|' Часть 3, '|
Но что, если тяга делать зло
Станет чуть сильней, чем я?
Это мне не повезло
Не устоять
Что, если жажда делать зло
Стала чуть сильней, чем я?
Если в руки взял ружье
Значит будь готов стрелять
Чо Хён Джу прощалась с жизнью. Стоя у стены на коленях, с закинутыми за голову руками и направленным в лоб дулом автомата. Она прикрывала глаза, проматывала в голове всю свою жизнь и никого, в принципе, не винила. Возможно, в ее нахождении тут виноваты люди, что отвергли ее истинную природу. Возможно — она сама. Но вдаваться в патетику в последние минуты жизни не очень-то хотелось — нагоняла она какое-то экзистенциальное отчаяние. Единственное, за что номер 120 ощущала вину — это смерть драгоценной и милой Ён Ми. Ее потеря, полные страха и обреченности глаза отпечатались слишком глубоко внутри. В голове стояли крики о том, что 095 хотела домой, а грудь обжигал неверный выбор в пользу кружка. Если бы только она знала, чем все кончится, то без раздумий с самого начала голосовала за прекращение игр. Плевать на переход и деньги, видеть дорогих людей рядом и живыми гораздо ценнее бумаги, что могла решить все проблемы и прибавить столько же.
Рядом с ней же на коленях трясся 388 номер — Хён Джу не надо было ничего объяснять, она прекрасно распознала ПТСР, зажимающее волю человека в тиски страха. Загнанный взгляд, дикий животный страх и слабость. Нельзя было винить Дэ Хо. Вместо этого 120 костерила себя в безответственности и том, что не заметила проявления раньше. Ведь уже сталкивалась с этим, видела и чувствовала! Если бы они с самого начала обыскали солдат и нашли запасные магазины… Возможно, они бы успели. Сумели бы выбраться.
Но сейчас уже ничего не поделаешь. Сон Ки Хун, Ён Иль, Чон Бэ и другие игроки, взявшие в руки автоматы, скорее всего, уже мертвы. Чо сомневалась, что солдаты проявили бы милосердие после того, как игроки самонадеянно перекосили множество «фигурок». Интересно, насколько работники были злы и удивлены отпором, который оказали казавшиеся безобидными для них игроки? Неприятно, когда тебя расстреливают пулеметной очередью, и грохот выстрелов отмеряет забранные жизни, не так ли? Невеселая усмешка искажает губы — по крайней мере, прежде чем умереть, они успели доставить руководству и играм большие проблемы. Дебильный ведущий и квадратики в восторге от представления и кровавой перестрелки?
120 поднимает взгляд и смотрит на маску солдата, пытаясь угадать эмоции, скрытые за пластиком. Например, что думает треугольник, держащий ее на прицеле и чью команду ожидающий? Он боится их, ненавидит или ошарашен? Как там, коленки не дрожат? Не думает, что она может резко перехватить автомат и успеть забрать с собой на тот свет еще парочку славных розовых комбинезончиков, прежде чем цифры на табло отмерят жалкие сто миллионов вон? Эта цена — цена их жизни, и она ничтожно мала. Теперь Чо знает.
Хён Джу мажет взглядом по 007, держащего в руках мать, желающую подойти ближе к ним, и 222, придерживающую живот. В мозгах алым светом горит мысль, что они не жильцы. Все крестики — не жильцы. У них на груди прикреплена самая прекрасная мишень красного цвета: смотрите, кружки и солдаты, вам же видно, да? Цельтесь прямо в грудь или голову, обреченные люди уже сделали свой выбор. Если бы подонки не струсили, то они смогли бы нагнуть солдат и Ведущего. Но нет, они притащатся к кровати ночью, безжалостно убивая беззащитных. Прекрасная мораль всех игр и веселый уик-энд в шесть дней, где победитель заберет все. Хотя, 120 уже даже не уверена, победит ли кто-то в долбаной игре.
Комбинезончики, все херня, давайте по новой, этот заезд какой-то бракованный!
Собственные отчаянные шутки не дают провалиться в бездну. Чо растягивает губы в горькой улыбке, немного переставляя колени, что успели начать болеть. Интересно, чего ждут треугольники? Отмашки от Ведущего или квадрата, чтобы спустить курок? Ох, как благородно и чинно по правилам. Аж блевать тянет. Убили бы сразу, и дело с концом.
Хён Джи прикидывает в голове. Думает, как развернуть солдата, выхватить автомат и прикрыться живым розовым щитом в отчаянном порыве. Бездействие душит — после стольких смертей она не может покорно сдаться. Мышцы на ногах едва подергиваются. Опускает взгляд, чтобы не выдать глазами бурю и решимость на отчаянный бросок. Выбор сделан, она — благородный смертник, что обогатит кошелек победителя еще на сто миллионов вон.
Ен Ми, слышишь? Чо совсем скоро будет рядом.
Но не успевает 120 даже дать себе отмашку к действиям, как основные ворота открываются, впуская два десятка, не меньше, треугольников и одного квадрата. Их грозный и тяжелый топот выдает волнение и напряжение, а вход с оружием на изготовку — боязнь повтора прошлого нападения. Автоматы тут же направляются в беззащитных игроков, судорожно спрятавшихся за кроватями.
Командир выступает вперед и оглядывает людей, глядящих на них со звериным страхом.
