от чертят и стелющейся хитрости в сытой бездне глаз Ведущего: ему предоставили выбор с единственным верным ответом, разменная монета с иллюзией выбора. Добровольно закрываясь в затхлой клетке, не имея понятия о времени, утекающем подобно песку без часов, или отправиться с Фронтменом для того, чтобы проследить за тем, чтобы ненавистные игры продолжились. Остаться скучающей верной собачкой, вынужденно развлекая самого себя, или составить компанию Ведущему?
sberbank.com
— Я, пожалуй, останусь, — вырывая руки из хватки Ин Хо, упрямо заявляет Ки Хун. Практически резко. Практически обиженно.
— Твой выбор, — принимает Ин Хо. Отстраняется, чтобы оценить взлохмаченный, недовольный вид объекта обожания. Это кажется бесконечно милым и забавным, и только за эту картину Ведущий готов простить бывшему игроку все, что только угодно. — Тогда я покину тебя сейчас. У меня много дел. Не скучай.
Последняя фраза — как издевка. Ровно как и уверенное движение рук, по-хозяйски поправивших челку Ки Хуна.
— Проваливай давай уже на свои игры, — несдержанно кидает пленник.
Ин Хо улыбается, когда, захватив маску, наряд Ведущего и полные пробирки, направляется к лифту, оставляя Ки Хуна совершенно одного.
***
Ин Хо не врал, когда говорил о том, что вип-персоны были в восторге от развития событий. Несомненно, им доставляло удовольствие наблюдать за взаимодействием Ведущего и номера 456. Фронтмен даже уверен, что те поставили неприлично большие суммы на то, когда и где они потрахаются — зная их не первый год, предположить такое казалось вполне логичным. Конечно же изначально пришлось по телефону сообщить скучающим толстосумам о том, что их любимый распорядитель покидает игры для участия в них, но обещает вернуться и продолжить «радовать» их дальше. Тем не особо понравилась первая новость, но, как только те услышали о возвращении игрока 456, то неожиданно оценили решение Фронтмена.
Ки Хун смог поразить еще на тридцать третьих играх: сначала своей наивностью, простой улыбкой и человеческим отношением, после — тем, что смог выжить и дойти до финала, однако острейшей стрелой в сердцах всей верхушки отпечаталась сцена финального противостояния между Ки Хуном и Сан Ву. Ин Хо наблюдал за драмой с неожиданным напряжением и внимательностью, уже тогда немного переживающий за 456 номер. Хотя, будет правильнее сказать, что ждал он все-таки смерти мужчины. Личной драмой в голове сквозило и то, что мужчины перед ним бесконечно нечестно оказались друзьями детства.
Победитель, наказанный своей победой.
Это лучше всего подходило Ки Хуну. И когда маленький бунт игрока, унесший десятки жизней солдат, завершился на верхних этажах, Ин Хо поднимался в апартаменты с четким пониманием, что четвертовать его будут медленно и планомерно.
Но — блять — богатейшие мира всего оказались гораздо хуже, чем думал Ин Хо. Те наперебой восторгались зрелищностью игр, тому, как игроки взяли и воспротивились под предводительством игрока 456. Картина убитых людей развеселила похлеще финала многих игр, заставила обратить все возможное внимание и жадно поглощать каждое событие. Дорогие гости желали познакомиться с игроком 456, открыто выражая позицию, что наконец-то поняли, что именно так заинтересовало и пленило Ведущего в Ки Хуне.
Внутри от слов на английском, произносимых торопливо и в запале с просьбой об организации встречи, ревел зверь. Рука с силой сжимала трубку, и только отточенными годами терпению, спокойствию и всепоглощающему контролю обязан Ин Хо за то, что ни единого лишнего слова не сорвалось с губ. Ки Хун, черт бы их побрал, принадлежал ему. И делиться с толстосумами только из-за того, что тем хотелось поглядеть на сокрушенного победителя, вкусить его отчаяние и подрочить прямо на искаженное лицо, Ин Хо не будет. Он дает самому себе обещание, рычит и рвется внутри от чувства собственничества, загоняемый желанием спрятать и защитить Ки Хуна от высшего сорта грязи, считающей себя амброзией.
Он готов заползти под кожу Ки Хуну, наполнить собой сосуды, заменяя кровь — все, чтобы удержать рядом и не дать никому прикоснуться. И это даже не пугает, хотя должно страхом одержимости гореть в голове.
