|' Часть 10, '|
Ки Хун на дрожащих ногах успевает сделать два широких шага в сторону, прежде чем рубашка на плечах натягивается и трещит, а центр тяжести теряется. Его отшвыривают обратно, он со всей силы налетает на стол поясницей — голову ведет от того, с какой мощью его откинуло.
Ин Хо тут же оказывается рядом, резко и жестко припечатывает за плечи к столу — затылок стукается о дерево. У пленника кружится голова от быстроты и смены положения, Ки Хун вслепую бьет рукой по лицу Хвана, успевая задеть скулу: чужая голова отлетает в сторону, чтобы повернуться и наградить ошалелым, диким взглядом.
— Что, хочешь поиграть? — рокочет Ин Хо, улыбаясь. Кровь из носа пачкает губы, стекает в рот, окрашивает зубы в алый. Улыбка от этого становится совсем уж безумной. — Помериться силой?
— Отпусти меня, ублюдок! — в панике бьется Ки Хун, ощущая, как жизнь дрожит и тлеет на волоске. — Отпусти!
Из положения полулежа на столе, когда тебя самого придавили всем весом, выбраться не получается: Хван только нависает сильнее, с его подбородка на лицо Ки Хуна капают обжигающие алые сгустки. Они падают на щеки, на губы, ядом расплавляют рецепторы на языке. Бывший игрок трепыхается, давая Ведущему насладиться превосходящей физической силой. Его сдавливают за плечи, пригвождают к дереву, и оттолкнуть мучителя не получается — спину выгибает, тянет мышцы на бедрах, он практически лежит на этом самом гребаном столе.
— Ты первый это начал, — усмехается Ин Хо. — Первый ударил, Ки Хун. Так что не смей винить меня за то, что я даю сдачи.
Собственная беспомощность, мажущий изнутри страх заставляет обратиться к отчаянному оружию: извернувшись, Ки Хун рывком и с силой вонзается зубами в предплечье Ин Хо. Кость твердеет под зубами, соленым привкусом ощущается на языке. Смыкаются челюсти, вонзаясь клыками в кожу.
Ин Хо дергается, пытается вырвать руку, но все бесполезно — спазмированные челюсти сильнее, и боль заставляет гнев подняться ввысь. Фронтмен кривит губы, шипит, вплетается другой рукой в волосы пленника и с чувством прикладывает того затылком о дерево несколько раз. У Ки Хуна боль вьется по черепу, он теряется, закрывает глаза и концентрируется на мысли только о том, чтобы ни за что не разомкнуть челюсти. Мозг работает в бей-беги-замри, бешено соскакивая с одного понятия на другое.
В следующую же секунду точно по ветви нижней челюсти прилетают костяшки: бьют резко, без промедления, до онемения больно. Нервы, проходящие под кожей, вопят, и Ки Хун размыкает челюсти, вскидывая руки и прикрывая лицо — сжимается весь, прислоняя ладонь к горячей коже. Давит пальцами на кость, ощупывает, с щелчком смыкая зубы.
Фронтмен отстраняется на секунду, осматривает укус, криво улыбаясь. Отсветом-бликом описывает полукруг в его глазах жажда насилия и наказания.
— Видит Бог, я хотел по-хорошему, — рычит Ин Хо, смыкая руки на шее Ки Хуна.
Пальцы мнут мышцы, впиваются между ними, вклиниваются с силой. Большие пальцы проминают щитовидный хрящ. Ки Хун дергается, хватает тут же Ин Хо за запястья, смотря прямо в окровавленное и темное лицо своего мучителя: в глазах его тлеет зудящий адреналин, азарт от сопротивления и драки. Это пугает, это комком отвратной змеи скручивает живот, и бывший игрок царапает короткими ногтями кожу Ведущего, надеясь, что давление исчезнет, что получится вдохнуть стремительно заканчивающийся кислород. Бьет в грудь и плечи, впивается ногтями в запястья до крови. Нейронные связи лихорадочно просчитывают ходы, пока это возможно и сознание ясное.