— Дорогие игроки! Мы неприятно удивлены вашим самонадеянным поступком, — в голосе квадрата скользит горечь и грусть. Чо едва не фыркает поспешно. «Удивлены» — это еще мягко сказано. — Вы проявили небывалое мужество и жестокость, и мы вынуждены принять меры по предостережению дальнейших возможных нападений.
— Убейте всех крестов! — резко вырывается голос сотого игрока. Квадрат замолкает, молча поворачивая голову к говорящему. Мужчина выходит вперед и таращит глаза на главного. Треугольники тут же направляют оружие на игрока. — Нет, нет, я ничего не собираюсь делать! — поспешно поднимая руки, кричит мужчина. — Я лишь хотел сказать, что в том нападении не были замешаны круги, те, кто «за» продолжение игры, — кривая ухмылка разрезает морщинами лицо. — И мы бы в жизни не стали нападать на вас. Ну же, посмотрите, только крестики виноваты в том, что случилось. Убейте их в наказание за нападение, и избавите себя от проблем.
Окружающие игроки с ужасом смотрят на старика, не находя слов для ответа.
— Дед, ты совсем с дубу рухнул? — взрывается один из «крестиков». — Это противоречит правилам, да и какого ляда ты говоришь? Хочешь захапать таким образом себе выигрыш побольше, да, старый пердун?!
— Молокосос, следи за языком, иначе я отрежу его тебе в следующую же ночь! — рыкает на игрока «предводитель» кругов. — Да ты-
Всю комнату оглушает единичный выстрел. Игроки падают на землю, прикрывают голову руками, совсем не замечая, что револьвер квадрата направлен в воздух.
— Молчать, — коротко приказывает солдат. — Правила остаются нерушимы, никого просто так убивать мы не намерены и не будем, — спокойно сообщает квадрат. По лицу сотого игрока плывет недовольство, но никто не обращает внимание на старика. — Согласно правилам, мы проведем еще одно голосование. Исходя из него мы сообщим дальнейшее решение. Прошу, подходите по мере возрастания вашего номера.
Хён Джи удивленно смотрит за тем, как солдаты устанавливают тумбу и приносят наклейки. Это выглядит как отчаянная попытка, последний рывок перед тем, как упасть без сил, ведь все прекрасно понимают, что крестикам не победить. Медленно, боясь делать шаги в сторону солдат, начинают выходить первые номера. Пока все происходит без неожиданных поворотов и эксцессов — никто никого не агитирует, а наклейки на груди не меняются.
— Игрок 120, — вызывают Чо. Треугольник, держащий ее на мушке, отходит в сторону и провожает весь ее путь до других солдат неустанным прицелом. Боятся? Правильно делают.
Все еще тлеющая внутри надежда на то, что хотя бы Сон Ки Хун выжил, давится внутри в канаве отчаяния — зная солдатиков, они бы притащили номера 001 или 456 обратно чисто чтобы поиздеваться и посмотреть, как те в который раз проигрывают. Странно и больно ощущать, что Ки Хун, вышедший из игр победителем, казавшийся тем, кто не умрет ни за что, сейчас лежит в гробу, а от стен в каком-то коридоре отмывают его кровь. Это словно контрольный выстрел, последняя порвавшаяся ниточка, ведущая на свободу — почему-то мужчине хотелось верить, он олицетворял спокойствие и нерушимость, надежду, что еще не все закончено, и они смогут все. Хён Джи даже не будет пытаться вразумить людей, возжелавших ее крови — все равно таланта оратора у нее никогда не было. Да и смешно будет выглядеть это после того, как даже против аргументов 001 и 456 находились люди, продолжающие нажимать на синюю кнопку. Вместо этого, не предавая надежду тех, за кого билась, тех, кто умер на потеху и под гнетом желания большинства, она продолжает упорно жать на «крест», желая остановить игру.
Очевидно, что их меньше. Глаз радует только то, что никто из крестов не поменял красную наклейку на синюю, а вот кружки… Несколько человек, пряча глаза, аргументируя тем, что выигрыш уже достаточен, трусливо перебегают к ним, боясь быть зарезанными своими же «товарищами» или на следующей игре. У 120 нет слов на них, и только дуло автомата останавливает от того, чтобы хорошенько вмазать мразям. У них куртки еще не высохли от чужой крови, а блеют как невинные барашки. Отвратительно.
— Голосование окончено, — сообщает квадрат. На табло — ожидаемый перевес у синей команды. Но никто особо не радуется. — В связи со сложившейся ситуацией между фракциями и поведением игроков, было решено разделить игры на две части, — неожиданно говорит солдат. «Крестики» и «кружочки» удивленно переглядываются. — Выигрыш также будет разделен в соответствии с количеством участников в каждой фракции. Команда «крестов», — обращается к ошарашенным игрокам командир. — Вы проходите первыми. Ваш выигрыш остается в вашей фракции и изымается из общего счета, — под возмущенные крики другой команды счет на табло стремительно падает, отсчитывая гораздо более меньшую сумму. — Теперь вам будет необходимо состязаться друг с другом. Удачи.
— Стоп, погодите! — взрывается команда кружочков. — Это нечестно! Такого не было в правилах!
— Место, — лишь проговаривает квадрат одновременно с тем, как автоматы других солдат направляются в сторону синей половины игроков, желающих продолжить игру. — Еще шаг вперед — и мы будем рассматривать ваше поведение в качестве мятежа.
