|' Часть 4, '|
Жду ваших отзывов)
Я заслонил тебе солнце
Я заменил тебе социум
И наступаю на горло
Я перекрыл тебе воздух
Эта клетка открыта с обеих сторон
Только мы никуда из неё не уйдем
Эта камера пыток — наш будущий дом
Ведь у нас всё серьёзно
...
То, с каким довольным видом и наслаждением Ин Хо облизал палец, яркими мурашками прокатилось по позвоночнику. И тут же жарким огнем окрасило щеки, лавиной спускаясь на шею и грудь: было в незатейливом, но уверенном жесте Ведущего нечто столь интимное и темное, обезоружившее Ки Хуна. Это был уже не сделанный из прихоти минет, а четкое действие и заверение собственных планов, намерений.
— Т-ты что делаешь?.. — сокрушенно, не имея возможности оторвать взгляда от хитро приподнятых уголков губ.
— Разве не видно? — насмешливо отвечает Фронтмен, запоминая удивленно-стыдливое выражение лица пленника. Проводит языком по губам. — Наслаждаюсь долгожданным вкусом.
— Не издевайся! И не делай так больше, — в приказном тоне звучит от бывшего игрока.
На Ки Хуна медленно накатывает ненависть: уперевшись взглядом во вполне узнаваемый серый макинтош, вспоминает, почему он здесь и каким образом оказался в незавидном положении. Хочется тут же вскочить с кресла, чтобы не терпеть острое ощущение загнанности в угол, забыть о том, что знакомое лицо, ранее столь приятно согревающее спокойствие, отныне ассоциируется с черной рельефной маской.
В сознании сплетаются и бьются друг о друга противоположные образы — Ён Иль, улыбчивый, веселый, понимающий, и Ин Хо, жадный, жесткий, властный, пресекающий любые личные границы. Все внутри ворочается и переставляется, мозг — понимает и принимает, глаза — не хотят верить. Между нейронами не соотносятся поступки Ин Хо и поведение Ён Иля, дисгармонируют и никак не могут улечься на дно окончательным пониманием и принятием.
— Почему же? — приподнимает бровь Ведущий. — Согласно нашей сделке, дорогой Ки Хун, — сладко напоминает мужчина, — я имею полное право делать так, как пожелаю. Хотя, — стреляя глазами в пленника, вкушая его немного оскорбленный вид, — я могу принять во внимание твое мнение в некоторых вопросах, — лукаво сообщает Фронтмен.
— И в каком таком случае я могу рассчитывать на это? — уточняет Ки Хун, сжимая руки на подлокотниках и задирая голову, чтобы смотреть прямо на врага.
— Например, если ты хорошо попросишь, — выделяет последнее слово Ин Хо, развязно мазнув взглядом по всему Ки Хуну.
У Сона от вполне красноречивого взгляда мурашки бегут по телу. Не нужно даже до конца оформить мысль и понять, как перед глазами пробегают воспоминания: вот он, на коленях, с заведенными назад руками и членом во рту. Эфемерно подташнивает и в дрожь бросает от одного лишь «Глотай». Колени съезжаются вместе, взгляд падает на область паха Ведущего, чтобы через мгновение вернуться к ровному лицу Ин Хо. Ки Хун передергивает плечами и сжимается в кресле, стараясь врасти в него. Ему что, теперь предлагают при каждом удобном случае лезть к Ин Хо в штаны?
— Впрочем, — начинает Хван, видя реакцию пленника, — сейчас не это важно. Ки Хун, я приглашаю тебя на ужин. Пойдем.
Галантно протянутая рука в перчатке удостаивается презренного взгляда. Несмотря на задержку и явное нежелание бывшего игрока, тот, несколько раз успев переметнуться от лица врага до руки, все же решает проявить своеволие:
— Я сам, — небрежно кидает мужчина, но руку отодвигает вполне аккуратно — кончиками пальцев, давя совсем несильно. Наблюдая за выражением лица Ин Хо.
Хван позволяет Ки Хуну небольшую вольность, лишь покорно отходя в сторону, давая пленнику самому пройти до двери, любуясь длинными ногами и легким звуком каблуков. Несомненно, контролировать Ки Хуна он желал, но вот полноценно взять под влияние, запугать так, чтобы тот и шагу боялся ступить без него, распрощался с будоражащей искрой бунта и сопротивления — ну уж нет, увольте, Ин Хо не настолько деспотичен, да и не покорную игрушку он хотел видеть рядом с собой.
Ему хватало контроля в жизни над играми и людскими жизнями, поэтому неповиновение, тайно желанное исключительно от Ки Хуна, приятно скользило между рук. Свое он полноценно возьмет в постели, и даже научит дорогого сердцу Сона наслаждаться тем, что будет происходить. Однако в самом начале необходимо соблюсти осторожность и не дать мужчине быть разбалованным вседозволенностью, которую Ин Хо внутренне позволял пленнику. Привязать всеми возможными методами, даже самыми грязными, бывшего игрока к себе. Возможно, можно было сделать все и по-другому, никогда не открывать собственного предательства и довольствоваться тем, что даровал Ён Илю Ки Хун, но зверь внутри бесился и не давал, рвался из пут, желая быть принятым, любимым всем темным естеством. Ин Хо не желал быть только «Ён Илем» для Ки Хуна. Он желал быть всем для него.
— Как скажешь, — соглашается Ведущий, также покидая библиотеку. Ки Хун стоит в коридоре, с ожиданием смотря на Фронтмена — скрестил руки на груди, едва сдерживая себя от того, чтобы отстукивать носком уходящие секунды. — Сюда, — легко направляет того Фронтмен, открывая дверь в небольшую столовую и пропуская мужчину вперед.
Бывший игрок не успевает сориентироваться, как Ин Хо уже отодвигает один из стульев, приглашающе смотря на пленника.
— Прошу, — лишь кивает тот.
Здраво рассудив, что двух подряд маленьких бунтов будет слишком, Ки Хун покорно садится на предложенное место, чувствуя себя не в своей тарелке: чужие явные знаки внимания принимать и наблюдать странно.
— С чего такая галантность? — не удерживается от вопроса мужчина, когда Ин Хо садится напротив. Стол небольшой, протяни руку — достанешь до собеседника, и пленник пока не понимает, рад ли этому факту.
— Всего лишь прихоть поухаживать за тобой, — жмет плечами Ин Хо. — Или тебе не нравится?