Випы выражают несомненную поддержку в играх, просят, чтобы те разворачивались так же непредсказуемо и интересно. Задумчиво и восторженно предлагают Ин Хо взять игрока под крылышко, обучить превратностям дела Фронтмена и уже вместе организовать следующие, зимние, игры. Но на самом деле Ин Хо под конец, скрипя зубами, все же уточняет, что хотел бы оставить игрока 456 для себя: говорит так, словно ставя перед фактом, и незамедлительная реакция следует от спонсоров: понимающие смешки. Улыбки, плотоядные, хищные, ненасытные, выражающие поддержку.
— Конечно, — говорят они. — Ты же все-таки нашел его первым. Добыча полностью твоя.
Однако теперь Ки Хуна уже не спрятать полностью: акулы учуяли кровь, почувствовали интерес и азарт. Ему придется, хочет ли он сам и Ки Хун, познакомить того с ненавистными заплывшими и кажущимися жалкими в глазах Ведущего постоянными гостями. Сердце отбивает напряженный и глубокий ритм. Ин Хо является частью системы, что спасла однажды и яростно отвратительна сейчас. Он врос в нее всеми корнями, дышать не может и настолько прочно засел, что без ощущения отравленного воздуха, кажется, теперь и жить не может.
Ки Хун хотел разрушить систему, совсем не понимая, что однажды разрушенная машина станет плодородной почвой для еще более жестоких развлечений. Акулы всегда будут плавать в океане, и их жажду не искоренить, как и жадность в людях. Только лишь испортит, убив монстра знакомого, давая нишу для химеры неизвестной, еще не сформировавшийся.
Именно поэтому Ин Хо предложил сделку: преследуя собственные жадные чувства, истосковавшийся от света и поглощенный по самое горло в вязкой трясине. Ки Хуну тут не место, но Ведущий эгоистично желает, чтобы тот встал рядом, чтобы окончательно не потеряться, найти опору и идти дальше.
Возможно, Сон Ки Хуну даже получится что-то изменить в застоявшейся воде, добавляя в зловонную жидкость новую горячую кровь.
***
Ки Хун зря времени не теряет: как только лифт закрывается за Ин Хо, он, наполненный возмущением, вновь перепроверяет комнаты с еще большей тщательностью. Единственное, что меняется по сравнению с прошлым днем, это наполнение некоторых тумбочек и внезапно ожившая кухня. Так, по мелочи, бинты, ножницы, еда, вода и столовые приборы. Спать не то чтобы хочется, поэтому Ки Хун, взвесив все да и нет, возвращается к комнате с огромным экраном, взглядом буравя коробку с замком, закрывающую люк вниз.
В голове строится до этого незамкнутая смысловая цепочка: вот он слушает Чун Хо с его рассказом о брате, о побеге из апартаментов Ведущего, так похожих на то, где сейчас находится бывший игрок, и выстрел в плечо. Пазл складывается настолько идеально, что Ки Хун не может сдержать нервного смешка.
sberbank.com
Прекрасно, теперь Ин Хо не просто Ведущий, но бывший коп и брат Чун Хо. Ситуация из разряда «вы не поверите, но это правда», где все случайности — например, что мешало гребанному Чун Хо банально показать фотографию брата Ки Хуну — выкладываются в настолько ровную дорожку до исхода, что можно только позавидовать. Поэтому люк, в прошлый раз спасший Чун Хо, остается висеть в голове запасным планом побега.
Нет, Ки Хун не планирует столь рисковое действие, когда зависящие от него игроки на мушке. Но…
Но если у него получится связаться с Чун Хо и рассказать все как можно скорее…
Эта мысль пронзает сознание яркой стрелой. А ведь этот дурак, скорее всего, до сих пор где-то ищет его. Дрейфует в море с нашпигованными до зубов наемниками. И, черт возьми, ему нужно хотя бы предупредить Чун Хо перед тем, как тот может наломать дров.
И да, Ки Хун прекрасно понимает, что звонок, похоже, придется заслужить.
Нервная тревога начинается колотиться в груди: Ки Хун не может усидеть на месте, мечется из комнаты в комнату, жуя губы. Прокручивает в голове возможные слова, стараясь не думать о последующей «просьбе». Это как навязчивая идея, от которой не избавиться даже при желании. Может, если попробовать надавить на Ин Хо, то тот сжалится и даст позвонить брату? Попробовать объяснить тому всю ситуацию и важность небольшого звонка?