— Ублюдки! — слышится из толпы, но игроки притихают.
120 оглядывает людей и солдат, когда их настойчиво ведут в другую комнату. В коридорах еще не до конца убрали все, и в стенах видны пробоины от пуль, а на веселых ярких цветах — брызги крови. Игроки жмутся ближе друг к другу, окруженные конвоем из солдат, и таращатся на последствия мятежа крестиков. Смотрят во все глаза на 388 и 120, поражаясь тому, как те выжили в мясорубке. Прекрасно понимают, что столько крови не могло остаться только от почивших «крестиков». Их приводят в просторную комнату, уставленную детскими горками и качелями, и молча закрывают вход. По периметру комнаты встают треугольники, охраняя двери и наблюдая за игроками, но квадрата, обычно отвечающего за объяснения правил, как и женского голоса из динамиком, нигде не видно и не слышно. Игроки оглядываются, стараясь понять, что нужно будет делать, и немного разбредаются.
— Эй, эй, Хён Джи, — тыркает ее игрок 007. Девушка поворачивается, ожидая вопроса и на секунду встречаясь взглядом с матерью игрока, стоящей у него за спиной. — Неужели все то… Ну, это вы? — неловко спрашивает мужчина.
Чо хмурит брови. В желудке разливается едкое презрение к трусу от заданного вопроса. Он мог бы пойти с ними. Помочь. Но Хён Джи старается успокоить себя — в конце концов, он также должен защищать и мать. Если бы у нее был бы кто-то столь же беспомощный, то смогла бы она пойти в атаку, броситься вперед без тени мысли? Скорее всего нет. Но на эмоции осознание логичности поступка не влияет, и они ворочаются внутри волчком, обдирая кожу.
— Мы, — коротко бросает 120, не желая продолжать разговор.
— Слушай, — тут же подключается к разговору другой «крестик», имени которого Чо не знает. Шепчет, бегая глазами по солдатам, явно услышав их небольшой диалог: — А вы много положили их, да? — и смотрит в глаза с ожиданием, прикрывает рот, будто бы кто-то, кроме них, мог услышать сказанные слова.
— Не знаю, — дергает головой девушка. — Двадцать? Тридцать? Может, больше. Мы не считали.
Бабулечка смотрит на нее с ужасом в маленьких глазах: Хён Джи неловко дергает плечом, задетая больше чужой наивностью, а не отрицательно окрашенным удивлением. Удручающая тишина повисает между ними после ответа, все переглядываются между собой, не понимая, как реагировать, и 120 избегает этих взглядов — что она там найдет? Осуждение, страх, отвращение? Увольте, она не хочет возлагать на себя чужие ожидания и принимать так, будто бы что-то обещала им. Только их проблема в том, что Сон Ки Хун и остальные мятежники нашли в себе храбрость запачкать руки и поставить на кон жизнь, а они — нет.
Спустя несколько минут напряженной тишины они начинают нервничать: обычно правила объясняли практически сразу, но сейчас их держат в томительном ожидании долговато. Готовят игру или мстят медленным и растянутым в бесконечное ожидание временем перед неминуемой смертью? Кто бы знал.
— Извините, мистер Треугольник, — не выдерживает какая-то женщина, выступая из своей небольшой группки и подходя к солдату чуть ближе. Ствол автомата тут же направляется в живот несчастной, и она поднимает руки, останавливаясь: — Нет-нет, я ничего не хотела сделать. Скажите, пожалуйста, нам еще долго ждать? Какая игра следующая?
Ответ ей — немое зияющее дуло, безэмоциональная и безличная маска фигуры, кислотный и недвижимый розовый костюм.
— Ладно, хорошо, — кланяется немного женщина, медленно, не опуская рук, уходя обратно к игрокам. Ответ вполне красноречивый — отвечать им никто не собирался. — Простите.
Чо отмечает про себя, что треугольники стали не очень-то отзывчивы. Возможно, их касту они своей выходкой больше всего и покосили — ощущение, что квадраты, как более высший чин, не кидались бы в бой, значит, их они практически не тронули. За исключением того бедного паренька, которого застрелили свои же. Вряд ли треугольники обладали какой-то сильно важной информацией, значит, им нужно ждать «командующего», чтобы узнать дальнейшую судьбу. В итоге они просто садятся на обычный песок, заменяющий в комнате пол, и молчат, без слов созерцая мелкие частицы, блестящие между песчинками. Хён Джи неожиданно понимает, что желания играть у нее нет — она смотрит на беременную 222 и 333, который помог девушке сесть рядом, и ощущает внутри чахнущий цветок. Безысходность, предначертанность пути, на котором они все умрут, бьет по голове. Интересно, что в этой ситуации сказали бы Ки Хун, Ён Иль или Чон Бэ? Возможно, 456 уверил их, что все еще не кончено и стоит бороться. Ён Иль бы поддержал любые слова победителя, жадно наблюдая за движением губ — Хён Джи фыркает про себя и думает, успел ли Ён Иль сказать прямому и непробиваемому Ки Хуну о нежной привязанности и страсти, сквозящей во взгляде. Возможно, господин Сон не замечал их из-за собственного настроя или потому что особо томные и темные прилетали в спину, но для 120 намерения 001 были вполне очевидны. Она пока что не знала человека, который бы мог в полной мере контролировать глаза и то, что в них плещется. Она видела такие взгляды у сослуживцев по отношению к другим, а потом слышала, как те надрачивали в душевой или в кровати, думая, что все уже спят. На самом деле, ей даже было интересно, зажал ли Ён Иль Ки Хуна где-то в туалете, дабы продемонстрировать свой интерес, или 001 не спешил и наслаждался своим томительным влечением?