— Не то чтобы, — усмехается Ки Хун. — Просто странно с учетом того, что совсем недавно ты был не так уж галантен и ласков.
Нервный смешок выскальзывает из губ: яд хочет сорваться с губ, уколоть Ин Хо побольнее хотя бы словами, но заглушается все теми же моментами из воспоминаний. Сон сдерживает себя и иронию, чтобы не разозлить Фронтмена. Кто знает, может, он со злости прикажет Ки Хуну встать на колени и повторит урок унизительного повиновения? А ведь 456 встанет — помня о тех, за кого в ответе, чьи жизни у него в руках.
— А ты хочешь, чтобы я был таким всегда? — вместо очевидной злости спрашивает Ин Хо. Кладет локти на стол, подбородком упираясь на скрещенные пальцы. — Каким бы ты хотел меня видеть?
— Я бы хотел видеть тебя Ён Илем, — резко слетает с губ. Практически неконтролируемо. Ки Хун осознает всю дерзость слов только после ответа собеседника:
— Но я — не он.
Рычащие нотки в голосе заставляют Ки Хуна вздрогнуть. Он отрывает невидящий взгляд от накрытой крышками еды, чтобы взглянуть прямо в почерневшие омуты — там плещется неспокойный океан, внутрь тянут мутные черные воды. Ничто, кроме них и измененной интонации, не выдает злости в Ин Хо. Но этого хватает, чтобы ледяные мурашки прокатились по спине.
«Задел» — понимает мужчина. Прямо в сердце, минуя всякую броню.
Сон не находит, что ответить, и лишь поджимает губы, сбегая взглядом вниз, едва ли не отворачиваясь. Их общение теперь — минное поле. Одно неосторожное действие, слово, и подорвешься на чужой злости, размазанный силой эмоций. Ки Хун смутно понимает реакцию Ин Хо, осознает, почему того так разбивает о принадлежащее не ему имя. Но сам Сон изначально был знаком с Ён Илем, не Ин Хо, и потому ему трудно разбить оказавшуюся ложной личность, выбросить в мусор и познакомиться с основной — Хван Ин Хо, Ведущим этих игр. Невозможно так легко отпустить человека, забыть о проведенном времени. Возможно, он немного сентиментален, но пускай. Надежда, что где-то там внутри Фронтмена живет Ён Иль, все равно не отпускает.
Проходит с десяток секунд, прежде чем атмосфера немного сходит. Ин Хо напротив перестает сверлить взглядом и выдыхает немного шумно — возможно, если бы их не окружала тотальная тишина, то Сон ничего и не заметил бы. Ки Хун даже не шевелится, когда мужчина встает со своего места и направляется к нему. «Молодец, просто прекрасно!» — костерит себя же бывший игрок. «Ты разозлил его. Этого добивался, да? Лучше бы держал язык за зубами!». Однако Ведущий, вместо того, чтобы обратить свое внимание на собеседника, молча покидает комнату. Ветерок неприятно холодит щеки, и Ки Хун пораженно уставляется на открытую дверь. Нет, понять Ин Хо для него — задача непосильная.
Разрываясь между тем, чтобы последовать за Ведущим и остаться на месте, Ки Хун неожиданно начинает различать ненавязчивую и слабую джазовую мелодию. Она становится немного громче через несколько секунд, а после — в дверях вновь появляется невозмутимый Ин Хо, но теперь без серого макинтоша и в простой синей рубашке. Сон неотрывно следит за тем, как мужчина ловко поднимает крышки со своего и чужого блюда, оставляя те на кухонном гарнитуре. В нос ударяет приятный запах.
— Приятного аппетита, — коротко звучит от Ин Хо, когда тот садится.
Ки Хун всматривается в рассыпчатый рис, нарезанные кусочки мяса и яйцо, и понимает, что желудок переворачивается. Запах из приятного становится невыносимым, забивает рецепторы в носу, щекочет рвотный центр. Тошнота сводит корень языка и неприятно застилает мозги. Ки Хун сглатывает вязкую слюну, прикрывает глаза, избавляясь от картинки.
— Не буду, — затхло слетает с губ. Откидывается на стуле, даже отодвигается, стараясь смотреть на одну точку — в шов между темными плитками.
— Ешь, — емко приказывает Ин Хо с нажимом. Словно ребенку.
— Я. Не. Буду, — с расстановкой, презренно отодвигая от себя наполненную тарелку — та бьется краешком о наполненный водой бокал. Звучит даже слишком громко. Показушно.
— Ки Хун, — а вот эта интонация совсем не нравится бывшему игроку. — Не зли меня, — предупреждает Ведущий, щуря глаза. — Мне нужно, чтобы ты поел.
— Не могу, — мотает головой Сон. Поднимает жалостливые глаза на Ин Хо, встречая твердость и напряженность взгляда мягкой просьбой. — Меня тошнит.
В миг Фронтмен перестает казаться злым. До этого сдвинутые брови расслабляются, он наклоняет голову и всматривается в бледное лицо Ки Хуна. Возможно, так на него повлияла мольба, звучащая в последних двух словах, наиболее вероятно — сам вид Ки Хуна и едва ли не мокрые глаза.
— Ты сегодня что-то ел? Пил? — спокойно и ровно, даже участливо спрашивает Хван.
Сон опять отрицательно мотает головой: хочется съязвить, что кому, как не Ин Хо доподлинно известно, что прошлый 456 номер не ел с момента обеда в день их мятежа, но вовремя успевает сдержать себя. Ну не говорить же, что все, что попало в рот, вывернулось обратно еще несколько часов назад? Кататься на качелях злости-расположения Ин Хо желания не было, а, значит, нужно прикусить собственный язык. Оптимально — не откусить к чертям собачьим.
Вместо ответа слышится звук включаемого чайника. Погрузившись в свои мысли, Ки Хун не заметил, как Ин Хо уже во второй раз за вечер, не притронувшись к своей еде, встал из-за стола. Было непривычно наблюдать за тем, как мужчина открывает шкафы и достает сначала кружку, потом заварку, забирает из маленького холодильника лимончик и поворачивается вместе с ним в руках, уточняя:
— С сахаром, без?
— Две ложки, — скупо отвечает Ки Хун, и Ин Хо кивает, отворачиваясь.