Ин Хо даже не думает размыкать руки, он прижимается сильнее, сдавливает с удовольствием, смотря на то, как лицо пленника под ним багровеет, как прекрасно блестят испуганные и загнанные в ловушку глаза-зеркала души. Под руками плещется осоловелый пульс, бьются артерии на шее, и кровь из носа Ведущего вновь пачкает лицо Ки Хуна — капли попадают на губы, спадают в приоткрытый рот. У него в руках жизнь, минуты и секунды, беззаветная власть. Эта картина чарует в своей неправильности и беспомощности, ластится в груди удовлетворением.
Однако Ин Хо совсем не замечает, как Ки Хун сосредоточен на другом: сумев отвести колено в бок, он напрягается всем телом, переносит вес, чтобы со всей оставшейся силой вдарить по ребрам Ин Хо.
Получается смазано и не так мощно, как хотелось бы, но эффект неожиданности прибавляет очков. Ведущий давится воздухом, ослабляет хватку, чего бывший игрок и ждет. Ки Хун повторяет удар по скуле, напрягает пресс и с наслаждением попадает лбом о травмированный нос. Хван стонет неприкрыто, прикрывает судорожно переносицу, отходит на несколько шагов назад, сплевывает попадающую в рот кровь.
— Значит, жалеть друг друга не будем, — бросает Ведущий хрипло и гнусаво.
Ки Хун сползает со стола, кашляет и вытирает рукавом лицо, другой рукой разминая шею. Судорожно оценивает, куда ему бежать и что можно сделать: впереди — злющий и явно не дружелюбно настроенный Ин Хо, позади — кухня, по сути — замкнутое пространство, в котором он не ориентируется, на улице — собака. В голову приходит только относительно спокойный вариант запереться в ванной, пока буря не улеглась. Однако до туда еще нужно каким-то образом добраться, а, значит, нужно как-то пройти Ин Хо и подняться на второй этаж.
Не видя варианта лучше, чувствуя себя бессовестно обезоруженным и слабым, Ки Хун бросается к шкафу, чтобы с хрустом отломать кусок острого стекла.
Дальше — не до слов и разговоров, тело — натянутая болящая струна, в ладони зажимается острый край стекла, перед ним — собранный и внимательный противник. Все в раз забывается, сознание полностью застелено желанием либо бежать, либо прятаться, в идеале — отбиться и спрятаться.
Ин Хо делает шаг к пленнику, Ки Хун вскидывает осколок, отходя назад. Игра в кошки-мышки, и Хван понимает, что даже с наличием оружия в руках Сон все еще боится и не решается на активные действия. Поэтому он безжалостно наступает, пока Ки Хун, забыв о том, что стоит все-таки смотреть назад, не бьется спиной о стену. Воздух вырывается из носа сипло, горло першит и душит кашель — Ки Хун прикрывает рот предплечьем, проглатывая задыхающиеся звуки и стараясь прогонять воздух через нос. Неожиданная преграда выбивает из колеи, он дергается, судорожно оборачивается, чтобы в следующий момент получить кулаком в солнечное сплетение. Дыхание спирает, Ки Хун сгибается, но тут же появившаяся хватка в волосах разгибает жестко, чтобы приложить головой о стену. Удар в живот — удар головой о стену, и так — несколько раз.
Ощущения теряются, хочется сбежать и уйти от них, чужое тело прижимается сбоку и дышит прямо в лицо горячо-горячо. Тщедушные попытки прикрыться и вырваться бесполезны — тут бы вдохнуть хотя бы, сориентироваться, куда проваливается здравый смысл. Отрезвляет только неожиданная боль в ладони от слишком сильно сжатого осколка. И это выход.
Ки Хун вслепую бьет Ин Хо острием стекла: блестящая грань легко распарывает ткань брюк и кожу, попадает по крылу таза, противно высекает по кости со скрежетом. В отместку за чужие удары Ки Хун вынимает и бьет снова, слыша сдавленный крик и скрип зубов совсем рядом — по лицу Ин Хо проходит болезненная, но столь приятная для Ки Хуна сейчас гримаса. Сон оставляет осколок торчать в мясе, пока Ин Хо с шипением пытается достать его. Да, против правил — хотя какие к черту правила? — но Ки Хун дополняет свою атаку ударом колена в пах.