Впрочем, это бессмысленные думы о том, что уже никогда не произойдет.
Двери открываются через слишком долгое время — табло над входом ничего не показывало, а внутренним часам, сбитым в конец, не то чтобы стоило доверять. Игры, длящиеся буквально с десяток минут растягивались в памяти в бесконечные часы, а время ожидания — скоротечной рекой утекало в прошлое. Поэтому, как только двери приходят в движение, игроки поспешно вскакивают со своих мест, во все глаза смотря на фигуру, царственно прошедшую внутрь. Фигуру, облаченную в серое и черную рельефную маску.
Сердце Чо колет и обливает горячим воском — ребята не добрались до Ведущего. А это был именно он, 120 не сомневалась. Столь вычурный наряд и маску среди однотипных солдат мог носить либо главный, либо самовлюбленный и чересчур важный хрен. Что, конечно же, подходило Ведущему.
— Приветствую, уважаемые игроки, — доносится глубокий и искаженный механическим трещанием голос. — Я Ведущий этих игр. Тот, кто контролирует все и следит за вами. Тот, кого вы хотели убить, — последние слова морозными мурашками катятся по спине. Маска Фронтмена словно бы смотрит прямо на Хён Джи, и становится чертовски неуютно. — Вы проголосовали за прекращение игр даже с учетом очевидной победы тех, кто хотел бы продолжить, и я выражаю свою признательность и уважение за нерушимость ваших суждений и твердую позицию, — едва склоняет голову мужчина. — Поистине нужно иметь храбрость и волю, чтобы противостоять неизбежному.
Хён Джи сжимает губы, понимая, что последним предложением Ведущий буквально перечеркнул все похвалы, что воздавал до этого.
— Думаю, вы задаетесь вопросом, почему одни ваши товарищи, — ну вот, теперь Фронтмен действительно посмотрел на 120 и тихого до жути 388, — вернулись, а другие — нет. Некоторые действительно покинули нас в бесславной борьбе. Однако был игрок, что дошел до меня. И мы достигли некоторого… Компромисса относительно вашего положения.
Дэ Хо дергается в стороне, и 120 резко хватает того за плечо, притягивая и сжимая — еще не хватало, чтобы из-за разбушевавшихся нервов покалеченного морпеха их тут пристрелили. Нельзя показывать слабость перед ним, ни в коем случае. Чо слушает очень внимательно, разжевывает в черепной коробке каждое слово, не отрывая глаз от мужчины в маске. Что он имел в виду? Ребята добрались до офиса и смогли шантажировать Фронтмена?
— Вам выпала невероятная удача от того, с кем в одной лодке вы оказались. По идее, в назидание за своеволие, мы могли бы «убрать» некоторых игроков и облегчить проведение игр, но… — мужчина замолкает, выдерживая драматичную паузу.
«Позер» — фыркает в мыслях 120.
— Но мы нашли более интересное и устраивающее обе стороны решение. Ваш товарищ согласился на некоторые условия, и, пока их исполнение гарантировано, вам ничто не угрожает, — довольно сообщил мужчина. — Поздравляю, вы выбрали правильную сторону, когда решили разделить с тем игроком одну философию и стремления. Вы доказали свое искреннее желание тем, что выбрали «кресты» на голосовании, прекрасно понимая, что ваше сопротивление бесполезно, прошли испытание, так сказать, и награда не заставит ждать.
Равномерный глубокий голос содрогал что-то важное и трепещущее внутри — пазл потихоньку складывался в голове Чо.
— Кто тот игрок? — не контролируя свой рвущийся голос, не осознавая возможные последствия, задает невероятно важный вопрос Хён Джи.
Треугольники резко вскидывают автоматы на девушку, что успела сделать несколько шагов вперед, чтобы смотреть прямо на Ведущего. Она хмурит брови и поджимает губы, ожидая ответа. Ждет, чтобы узнать, кто оказался достаточно сильным, чтобы спасти их всех.
— Игрок 456. Он пожертвовал собой в обмен на ваши жизни.
Слова звучат ровно, но 120 слышит в них искаженное удовольствие. Позади нее раздается благодарный шепот и имя последнего игрока, но Хён Джи не до радости. На какие условия согласился Ки Хун? Что такого произошло на верхних этажах и где остальные?
— Уже через час вы сможете покинуть остров с суммой, что причиталась каждому после последней игры, — тем временем инструктирует мужчина. — Заранее предупреждаю вас, что если вы попробуете распространить информацию об играх или рассказать о данном месте, то мы найдем причины, по которым вы скоропостижно скончаетесь, — темным обещанием сквозит из-под маски. В окружении автоматов и в перепачканной кровью одежде — охотно верится. — Мы всегда будем наблюдать за вами и вашей жизнью. Наслаждайтесь выкупленным временем и не ищите встречи или отмщения.