В этих действиях сквозила забота, некая одомашненность. Будто бы они были сейчас у Ин Хо дома, и тот угощал друга чаем. В плавности движений, тлеющем беспокойстве и некой мягкости угадывался Ён Иль. Ки Хун не мог не думать о том, что куда пришить: искать Ён Иля в каждом движении Ин Хо или же каркасом основной личности задавить проявления знакомого номера 001. Тарелка с едой убирается из-под носа, накрывается крышкой и убирается в холодильник. За место той появляется кружка с горячим и ароматным чаем. На поверхности плавает долька лимона.
— Если не ешь, то хотя бы выпей чаю, — практически просит Ин Хо, не отходя от пленника и открыто смотря тому в лицо.
Ки Хун почти чувствует тепло от тела Ведущего — тот стоит вполоборота, опираясь одной рукой о спинку позади бывшего игрока. Во взгляде Фронтмена ни капли превосходства, только стелющаяся внимательность. Это практически приятно.
— Да, спасибо, — соглашается мужчина, протягивая руки к кружке. Вдыхает исходящий пар, греет ладони, аккуратно отпивает.
Горячая, сладкая, слегка кислая жидкость прокатывается по языку. Теплым согревающим потоком скользит по пищеводу, отдавая жаром в груди. Тошнота притупляется, и Ки Хун делает еще один глоток. Ин Хо над ним довольно кивает и возвращается на свое место. Ужин так и проходит: под отзвуки джаза, с ароматом чая и тихим позвякиванием столовых приборов.
***
Ин Хо заканчивает ужинать и расслабленно наливает себе полный стакан виски. Кружка Ки Хуна наполняется еще раз знакомым чаем. Сон позволяет себе добавить третью ложку сахара. Посуда медленно переносится Ведущим в раковину. Бывший игрок наблюдает за незатейливыми хлопотами Ин Хо и не может поверить, что Ведущий сам убирает со стола и заботится о нем. Они так и остаются на долгие минуты — в прерываемой зацикленным джазом атмосфере, сталкивающиеся и тут же отводящие друг от друга взгляды.
Сон не знает, о чем говорить и как говорить с таким Ин Хо: все собственные порывы открыться Ён Илю, легкость, которую он себе позволял, улетучились, заперлись в душе на тысячи замков. Возможно, перед ним сидел незнакомец, подносящий к тонким губам горячительный напиток с сочно стучащим о хрусталь кусочком льда в нем.
— Игроки сегодня ночью покинут остров, — прерывает тишину Фронтмен, задумчиво вглядываясь в блики янтарной жидкости. Украдкой смотрит на пленника, ловя реакцию.
— Как я могу быть уверен в том, что ты оставишь их в покое и действительно дашь начать все заново? — резонно замечает Ки Хун, ставя кружку на стол. Склоняет голову в бок, с решимостью смотря на мужчину. Он готов отвоевывать свое право на исполнение чужой части сделки, удостовериться в том, что Ин Хо хоть в чем-то не врал.
— Доверие — основа во всех отношениях, — пространно отвечает Ведущий. Смотрит цепко, так, словно готов к броску.
— Да, — соглашается Ки Хун. — Мое ты предал в тот момент, когда убил Ён Иля.
При отзвуках ненавистного имени Ин Хо вздрагивает: лед бьется о хрусталь в руках. Ведущий усмехается, отпивая маленький глоток. Не дает эмоциям взять верх. Душит внутри себя ревность к собственному амплуа.
— Нельзя убить то, что не жило, — замечает Ин Хо. — Драгоценный Ён Иль, что знаком тебе, — моя лучшая часть. Лучшая, но не основная.
Бывший игрок поджимает губы, силясь распознать чувства, загнанные в форму слов. Ин Хо мастерски скрывает истинность звуков, поглощает интонацию и выдает только то, что необходимо — там поднадави, растяни губы в улыбку. Можно ли считать, что теперь Ведущий говорит без утайки, можно ли верить словам? Маски все-таки сброшены, играть им более незачем. Хотя, врастая в Ин Хо, соприкасаясь с ним, Ки Хун ощущает, что его вновь затягивают в игру, но более тонкую: здесь нельзя умереть, можно только быть поглощенным, игра эта элегантна и танцует между слов и поступков, отражается во всплесках эмоций.
— И все же, — настаивает Ки Хун. — Я хочу быть уверен в их безопасности.
— Как пожелаешь, — соглашается Ин Хо, плавно ведя рукой со стаканом. — Я покажу тебе их по камерам в городе. Увидишь, как те возвращаются к семьям с желанными деньгами.
— Да, был бы признателен, — отвечает Сон. Скрещивает руки на груди, замолкая. Не понимая, о чем еще возможно говорить.
— Значит, тебе даже не интересно, кто отправится домой, а кто — останется играть? — интересуется Ин Хо. — Не желаешь узнать, для кого была твоя жертва?
Бывший игрок хмурится и стреляет глазами в Ведущего. Его расслабленная поза, аура спокойствия и победы — это бесит. Раздражает. Потому что именно Ки Хуна загнали, потому что именно Фронтмен пошел на сделку, странную и непонятную. Он дразнит его, раздвигая и сдвигая рамки дозволенного.
— Будто бы ты скажешь, — скептически фыркает Сон.
— Отчего же? — удивляется Ин Хо. — Но в любом случае тебе же интересны только определенные люди, да?
— Меня интересуют все, — с нажимом уверяет мужчина.
Ин Хо вновь отпивает из стакана, ставит тот на стол со звоном и придвигается ближе, опираясь на поверхность локтями. Смотрит испытывающе.
— В таком случае обрадую тебя, дорогой Ки Хун. Никто из «крестиков» не поменял выбора. Отнюдь, — замечает он, — несколько кружочков перебежали из синего лагеря.
В мыслях Ки Хуна — шторм, падение и возведение новой империи. Внутренне ощущается как порвавшийся канат напряжения, замененный стальным тросом спокойствия. Тянущая боль в мышцах исчезает, заменяется холодом опустошения, и он выдыхает.
— Думаю, теперь нам пора ложиться спать. Завтра должен быть не менее выматывающий день, — вставая из-за стола, сообщает Ин Хо. Поправляет манжеты на рубашке, допивает одним большим глотком виски и отправляет бокал в раковину.
— Да, кстати, — вспоминает Ки Хун, не торопясь вставать. Если честно, он даже как-то пригрелся к мягкой сидушке, а общая усталость наконец совсем разморила после новости о спасении всех «крестиков». — Где я буду спать?