Кожица губ отрывается передними зубами, Сон отстукивает пальцем ритм на бедре, уперевшись взглядом в торшер — думает, прикидывая, как правильнее поступить. Чем раньше он сможет предупредить сообщника, тем скорее тот сможет отыскать «крестиков» на воле и дать нужную защиту. Ки Хун не признавал, но где-то в глубине зрел неуверенным ростком план по побегу — неокрепший, маловероятный, но все же желанный.
Он не знает, сколько времени проходит перед тем, как оказывается перед дверцами лифта. Ну, раз Ин Хо предлагал пойти с ним, то Ки Хуну же все так же можно присоединиться к нему в процессе, так? Допустим, он спустится на какой-то этаж, а там поймает треугольника или квадрата, чтобы тот проводил до Ведущего. Задумка кажется настолько дурной и глупой, что впору думать, будто он чокнулся.
И выбирая между делать глупость и не делать — Ки Хун выбирает делать.
Кнопка покорно подсвечивается светом, и пленник быстро поправляет все ту же пижаму, что была на нем до этого — желания лезть в одежду Ин Хо не было, ровно как и накидывать серый макинтош Ведущего, поэтому что имеем, то имеем. Босые ступни немного холодит плитка, но это, пожалуй, последнее, что мешает и заботит. Пускай будут рады, что он хотя бы в какой-то одежде.
Лифт раскрывает свои дверцы, и пленник удивленно встречает розовый комбинезон: оказавшийся треугольником солдат стоит в лифте молча, опустив вниз дуло автомата. Если он и удивлен тем, что Ки Хун вызвал лифт, то мастерски скрывает это.
А вот и «охрана» — думает бывший игрок. Он предполагал, что просто так одного его не оставят, выставив минимальное наблюдение, и не прогадал. Не ожидал, правда, встретить солдата прямо в лифте, но так даже проще с какой-то стороны. Зажимая кнопку вызова, Ки Хун обращается к треугольнику:
— Я хочу пойти к Ведущему. Проводишь меня? — вполне вежливо просит пленник.
— Вам запрещено покидать верхний этаж, — лишь звучит из-под маски. Впрочем, вполне понятный ответ. Правда, не устраивающий Ки Хуна.
— Ведущий сказал, что я могу присоединиться к нему, — старается по-другому Ки Хун.
— Вам запрещено покидать верхний этаж, — той же фразой отбивает солдат.
Ки Хун хмурится, понимая, что солдатик попался ему не слишком сговорчивый. Окидывает того взглядом, оценивая автомат, магазины и рацию, прикрепленную к поясу.
— Слушай, у вас же есть какой-то канал для связи, да? — догадывается Ки Хун, указывая на рацию. — Свяжись с кем там надо, узнай.
— Нет, — качает головой треугольник. — Вам запрещено покидать верхний этаж.
— Черт, ты меня совсем не слышишь? — начинает раздражаться пленник. — Ведущий сам, лично, сказал мне, что хотел бы, чтобы я посмотрел на игры вместе с ним. Последил за тем, как тот работает. Понимаешь?
Но солдат, как болванчик, совсем не впечатленный словами бывшего 456, повторяет:
— Вам запрещено покидать верхний этаж.
Сон долго всматривается в черную маску, все так же зажимая кнопку вызова, придумывая, как уговорить солдата привести его к Ведущему. Небольшая догадка посещает голову:
— Слушай, ты же стоишь здесь для того, чтобы не дать мне сбежать, так? — задает риторический вопрос Ки Хун. — Но также отвечаешь и за мое здоровье, хоть и косвенно. Как думаешь, Ведущему понравится, если я после разговора с тобой пойду и перережу к чертям собачьим себе вены, м?
Ки Хун не видит, однако ощущает, как солдат застывает. Бурный мыслительный процесс происходит за три секунды, нужные для того, чтобы прогнуть треугольника:
— Хорошо, — соглашается тот. — Заходите.
Бывший игрок улыбается, убив двух зайцев одним махом: и проверяя теорию о том, что смерть его никому не нужна, и добившись своего, хоть и грязным шантажом.
Однако, на самом деле, он не думает, что Ин Хо безжалостно всадит пулю прямо в лоб бедному треугольнику, когда двери в центр управления распахнутся, чтобы впустить их внутрь.
______________________________________
6602, слов