120 кажется, что под ногами рушится земля — она слушает голос Фронтмена и словно падает все ниже и ниже. Она — свободна, но вместо этого по рукам и ногам вяжутся огромные многотонные цепи. Чо вспоминает Сон Ки Хуна, как тот кричал на грани, пытался донести до них все разрушительное влияние игр, как бился против жадности и ослепленности, поддерживал и не давал сдаваться. Хён Джи помнит, как тот страдал и дрожал, когда люди нажимали на синюю кнопку, не понимая, что творят. И, слыша, что в какой-то мере Сон добился своего, вынуждая отпустить игроков, кислый привкус поражения остается на языке.
— Чтите жертву игрока 456 ради вас.
И эти слова добивают.
***
Ки Хун с шипением утирает сочащуюся кровью губу. Смотрит на разводы алой жидкости на пальцах, кривится и еще несколько раз пытается протереть губы, горящие магмой — влажным отпечатком ощущается язык Ин Хо, его мягкость и развязность, прошедшая от одного уголка до другого. Рукав темной рубашки покорно принимает «грязь», размазанную по манжете.
Проходит несколько долгих минут после того, как Фронтмен покидает комнату, и только тогда, до этого ошалело уткнувшись в блестящую черную поверхность экрана, Ки Хун откидывается в кресле и прикрывает глаза рукой. В голове все еще гуляет голос Ведущего, на губах чувствуется горький привкус — он встает в глотке комком, рвет кончики рта, не давая забыть о себе. Позорно вспоминается, как он стоял на коленях и отсасывал гребаному Ведущему. Отсасывал Ён Илю.
Хотя нет, уже Ин Хо.
Тошнота кружится в желудке, атакует мозг неприятными позывами, и мужчина нехотя встает, понимая, что если он сейчас не найдет ванну или туалет, то скудное содержимое желудка окажется на полу. Кто знает, может, желая поиздеваться, Ин Хо заставит его «убирать» за собой все языком? Мурашки отвращения бегут по спине, когда в голове услужливо рисуется картина его самого, ползающего по полу, и Ки Хун поспешно направляется к коридору с дверями. Прикрывает рот рукой, вжимает губы в зубы, отвлекаясь на боль. Поврежденная рука дрожит, а ладонь — холодеет, но сил хватает, чтобы поспешно распахнуть двери. Одна ведет в спальню, другая — во что-то наподобие столовой-гостиной с небольшим столом, еще одна — в библиотеку, третья — в кабинет. Ки Хун не успевает дойти до последней, как желчь жжет язык: сгибается у стены, кислое и горькое содержимое наполняет рот вместе со слезящимися глазами. Переборов себя, с остервенением отбросив мысль испачкать блестящие темные стены, мужчина просто глотает обратно то, что хотелось бы выблевать. В носу щиплет, по ребрам бежит холод, во рту — ужас мертвечины. Он с небывалой силой открывает последнюю дверь, попадая в уборную, и с грохотом захлопывает кусок дерева обратно, подлетая к раковине.
Его крутит в позывах, в глазах двоится, и тянущее ощущение у солнечного сплетения нервирует. Бесясь от реакции организма, желая избавиться от тошноты, Ки Хун сует два пальца глубоко в рот, давит на корень с силой, царапает ногтями слизистую. Диафрагма отзывается, живот напрягается, и в раковину с хлюпающим звуком извергается бело-желтая масса. Остальные позывы пустые, и Сон лишь опирается руками о кафель, открывает рот и сплевывает вязкую слюну. Дрожащими пальцами открывает кран, набирает в рот воды и нещадно полоскает, вымывает всю грязь, попавшую внутрь. Счищает пальцем неприятный налет, осевший на эмали, и дышит, отходя от состояния.
Шум воды немного успокаивает. Ки Хун подставляет ладони под теплую струю, обволакивающую кожу, и отвлекается на это ощущение. Ноги едва подрагивают, в животе — слабость и стонущий желудок. Колени немного саднит вместе с уголками рта. Смех, загнанный, сардонический, рвется из груди, и пленник не сдерживает его, прогоняя и насмехаясь им над своей наивностью и верой. Какой же он доверчивый придурок! На одни и те же грабли дважды — это надо постараться. Браво, Ки Хун, медалька самой неудачной удачи достается тебе. Сначала — Иль Нам, потом — Ведущий. Интересно, может, под маской солдата или игрока прячется до кучи какой-то вип? Что за больная тяга у людей к этим чертовым играм, к страданиям и чужому горю? Ки Хун предпочел бы, чтобы Ён Иль — родной, близкий, его опора и новый друг — умер, а не оказался распорядителем игр. Что же до их разговоров, до теплых взглядов и поддержки, которая была, которая казалась настоящей? Его филигранно обвели вокруг пальца, усмехнулись, толкнули в бок и отправили в полет предательством. Зачем это было Ведущему? Показать Ки Хуну тщетность попыток, слабость перед системой? Ему было весело, когда Сон рассказывал о прошлых играх, о нем самом, о том, как планирует разрушить здесь все? А когда они пошли на штурм, и Фронтмен своими же руками расстреливал подчиненных? Ничего в сердце не екнуло у этой твари?