Ин Хо поворачивается к Ки Хуну. Опирается поясницей о бортик кухонного гарнитура, продолжает смотреть-смотреть-смотреть.
— Ты видел какую-то другую кровать, кроме моей собственной, пока исследовал апартаменты?
— Нет, — тянет Ки Хун, подозрительно вглядываясь в слишком довольное выражение лица Ин Хо. Словно бы тот что-то предвкушал. — Что, предлагаешь спать подобно собаке на полу? — приподнимает бровь Сон. — Охранять твой сон?
— Нет, что ты, — качает головой Ин Хо. Скрещивает руки на груди, зеркаля позу пленника. — Моя кровать достаточно большая, чтобы вместить двоих.
Слова доходят до разморенного мозга со скоростью улитки. Сначала Ки Хун вспоминает саму кровать, кажущуюся невероятно удобной и большой, с множеством подушек, и отмечает про себя, что Ведущий прав. Дальше следует мысль о том, что спать не на полу — уже хорошая новость. И только всмотревшись в изгиб тонких губ и тень, упавшую на лицо Фронтмена, все смыслы улетают в горизонтальную плоскость. Ки Хун вздрагивает от пробирающего взгляда Ведущего, это кажется захлопнувшейся под конец дня ловушкой. Так, оставленный на потом сладкий десерт, обещание нечто большего.
В голове рисуются сцены, где сильные руки Ин Хо прижимают к себе, кожа прикасается к коже, жаркое дыхание опаляет шею и стоны судорожно заглатываются во рту. Запах забивается в ноздри, челюсть сводит судорогой. Внимание вновь слетает к паху Ведущего, очерчивает ширинку, поднимается обратно к лицу. Слюна кажется вязкой.
Нельзя было расслабляться.
— Нет, — выдыхает Ки Хун. — Нет, нет, нет, — судорожно поднимаясь на ноги, отходя от стола и мотая головой. Ножки стула противно скрипят, сзади — лишь стена. — Я не лягу с тобой в одну постель!
Ин Хо просто пожимает плечами на столь бурную реакцию.
— Что, предпочтешь спать на коврике? — практически насмешливо. Но, скорее, больше забавляясь.
— Да хоть так! — вскрикивает Ки Хун.
— Жаль, что выбора у тебя нет, — спокойно заключает Ин Хо.
— В каком еще таком смысле? — оскорбленно-гневно вопрошает бывший игрок. Руки, если честно, потряхивает, и сохранить голос четким и ровным стоит усилий.
— Это мой приказ, Ки Хун, — глубоко, смотря прямо в глаза. Напоминая о том, что заключено между ними. — Ты будешь спать со мной. В одной постели.
Бывший игрок — выброшенная на берег рыба, задыхающаяся и бешено бьющая плавниками. Ее судьба уже решена, но та продолжает противиться и сопротивляться. Глядит в сторону моря огромными высыхающими глазами задыхаясь.
— Ты — гребаный извращенец! Нравится, когда я унижаюсь перед тобой? Нравится быть главным и раскидываться приказами? — яд срывается с губ, Ки Хун атакует словами, не имея возможности ответить силой. Последние безнадежные трепыхания, вздохи перед тем, как вздернут на виселице.
— Опять же, не стал бы разбрасываться подобными словами в сторону того, кто может разрушить всю твою жизнь, — напоминает Ин Хо. — В данный момент тебя спасает только собственное состояние и мое понимание, что смирение приходит со временем. К тому же, — мужчина отталкивается от гарнитура, медленно идет по направлению к Ки Хуну. Тот смотрит за Ведущим с цепким напряжением, готовится рваться и бежать. Иррациональный страх сковывает мышцы и голосовые связки. — Я был бы извращенцем, если бы пустил тебя по кругу. Наблюдал бы за тем, как ты рушишься внутри и снаружи.
Чужая рука прикасается к щеке, оглаживает почти любовно, кладя подушечку пальца на синяк на губе. Ки Хун вздрагивает от прикосновения, от взгляда Ин Хо, от смысла слов — и непонятно, что сильнее влияет. Наверное, все-таки слова.
— Если бы я действительно хотел унизить тебя, то вправду кинул в тюрьму или заставил таскаться за собой собакой, — ласковые движения контрастируют, Ки Хуна бьет дрожь, и Фронтмен ощущает ее, понимая влияние, оказываемое на бывшего игрока. — Вручил бы в руки автомат и подписал на роль «треугольника». У тебя бы не было одежды, — аккуратно спускаясь на шею и поддевая рубашку, — ты бы не сидел со мной за одним столом. Я бы не пустил тебя к себе в дом. Ты бы стал развлечением в руках випов, желающих твоей крови. Окунул бы в такую грязь, что и после смерти не отмыться. Я бы обрек тебя на вечные страдания и культ вины. Вот, что было бы, если бы я хотел унизить тебя.
Бывший игрок ощущает слабость: ноги почти не держат. От мрачного обещания, скрытого в словах, голову ведет. Ведущему действительно не стоило ничего сделать так, как он говорил. Но вместо этого он сейчас стоит рядом, после ужина, после проявленной заботы, в своих апартаментах, и сносит явную дерзость от пленника. Сон отступает назад, прижимаясь к стене, и даже мнимое ощущение власти, оказываемое ростом, меркнет от силы, исходящей от Ин Хо. Сильная рука мягко сжимает шею, отсчитывает кончиками пальцев пульс на сонной артерии, нежно накрывает кадык. Слова мажут прямо в сердце, в больной мозг ржавыми спицами.
— Если бы единственное, что мне нужно было от тебя — это подчинение, то у тебя не было выбора. Я бы лишил тебя всякой воли, сломал и перемолол, кинул бы в систему, в самый низ. Тебя бы ломали насилием и жестокостью до тех пор, пока ты бы не потерял свое «Я». Вместо твоего имени ты бы запомнил только номер, присвоенный автоматически, и не помнил прошлого. Вот, что было бы, если бы я был тем, кого ты рисуешь у себя в голове. Поэтому, Ки Хун, — смотря прямо в глаза, наслаждаясь напряжением и чувством страха от бывшего игрока, — не стоит делать из меня монстра. Я злодей, да. Я таким не родился, но меня создали обстоятельства и люди. Не самый хороший на свете человек. Но если ты пожелаешь — я стану монстром, тем, кого ты хочешь видеть во мне. Однако обещаю, — жарким шепотом, сдавленной в руке шеей, заверенным договором, — тебе не понравится исход.