И о чем только думал Ки Хун, надеясь обхитрить систему и кошельки, своими же силами вскрыть панцирь и вытащить верхушку из-под масок на ответ за свои действия? Его самого нагнули, унизили, растоптали любое желание. И что же в итоге стало спасением для игроков, а, Ки Хун? Иди расскажи своим друзьям, что их жизни разменялись на унизительный минет, сделанный практически добровольно. Скажи, что ты, желавший уничтожить Ведущего, послушной собачкой будешь ползать у того в ногах, исполняя прихоти на радость чужому эго. Несомненно, малая цена для количества спасенных жизней, но червяк внутри кричит и стонет о нежелании, рвется несправедливостью и желанием собственного благополучия. Ки Хун затыкает его, но настойчивое мычание, напоминание о том, что он такой же человек, все равно гуляет на задворках сознания вместе с горькой участью и бунтом. Ему не хочется быть растоптанным, использованным и брошенным по истечению времени, когда интерес пропадет, собственная участь кажется горькой насмешкой над прожитыми годами и желанием даровать свободу людям. Ну, игрок 456, это же равная плата — твоя дорогая свобода, твои муки и компромисс в обмен на то, чего ты так желал. Так радуйся, улыбайся!
Но только это не компромисс. Это — чертово издевательство, плотский интерес и прихоть понаблюдать за тем, как он прогинается под чужой волей. Ки Хун, у меня для тебя плохие новости — согласившись на сделку с Дьяволом, ты проиграл. Подписался кровью на вечное пользование, продал свободу, душу и тело, и твоему контрактнику только это и было необходимо от тебя. Отныне ты не принадлежишь себе.
Приятный теплый свет, обволакивающий темный коридор, не бил по глазам, но вот ощущение обвитой бархатом коробки, накрытой пледом клетки — вот, что стесняло и давило. Воздух несомненно был, но для Ки Хуна в легких чувствовался усыпляющим газом, влажной прикормкой и затхлым понятием заключения. Он даже не пытался вызвать лифт — на кой черт, если в подобном состоянии, более похожим на труп, он не смог бы не то, что сбежать, но даже с одним «кружочком» справиться. Да и судьба людей, повешенная на него ограничивающими путами, тяжелым плащом давящая на плечи, никуда не девалась. Не желая садиться в кресло, Ки Хун со стоном опустился сбоку, опираясь спиной о подлокотник и откидывая голову. Вытянутые вперед ноги через брюки обжигал холод плитки. Он не мешал, наоборот, даже приносил какое-то облегчение. Сон поправил пояс брюк, врезавшийся в живот, и неожиданно обратил внимание на свои туфли, отбросившие блик прямо в глаза. Моргнул пару раз, поворачивая щиколотку, замечая удлиненный каблук и лакированную кожу. Вау, его что, приодели? Какая тошная и ненужная забота.
«Придурок» — поправляет себя Ки Хун. «Тебя приодели не для того, чтобы ты чувствовал себя лучше, а для того, чтобы усладить взгляд Ведущего». Мужчина качает головой, растягивая губы в улыбке и поражаясь самому себе.
«Игрушка» — вот, чем он стал. Его будут испытывать, следить за реакцией, одевать по собственному вкусу и играть. Он же послушной марионеткой должен танцевать, смеяться и отвечать на прикосновения, соответствуя возложенным ожиданиям. Только сейчас до сознания доходит далекий смысл в темном взгляде Ён Иля — за теплым обещанием таился голод и эгоизм, жажда обладания, сводящая кости с ума. Долгие прикосновения, обжигающие в своей заботе, теперь ожогами-воспоминаниями алели на коже, отпечатались алыми следами на бедрах, коленях, плечах, руках, губах.
Предательские слезы наворачиваются на глаза — мужчина запрокидывает голову, не моргает и смотрит на люстру, совсем не видя ту. Он не может контролировать их, потому что те вызваны запятнанными воспоминаниями, перевернутым смыслом и эмоциями. Ки Хун думал, что нашел друга. Близкого друга. Но этот самый близкий друг безжалостно и эгоистично заточил его, возвел вокруг стены и рамки, сдерживающие Ки Хуна рядом даже без насилия. Этот самый друг в обжигающей ревности едва не убил Чон Бэ, того, кто был дорог сердцу как память.
Чужие руки смыкались на шее, давили, ограничивали и пятнали. Ки Хун не мог поверить, что столь жестоко ошибся в выборе человека, которому доверился.
Оставалось лишь, глотая слезы, смириться, что он проиграл.
***
Фаза самокопания и страдания по отношению к самому себе прошла после беспокойного короткого сна. Ки Хун не заметил, как заснул — только почувствовал, как проснулся и задохнулся от боли в напряженной шее. Тут же накрыл рукой спазмированные мышцы и с силой впился подушечками пальцев, разминая. Сон помог скинуть с себя тяжелую усталость и немного освободиться от мыслей. Жалость к себе тлела на дне души, а над ней вихрями встала неприязнь — к Ин Хо и исходу, к которому они пришли. Вставая, Ки Хун разминал конечности, оглядывая комнату. Раз ему теперь тут жить, нужно исследовать все хорошенько. Может, получится найти что-то. Что именно — Ки Хун не знал, но надеялся, что в процессе поисков поймет.