Ки Хун не выдерживает: дыхание замирает на уровне с душой, проваливается в бездну чужих зрачков. Когда рука отпускает, он обессиленно съезжает по стене, не отрывая взгляда от Дьявола перед ним. Его запах окружает, захлопывает клетку, заносит в водоворот имени самого себя. Сон чувствует, как путы оплетают конечности, съеживаются на коже пленкой и смыкают створки сознания. Его внутренности вытащили, вывернули, перекроили по настроению и любовно вернули обратно. Впору пролить слезы, но все еще гуляющему в нарисованных несбыточных картинах сознанию не до этого — где-то на задворках ощущается в руках тяжесть автомата, липкое внимание других людей. Четкое осознание того, что есть, куда падать дальше, удерживает от отчаянного шага.
Эй, Ки Хун. Все могло быть и хуже.
Ин Хо опускается на корточки, приглаживает торчащие волосы, гладит щеки мужчины. Ки Хун приваливается к подставленной ладони головой, ощущая неожиданную опору в легком контакте. Ин Хо — яд, отравляющий вены, захватывающий сознание. У него внешность бога и взгляд демона, запах спокойствия и до отвращения глубокий голос.
— Пойдем, Ки Хун. Мне еще нужно поменять тебе повязку.
Ин Хо тянет того за плечо, помогая встать, и не отпускает из плена рук — ведет аккуратно притихшего бывшего игрока, размазанного пониманием реальности, и сажает на мягкую кровать. Хмыкает на явную покорность и уходит в ванну.
Матрас пружинит под весом, и Ки Хун сдерживает порыв откинуться на спину, растянуться на покрывале, закрывая глаза. Спасительный сон — как стена разграничения между днями, возможность передохнуть и дать нейронам пережить произошедшее. Он всегда спасал от одиноко наполненных дней, от истерик и паники. Слишком много для одного дня, прерываемого короткими и беспокойными часами напряженного неведения. Ки Хун даже прикрывает глаза, выдыхает, старается абстрагироваться. Небольшое умиротворение прерывают прикосновения к груди: ловкие пальцы вытаскивают пуговки, раскрывая рубашку. Ки Хун просто наблюдает за тем, как Ин Хо сосредоточенно раздевает его, помогает вытащить руку из рукава и осматривает туго наложенную повязку. Бинты перекидываются через грудную клетку, фиксируют плечевой сустав и закрывают рану. Принесенные ножницы легко поддевают слои, перерезают с хрустом. Сон шипит, когда приходится, поливая бинты хлоргексидином, отлеплять повязку от раны.
— Все не так плохо, — заключает Ин Хо, придирчиво осматривая рану. Убирает в сторону ножницы и отходит к тумбочке. — Иди помойся. Старайся не задевать рану. Придешь — перебинтую.
— А одежда?.. — только хочет спросить Ки Хун, в общем-то не против принять хотя бы расслабляющий душ.
— Все лежит в ванной. Грязную одежду оставь там. Я уберу потом.
— Хорошо, — соглашается мужчина, уходя в ванну и, не удержавшись, оглядывается на Ин Хо: тот режет бинт и достает несколько тюбиков из ящиков. Ки Хун точно знает — еще днем в ящиках ничего не было.
Сложенная в стопочку спальная одежда и вправду лежит на широкой части раковины. Сон придирчиво осматривает простую хлопковую рубашку и штаны светло-бежевого, практически кремового цвета, и такого же цвета боксеры. Остается доволен, поворачивается, чтобы легко щелкнуть замком на двери — на самом деле, бесполезное действие, но ему так гораздо спокойнее. Даже если это всего лишь иллюзия некого личного пространства.
Ки Хун мстительно устраивает себе контрастный душ: сначала выкручивает горячую, смывая пот и сегодняшний день, трет новой мочалкой кожу до покраснения, жесткой стороной ведет по нежным местам на ребрах и бедрах. Это — отражение собственной слабости, наказание и прощение. От геля для душа несет хвоей, пряной и знакомой, ненавистной сейчас — шишки бьют по голове ледяными струями, ветки колят легкие и плоть, царапают до крови. Он мысленно готовится к еще одному акту четвертования собственной гордости, стучит зубами, стараясь не представлять руки Ин Хо в волосах и на лице — выходит из рук вон плохо. Ждущая их кровать кажется алтарем и плахой, сердце загоняется в ритме.
Кажется, Сон задерживается в ванной — в дверь прилетают три коротких стука, вырывающих мужчину из мыслей.
— Сейчас! — коротко кидает Ки Хун. Переключает воду с холодной до теплой, дает сосудам раскрыться под кожей, расслабить напряженные мышцы. Отсчитывает десять долгих секунд и тянется за полотенцем.
Одежда мягко обхватывает тело, и пленник с сомнением смотрит на туфли на каблуке: никакую другую обувь ему не предоставили, однако лезть в те чистыми ногами не то чтобы правильно. Ки Хун хочет натянуть носки, но запах не слишком прекрасный от ткани. Приходится выйти просто так, босиком.
— Все хорошо? — уточняет Ин Хо, окидывая бывшего игрока внимательным взглядом.
— Да, нормально, — отмахивается Ки Хун.
— Тогда садись, — кивает на кровать мужчина. — И сними рубашку.
Сон делает так, как сказано, и дает Ведущему обработать рану, наложить мазь и вновь намотать несколько туров вокруг плеча. Ин Хо убирает все принадлежности в первый же ящик.
— Не боишься, что убью тебя во сне? — интересуется бывший игрок, провожая взглядом ножницы. Переводит заинтересованный в ответе взгляд на Хвана.
— Тогда считай, что все твои друзья так же мертвы, — легко отвечает Фронтмен. — Ки Хун, ты не настолько глуп, чтобы лишиться единственного рычага, который может действительно изменить игры. Да и не тот ты человек, который сможет зарезать кого-то во сне, — мягко улыбается Ин Хо, прекрасно успев изучить объект обожания.
Ки Хун хмурится, понимая, что Ведущий чертовски прав: смысла убивать Ин Хо у бывшего 456 номера не то, что нет — он улетает далеко вниз со знаком минус. Поэтому отвечать нечего, и Ки Хун просто наблюдает за тем, как Хван достает из шкафа свою одежду и скрывается в ванной. Не закрывая дверь.
Ки Хун уверен в том, что Ин Хо делает это специально. Немое приглашение, испытание на доверие и глупость пленника. Сон фыркает, едва не закатывая глаза. Молча залезает под одеяло, отодвигается на противоположный угол кровати, сует руки под прохладную сторону подушки. Ждет прихода Ин Хо.
Глаза закрыть никак не получается, поэтому приходиться упереться взглядом в темные квадратики, заменяющие стены в апартаментах. Внутренне Ки Хун радуется, что не приходится занимать сторону ближе к зеркальной стене и входу. Все-таки было бы немного странно глупо таращиться на собственное осунувшееся лицо. Проходит не больше пяти минут, как дверь в ванну открывается, выпуская запах хвои: Сон не поворачивается, предпочитая прикрыть глаза и напрячься. Но Ин Хо только выходит из спальни в коридор буквально на минуту, а потом возвращается, выключая свет.
Пропажа источника света — как сигнал. Ки Хун напрягается на своем месте, едва поджимает под себя ноги, готовясь к ощущению рук на теле. Но вместо жаркого дыхания чувствуется только то, как матрас прогибается с другой стороны, и одеяло немного тянет в сторону. И больше ничего. Это даже еще более подозрительно.
— Спокойной ночи, — глухо звучит со стороны.
Беспокойство не дает сомкнуть глаз, и Сон чисто из принципа не отвечает. Пускай подавится своими пожеланиями. В голове он отсчитывает секунды, равные двум ударам сердца. Складывает в минуты, поражаясь, когда те превышают цифру десять. Становится чуточку лучше — если к нему не пристали сразу же, то можно думать, что не будут и вовсе трогать, да? Поэтому Ки Хун ерзает, устраиваясь поудобнее. Усталость опускается на голову и глаза мягким одеялом, утягивая в сон. Ки Хун не противится, падая в мягкие объятия небытия.
***
Крики сотрясают барабанные перепонки, Ки Хун жмурится, закрывая уши ладонями. Сжимается в одну маленькую точку, скрывается от знакомых мертвых лиц, не хочет принимать обвинительные слова, сказанные до боли дорогими голосами:
— Это все из-за тебя! Если бы я тогда выиграла, то смогла бы помочь брату и зажить нормально! — кричит в левое ухо Сэ Бёк, тыча пальцем в висок.
— Твоя мать все равно умерла, так какого черта ты дал мне умереть, а? Моя мать осталась там совсем одна, ты просто скинул на нее ребенка и пропал! Думаешь, деньги смогут искупить вину? — шепчет в правое Сан Ву, обдавая ледяным мертвым дыханием.
Мурашки бегут по позвоночнику, селятся в затылке, обвивая голову венцом. Ки Хун сжимается сильнее, мотает головой, глотая слезы.
— Папа, ты бросил меня! Бросил! — звучит обиженный голосок дочки. — Променял на свои деньги. Бабушка умерла из-за тебя!
— Если бы ты устроился на нормальную работу, начал зарабатывать, то ничего бы не было! — причитает бывшая жена. — Наша дочь стыдится собственного отца, где это видано? Тебе самому не стыдно?
Вдалеке раздаются пулеметные очереди, и Сон дергается, заваливается на бок, зарывается пальцами в волосы. Перед глазами стоит могила матери и цветет алыми цветами кровь на кафельной плитке.
— Нет, нет, нет! Я не хотел! Простите меня! — шепчет-кричит, ощущая, как душа стонет. Эти голоса — его потерянные люди, эти голоса — его собственный голос, зарытый глубоко внутри.
— Ки Хун! — звучит сквозь вату. — Ки Хун, проснись!
Тормошат за плечи, пытаются оторвать руки от головы. Гладят по мокрым щекам.
— Простите меня… Это я должен был тогда умереть. Простите!
— Эй, эй, Ки Хун, — вновь трясут, тянут за кожу щек. — Проснись, это кошмар, слышишь меня? Кошмар. Слушай мой голос.
Старые фразы давно мертвых друзей зацикленно курсируют по черепной коробке: грудь спирает от рыданий, вспоминается мокрый ледяной дождь и ощущение беспомощности, неизбежности. Ему кажется, что он остался все там же — крича и рыдая от потери последнего близкого в аду, вмазанный в песок и лишенный всяких сил.
— Ён Иль? — узнает новый голос мужчина, удивленно застывая. Глубокий тембр и неожиданно горячие руки, прижимающие ближе, разрывают оковы сна.
— Да, да, Ки Хун, — торопливо звучит сбоку. — Все хорошо. Это просто кошмар.
Бывший игрок цепляется за голос, как за спасительную ниточку. Подтягивается на той, держит не отпуская. Собственные руки наконец перестают рвать волосы, тянутся к другому телу. Пальцы вцепляются в мягкую кофту, и его самого притягивают ближе, так, что лицо оказывается прямо около ворота.
— Тш, тш, — успокаивающе шепчет Ин Хо, кладя руки Ки Хуну на спину. Гладит, проводя от шеи до поясницы, массирует одной рукой затылок, удерживая мужчину. Давит ревность к своему альтер-эго. — Я тут, рядом. Никого больше нет. Мы одни.
Ки Хун не отвечает — рыдает почти навзрыд, вдыхает успевший стать родным аромат, утыкается лбом в ворот и дает слезам впитаться в ткань. Обвивает руками за талию, переплетает ноги, спасаясь от кошмара в ощущениях теплого и родного тела рядом. Через рыдания не различить слов, но это неважно. Вжимается настолько сильно, насколько возможно, слушая тихую речь друга. Находя что-то новое, то, что не осуждает, а дает покой.
— Вот так, спокойно. Все хорошо. Я рядом.
Слова переставляются между собой, зацикливаются, повторяются. Сейчас важна не их красота или неповторимость, нет, главное — их наличие и спокойная, умиротворяющая интонация. Чужое прерывистое дыхание влажным паром покрывает шею, а собственный запах — его запах — на любимом теле приятно согревает. Достаточно, чтобы простить сказанное в забытьи другое имя. Ки Хун медленно успокаивается, засыпает, убаюканный голосом и руками, засыпает со слезами на глазах. Ин Хо практически полностью доволен, удобнее обхватывая чужое тело: вклинивается бедром между сомкнутых ног, кладет подбородок на макушку, застывая рукой на пояснице.