В комнате с экраном, кроме самого экрана, кресла, небольшой тумбочки и стола, также был непонятный ящик, закрытый на увесистый замок. Сон осмотрел его со всех сторон, увидел небольшой люк, но более ничего видно не было. Справа от экрана стоял комод, на нем — музыкальная шкатулка, выключенная и отчего-то печальная. Девушка-певица застыла с открытым ртом, музыканты — в процессе игры. Ки Хун поискал какие-то кнопки, но ничего не нашел, а потому лишь мазнул по красивым фигуркам взглядом. Пооткрывав ящики, большинство из которых были пустыми, пульта ни от телевизора, ни от чего-либо еще он не обнаружил. Лишь всякую мелочь по типу бумажек, батареек, салфеток и канцелярии. На самом экране, к сожалению, не было кнопок, и Ки Хун не удержался от разочарованного вздоха и скорбного выражения лица. Желание понаблюдать за солдатами и игроками полетело трехочковым броском в мусорку. Впрочем, как и хитрый замысел скрытно, через камеры, изучить строение этого места. Привлекающий внимание телефон ярко-зеленого цвета не реагировал ни на какие комбинации цифр. Подумав, что тот подсоединен к внутренней сети, пленник оставил аппарат в покое и пошел дальше. Все-таки хотелось успеть осмотреть тут все до прихода Ин Хо.
В столовой ничего, кроме стола и двух стульев, не находилось, поэтому быстро осмотрев ту, Ки Хун покинул комнату, мысленно запоминая, куда какая дверь ведет.
Библиотека встретила его рядами книжных шкафов и несколькими такими же, как и в «смотровой», стульями около одной из стен. Рядом с ними стоял низкий столик и по торшеру с каждой из сторон. Уже сейчас Ки Хун мысленно принял решение, что облюбует библиотеку — было в тихой атмосфере в окружении книг нечто успокаивающее, возвращающее к тому миру за пределами острова. Библиотека, в отличие от кабинета, спальни, «смотровой» и комнаты с обеденным столом была оплотом спокойствия, нейтральной территорией. Воодушевившись собственному решению, немного непривычно слыша от каждого своего шага звонкий стук каблука о пол, мужчина направился к одному из шкафов: книги были скрыты за стеклом, и он потянул за ручку. И да, дверца не открылась. Ки Хун попробовал еще раз, подошел к другому шкафу и проверил, но все тщетно — предательская щель для ключа насмешливо взирала на Ки Хуна. Нет, конечно, можно вполне легко выбить стекло, но что-то ломать и рушить в апартаментах Ведущего не совсем хотелось. Мало ли как это отразится на нем или других игроках. Да и раз книги скрыты, то есть причина, не так ли?
Хотя, если честно, желание поднасолить присутствовало.
Разочаровавшись, Ки Хун вернулся в коридор и направился к кабинету. С одной стороны в нем стоял широкий стол с экраном, блоком и принтером, с другой — шкаф и еще одна дверь. Сначала бывший игрок попробовал открыть дверь, но та ожидаемо не поддалась напору, поэтому интерес погас довольно быстро. В ящиках стола не обнаружилось, опять же, ничего, что могло бы заинтересовать Ки Хуна — нет, телефонная книга вполне занятна своим содержанием, но без телефона бесполезна, да и слишком была бы заметна ее пропажа. Возможно, передай ее Ки Хун ребятам снаружи, что-то да получилось бы, но возможности у него такой, скорее всего, и в помине не будет. Компьютер оказался вполне логично запоролен. Пленник даже не пытался подобрать пароль — смысла ноль. Хотя…
Если не лукавить, то Ки Хун, вводя в строку свое имя, кое на что да рассчитывал. Но выскочившая ошибка ввода заставила сердце лишний раз удариться о ребра. Не то чтобы он прямо-таки рассчитывал, что Ин Хо поставит столь ужасный пароль, однако некоторая надежда и вера присутствовали. Непонятно из-за чего обиженный, Ки Хун бросил технику включенной, прекрасно понимая, что Ин Хо знает о его поползновениях. Оглядел стоящий около противоположной стены шкаф, залез внутрь, с унынием находя только привычную серую одежду Ведущего. Больше — ничего. В карманах тоже оказалось пусто, но от вещей отчетливо пахло парфюмом Ён Иля.
Только сейчас Ки Хун понял, что его изначально смущало в игроке 001. То, как Ён Иль держался, как смотрел на остальных, насколько аккуратны были его слова и запах… Сон списал все на возраст и воспитание, оставшийся шлейф дорогого парфюма, впитавшегося в кожу, но теперь понимал, что на самом деле стояло за личностью Ён Иля — истинная личина Ведущего, привычная власть и контроль, жесткость во взгляде и действиях. Почему же он не обратил внимания на то, как легко Ин Хо повалил Таноса и еще одного паренька, когда те кинулись на номера 333, кажется?
Нельзя было быть таким идеальным. Впрочем, Ин Хо и не был.
Кабинет перестал интересовать Ки Хуна в тот же момент, когда знакомый запах впился в рецепторы, даря иллюзорное спокойствие и поддержку. Запах Ин Хо не был резким — скорее обволакивающим, как мед, терпким и пряным. Тяжелый, но приятный аромат. И от теплоты, которую тот поселил в груди, хотелось сбежать подальше.