Неожиданный кошмар Ки Хуна позволил безнаказанно обнять, привлечь жаждущее тело к себе — именно этого не хватало для полного удовлетворения от дня, наполненного делами. Возможно, было бы даже прекрасно, если бы Сон не мог избавиться от кошмаров еще долгое время, и Ин Хо смог приучить объект внимания к собственным рукам, в которых можно найти утешение и силу. Столь слабый, открытый, ранимый Ки Хун ему нравился — и нравился не тем, какой он, а тем, что искал его и нашел, успокоился и заснул, оставляя открытое брюхо доверия под чужой присмотр.
Ох, как сладко отвечать на мольбы Ки Хуна, ощущать, как в нем отчаянно нуждались до дрожи и паники. Подобно наркотику разливалось удовлетворение, темное наслаждение. Прекрасно осознавать собственную значимость, безусловную нужду и власть над объектом любви.
Ин Хо довольно улыбается, аккуратно приподнимая ночную рубашку пленника и всей ладонью прижимаясь к разгоряченной коже поясницы. Ведет ступней по икре, задирая штанину. Вдыхает запах, оставшийся на коротких волосах.
Да, вот так засыпать очень даже устраивало Ведущего.
***
Сон отпускал нехотя: приятная теплота обволакивала, мягкая подушка под щекой казалась слишком соблазнительной и удобной. Удивительно, но едва заметный теплый свет не доставлял дискомфорта, заменяя собой ощущение раннего утра. Ки Хун придвинулся спиной ближе к тёплому телу, рука на животе мягко провела по складкам на рубашке. Просыпаться не хотелось. Ощущение спокойствия, равномерного утра и теплого дыхания в макушку приятно расслабляло. Казалось, он вернулся далеко-далеко в прошлое, в моменты, когда просыпаться не приходилось одному. Однако кое-что все-таки беспокоило — передвинув ногами, желая найти кусочек кровати попрохладнее, мужчина почувствовал, как кое-что, что давно уже не было гостем по утрам, стесняло движения томительным напряжением.
Полное осознание пришло довольно быстро вместе со страдальческим стоном — вот чего-чего, а утреннего стояка от себя Ки Хун не ожидал. Сонные, немного опухшие глаза разлепились, упираясь в знакомые черные квадратики. В их темных отражающихся гранях слабо угадывался силуэт бывшего игрока. Пришлось пару раз моргнуть, чтобы соотнести все факты.
Ах, да, точно.
Руки, что обнимают со спины, кровать, на которой он лежит, и комната, где он находится… Принадлежат Ин Хо. Вмиг становится душно и пакостно. Ки Хун морщится, передергивает плечами. Пытается аккуратно выползти из объятий, но ему не дают:
— Куда-то торопишься? — еще сонным, слишком низким голосом спрашивает Ведущий, с силой притягивая пленника ближе. Чужая ладонь давит на низ живота, двигает поясницу, вторая — выныривает из-под подушки, перекрывает предплечьем размах грудной клетки, цепляется за плечо. Слова выдыхаются в ушную раковину и, черт возьми, Сон уверен, что Фронтмен прекрасно знает, какое влияние глубокий тембр оказывает на людей — мурашки катятся с затылка по спине, кружат у ребер, оседают в паху.
— Нет, — скрежещет из сомкнутых губ. План по быстрому и незаметному побегу в ванну проваливается в самом начале.
Более компрометирующего положения и не придумаешь в принципе. Мужчина двигает бедрами, стараясь скрыть невесть откуда взявшееся возбуждение. Реакция организма — предательство в чистом виде.
— Нужна помощь? — уточняет Ин Хо, ловко забираясь под рубашку. Прохладная кожа встречает нежную, Ведущий ведет кончиками пальцев около пупка, оглаживает пресс. Незатейливые движения, наполненные легкостью и ненавязчивостью, отдаются приятной дрожью.
— Нет, — тем же тоном уверяет Ки Хун, ловя руку Ведущего за запястье: пытается вытащить из-под задравшейся ткани, но встречает сопротивление. Мышцы Фронтмена — камень, он сам — недвижимая статуя, такая, что не сместить и не избавиться.
— Я настаиваю, — шепчет около мочки Ин Хо, предостерегающе сжимая чужое перебинтованное плечо.
Ки Хун перестает с силой обхватывать запястье, расслабляет пальцы, позволяя чужой ладони скользнуть ниже, под резинку боксеров. Из носа вырывается сдерживаемое дыхание, пальцы Ин Хо ощущаются слишком хорошо, когда проводят по эрегированному члену. Пленник шипит, утыкается носом в подушку, сжимает простынь рядом.
Блять.
Одеяло откидывается в сторону, лишая теплоты, и Ки Хун ежится, когда штаны с боксерами ловким движением спускают вниз. Ткань перестает давить на плоть, по коже бегут мурашки и расслабление: Сон выдыхает в подушку, стараясь вообще не издавать звуков. Тело позади напрягается, Ин Хо ведет носом по шее пленника, вдыхает запах и обхватывает член, проводя несколько неспешных фрикций. Раскрывает крайнюю плоть, мажет слегка по чувствительной головке, размазывая предъэякулят — Ки Хуна едва не подбрасывает на кровати, таз инстинктивно ведет назад, где он натыкается на еще одну эрекцию — скрытую штанами, но вполне явную.
— Не сдерживайся, — просит Ин Хо, ласково проводя по уздечке, трет вход в уретру. Рука Ки Хуна вцепляется в запястье Ведущего, тянет ниже от избытка ощущений. Мужчина закусывает губы, сжимая глаза.
Черт, это совсем не похоже на собственную мастурбацию — слишком сильно, слишком чувствительно. Ощущение, что до этого Ки Хун вообще не удовлетворял себя. Он словно ослеплен солнцем, впервые в жизни сняв солнцезащитные очки. Нервы ласкает ощущение чужого человека рядом, того, что и с кем он делает.
— Ки Хун, расслабься. Я не сделаю ничего такого ужасного, — покусывая мочку, с улыбкой проговаривает Ин Хо. Сразу же за этими словами следует насмешливое дыхание прямо в ухо — Сон ведет плечами, стараясь уйти от ощущений.
— Не, не дыши мне в ухо! — отчаянно просит мужчина. Действия Ин Хо, точные, развязные, вседозволенные, лишь делают хуже: хочется сильнее толкнуться в чужую руку, откинуться головой на плечо, выдохнуть и не думать.
— А то что? — со смехом спрашивает Ведущий. И маленькие смешки, едва слышимые, глубокие и темные, проникают прямо в мозг, согревают грудь. Ин Хо самого слишком много.