Последней комнатой оказалась спальня. В ней находилась широкая и, по виду, мягкая кровать, застеленная черным покрывалом с несколькими подушками, брошенными сверху. Плазма напротив вполне ожидаемо не подавала признаков жизни, а шкаф слева от кровати, рядом с небольшой тумбой, был более внушительного размера. Было немного непривычно видеть зеркало во всю стену, но теперь Ки Хун хотя бы мог оценить свой вид целиком: он не помнил, когда в последний раз так одевался, но рубашка и брюки чертовски шли ему, как бы Сон не хотел отрицать. Благодаря времени, что он посвятил на поиски Вербовщика, он сумел привести себя не в идеальную, конечно, физическую форму, но очень даже солидную. Поэтому было немного неловко смотреть на то, как ткань обтягивает мышцы и конечности, смотрясь больше как вторая кожа, а не одежда. Каблуки удлиняли и так длинные ноги, и Ки Хун на секунду засмотрелся на обувь, оценивая выбор в пользу каблука. Он не то чтобы вообще ощущался, но был вполне приятен глазу. Где-то далеко в сознании появилось четкое понятие, что он, вообще-то, и так был выше Ин Хо. Конечно, весь вид портило его серое лицо и взлохмаченные волосы, а еще — наливающийся синяк на губе. Глаза, кажется, и вовсе опухли, и мужчина скривился, более не желая смотреться в зеркало. В конце концов, не он сам виноват в подобном виде.
В шкафу обнаружилась другая одежда: рубашки, пиджаки, смокинги, галстуки, ремни и нижнее белье. В общем, именно эта комната казалась наиболее обжитой хотя бы из-за разнообразия одежды, от которой так же — черт возьми — пахло Ведущим. Сморщив нос, бывший игрок закрыл шкаф. Направился к последней имеющейся двери, не надеясь на то, что та будет открыта, и оказался неправ. За идентичной остальным деревяшкой оказалась ванна. Довольно большая, но пустая: на полках стояло всего несколько баночек, в которых Ки Хун угадал шампунь и гель для душа, флакон с парфюмом, зубную щетку, расческу и пасту. Скудный, но вполне логичный набор без излишеств.
Бритву, впрочем, Ки Хун так и не нашел.
Закончив свой первый обход, пленник вернулся обратно в «смотровую», теперь преследуя цель найти камеры. Которые, к его удивлению, не обнаружились.
«Или были хорошо спрятаны» — поправил сам себя Ки Хун.
Побродив по комнатам еще немного, бывший игрок расположился в библиотеке, заняв кресло и уставившись в потолок. Кажется, ему нарочно не давали никакого развлечения и занятия, дабы тот ждал прихода «Хозяина» и радовался составляемой компанией и обществом. Дешевый, но чертовски рабочий трюк. Это бесило и нервировало, но ничего поделать пока что Сон не мог. Поэтому, вздохнув, Ки Хун прикрыл глаза.
***
— Ки Хун, вставай.
Мужчина поморщился, отворачиваясь и закрываясь от рук, что пытались разбудить. Подобрался в кресле, хмурясь.
— Ки Хун, нам пора ужинать. Пойдем.
— Я не хочу, Ён Иль. Возьми за меня мою порцию, — отбивается от друга Ки Хун, жалобно простанывая слова.
Ки Хуна резко дергают за подбородок, и мужчина от столь неожиданного действия, едва не защемившего нерв в шее, распахивает глаза.
— Ин Хо, Ки Хун. Меня зовут Хван Ин Хо. Запомни это раз и навсегда.
Темные глаза клиньями вонзаются в мозг, давят своей темнотой, воскрешая события прошлых часов. Сонная пелена слетает с ума в момент, чужие руки намеренно давят большим пальцем на пульсирующую губу, вызывая шипение, и Сон дергается, стараясь избежать прикосновения. Но ему не дают, другой рукой вцепившись в волосы и приподнимая голову. Оттягивают пальцем раненную губу, открывая вид на зубы.
— Проснулся? — насмешливо спрашивает Ведущий. Улыбается практически мягко, поглощая эмоции на любимом лице.
— Отпусти, — едва дергает головой Ки Хун, здоровой рукой накрывая запястье руки, держащей за челюсть.
Легкий азарт скользит в глазах Хван Ин Хо.
— Назовешь по имени — отпущу, — легко ставит условие Фронтмен.
— Ин Хо, — быстро проговаривает Ки Хун, стреляя глазами в мучителя.
— Неправильно, — неожиданно изрекает Ведущий с довольной усмешкой. — Давай, Ки Хун, поприветствуй меня как надо. «Да, Ин Хо, спасибо. Пойдем поужинаем вместе». Просто повтори.
— Такого уговора не было, — щурит глаза бывший игрок, предостерегающе сжимая запястье.
— Но и не тебе тут ставить условия, дорогой, — напоминает Фронтмен.
Ки Хун хмурится и недовольно смотрит в испытывающие глаза мужчины. Положение незавидное, но просьба легкая, поэтому плевать. Сон вздыхает, но покорно повторяет:
— Да, Ин Хо, проснулся, спасибо. Пойдем поужинаем вместе.
— Ну вот, так бы сразу, — кивает Ведущий.
Отпускает волосы, но вторую руку не спешит убирать: под удивленный взгляд Ки Хуна легко соскальзывает подушечкой пальца с внешней стороны губы на внутреннюю, проводя от края до края, и только тогда отпускает и разгибается, переставая накрывать сидящего пленника собой.
С удовольствием и наслаждением погружает мокрый палец к себе в рот, облизывая подушечку. Довольно усмехается, видя, как Ки Хун покрывается прелестным румянцем.
У Ки Хуна есть некоторые плохие новости для себя самого же.
Кажется, интерес Ин Хо носит в себе более жаркий смысл.
______________________________________
5968, слов