Фронтмен приподнимается, хватает Ки Хуна за волосы, тянет, открывая себе доступ к шее. Аккуратные укусы, сменяемые засосами, легко расцветают на коже от подбородка к плечу. Бывший игрок мычит и шипит, когда Ин Хо намеренно сильно растирает головку, останавливается во фрикциях, чтобы поиздеваться.
— Нравится, м? — спрашивает заговорщески Ведущий, наблюдая, как лицо пленника искажается в нетерпении. — То, как я тебе мастурбирую с утра. Ночью ты сам пришел в мои объятия, чтобы я спас тебя от кошмара, помнишь? — чуть сильнее потянув за волосы, чтобы легко оставить поцелуй на скуле. — А уже через несколько часов я удовлетворяю тебя.
— П-помолчи! — выдавливает из себя Ки Хун, толкаясь в руку Ин Хо.
— Какой нетерпеливый, — усмехается Ведущий. Сжимает в кольцо пальцы у основания члена практически до боли. Ки Хун едва слышимо стонет с приоткрытым ртом — этот звук молнией пролетает в сознании, опускается вниз, к паху, заставляя член Ин Хо дернуться. Но нет, еще рано — кто терпелив в начале, тот получит гораздо больше в конце. — Попроси, Ки Хун. Давай же.
Бывший игрок сжимает зубы, старается уйти бедрами от неприятного ощущения, но его не пускают, удерживая на месте и покусывая кожу на челюсти. Хочется послать все к чертям и самому закончить — оторвать от себя чужие руки, сжать член пальцами и сделать окончательные фрикции, освобождая себя от жара, застилающего все сознание.
— Нет-нет, — цокает Ин Хо, когда Ки Хун тянется собственной ладонью до эрекции — перехватывает ее, сжимает запястье. — Никакого самоуправства. Иначе вообще не получишь разрядки, понял меня?
— Интересно, каким таким образом ты собираешься контролировать меня в этом? — язвительно, не имея власти над интонацией, огрызается Ки Хун.
— Слышал о поясах верности, дорогой мой? — сладко тянет Ин Хо, чувствуя, как пленник застывает под руками.
— Ты этого не сделаешь, — в неверии шепчет мужчина. Поворачивает голову, чтобы взглянуть в абсолютно серьезно настроенное лицо Фронтмена.
— Уверен? — спрашивает Ин Хо, приподнимая бровь.
Холод страха ворочается в желудке — Ки Хун падает головой обратно на подушку, не в силах выстоять против бездны, разворачивающейся в глазах Ведущего. Ки Хун уверен, что Хван не блефует и действительно имеет возможность нацепить на него столь унизительную часть одежды. Как это вообще правильно воспринимать? Член требует разрядки сейчас же и немедленно — уже практически больно, и возможности самому довести дело до конца не предоставляется. Прерогатива унизиться контролем не прельщает. Между большим и меньшим злом Ки Хун выбирает последнее:
— Пожалуйста, — выплевывает он, дергая схваченной в стальную хватку рукой.
— Пожалуйста — что? Попроси нормально, Ки Хун.
— Пожалуйста, — с нажимом повторяет пленник, предавая самого себя. Стыд окрашивает щеки, жаром съедает уши. — Помоги мне кончить.
— А имя? — не унимается Ведущий. Наслаждается маленьким триумфом, опускаясь и вновь одаривая объект обожания небольшими поцелуями.
— Ин Хо, — обреченно изрекает Сон.
Ведущий довольно прикусывает кожу на шее, отпускает ослабшую руку пленника и возвращает на эрекцию — движения уверенные, сильные, размашистые. Вновь тянет за волосы, практически разворачивая Ки Хуна, и накрывает плотно сжатые губы. Бывший игрок стонет в открытый рот, встречает влажный язык на губах и зубах недовольством, но не отворачивается, больше поглощенный тем, как постепенно напрягается живот и голову туманит ожидание оргазма. Ин Хо же свободно проникает в рот пленника, проводит по деснам и напряженному языку, прикусывает губы и аккуратно проводит по еще не до конца зажившей ранке.
Оргазм волной накрывает сознание и тело — Ки Хун напрягается, давится стоном, сжимает с силой простыню и пачкает спермой приоткрытый живот и руку Ведущего, делающего последние, самые сладкие, движения. Усталость тут же мягко холодит легкие, в голове — блаженная пустота, а губы горят вместе с шеей. Вновь отчетливо ощущается чужая эрекция, упирающаяся в поясницу. Внутри ленью сокрушается понимание, что Ин Хо потребует ответную услугу от Ки Хуна. И не то чтобы он отделается простой дрочкой.
Все еще подернутые дымкой глаза наблюдают за тем, как Ведущий легко слизывает сперму с руки, не отрывая взгляда от удивленного лица Ки Хуна. Мужчина моргает несколько раз, не веря, и завороженно провожает движения влажного языка.
— Мне?.. — начинает Ки Хун, недвусмысленно двигая бедром и задевая возбужденную плоть.
Ин Хо прикрывает блаженно глаза и выдыхает, но качает головой:
— Нет, не сегодня, — коротко звучит от него. Ведущий отодвигается от него, бросает на согретой кровати и встает. — Я в душ. Салфетки в ящике.
Ки Хуну не нужно быть гадалкой, чтобы понять, почему Ин Хо направляется в ванну. Единственное, что ему непонятно — почему Ведущий так поступает и как ему хотя бы примерно понимать, что ждать дальше.
***
Чувство использованности не покидает Ки Хуна и во время завтрака. Хотя, чисто технически, все было как раз наоборот. Слава всем известным богам, что Ин Хо не стал ничего говорить и как-то пояснять собственную позицию, только пригласив Ки Хуна на завтрак, прошедший в молчании и со вполне знакомым звучанием джаза. Впрочем, он благодарен и собственному организму за то, что получилось съесть все, что им накрыли, как он полагал, кружки — и кашу с фруктами, и яйцо, и чай. Легкий, но питательный завтрак. Пожалуй, ничего, кроме утреннего «инцидента», не выдавало напряжения между ними — Ин Хо спокойно выполнял рутину, Ки Хун — обдумывал собственное положение и произошедшее.
Но все хрупкое спокойствие упало вниз острым разбитым стеклом, когда в руках Ин Хо появились шприц и жгут.
______________________________________
6794, слов