Чужая хватка разжимается, Ки Хун едва не падает прямо там на колени, но успевает спохватиться и удержаться на ногах. Выглядит жалко и нелепо, но пускай, не до красоты и чести. Отталкивает Ин Хо в сторону, вырываясь из плена рук. Смотреть назад — ошибка, он прекрасно это знает, поэтому, пока еще возможно, бежит из гостиной, едва чувствуя ноги и сознание. Едва не наступает на разбросанные осколки голыми ступнями, в последний момент успевая мотнуться в сторону.
Второй раз за день его подводит рубашка: ткань вновь тянет назад, когда он уже успевает преодолеть первые ступеньки. Центр стремительно катится вниз, он летит назад спиной, успевая только перевернуться и подставить плечо перед падением. Сустав простреливает болью, отдает в спину и позвоночник. В голове слишком четко отдается звук лопнувшей корки: по плечу разливается горячая нега, рубашку пропитывает кровь, рана нещадно расходится краями, напоминая о себе.
В живот влетает удар с ноги. Ки Хун давится, судорожно подтягивая колени к животу и все еще пытаясь осознать то, что вся правая сторона туловища болит от столкновения с кафелем. Однако вместо нового удара в волосы привычно и жестко вплетаются пальцы, тащат за скальп к лестнице: Ки Хун брыкает ногами, задевает стоящий рядом пьедестал с вазой, который переворачивается, и осколки задорно бегут по кафелю прихожей.
На полу остается отпечаток окровавленного плеча, за самим Ин Хо тянется дорожка крови.
Спина просчитывает ступеньки, бывший игрок старается разжать хватку Ин Хо, но та будто бы нечеловечески сильна. Хван буквально бросает Ки Хуна на ступеньках, сам перекидывая ноги через торс пленника и возвышаясь огромной тенью.
— Ну что, продолжим? — усмехается Ин Хо, тяжело дыша и уже не стараясь остановить кровь, все еще хлещущую из носа.
Он весь, взъерошенный, с мокрой рубашкой, выглядит исключительно ужасно, но сильнее всего Ки Хуна пугает веселье, что плещется в темных глазах. Растрепанная челка, бегущие струйки по левой руке, в которой оказывается зажат знакомый осколок, растущее пятно на брюках и рубашке… Ин Хо выглядит ровно так, как если бы стоял на поле боя в последней игре — усталый, покалеченный, но полный сил двигаться дальше на шарнирах адреналина и ощущении собственной силы. Полностью уверенный в своей победе.
Такой Ин Хо внушает страх, он раскрыт в своей жестокости и готовности наносить боль, оголяет лицо внутренности, что сидит глубоко-глубоко. Это страшнее, чем наставленное дуло пистолета, это гораздо ближе и интимнее — потому что боль причиняет не оружие, а собственные руки. Хван режет точечным вниманием, обещанием продолжить бал их жестокости и истязаний, готовый на любое действие ответить соразмерным или превосходящим. Это на уровне инстинкта хищника — бросаться за добычей, сжимать челюсти, бить и разрывать плоть. Поймать-поймать-поймать, не дать уйти, затащить в берлогу, удержать в руках, придавить к полу, ощущая собственное физическое превосходство — это все питает нечто глубинное, то, что ставит выше и дарует наслаждение, превозносит на цепи эволюции. Оно разносится по сосудам, окрыляется от запаха крови и вкуса железа, дробит здравый смысл, стирая рамки и границы. С Ки Хуном сейчас хочется сотворить ужасное, непоправимое, то, что навсегда расставит их в позиции жертвы и насильника — размозжить всякое сопротивление, привязать к себе страхом.
Руки потряхивает, осколок сильнее вжимается в ладонь, рассекает кожу своей гранью. У Ки Хуна такой же след в правой, отпечаток ладони мажется по кафелю лестницы, пока тот пытается выбраться из-под Ин Хо. Хван облизывает губы, игнорирует зудящую боль, напоминая себе, что не в страхе его истинная цель. До неприличия лично марать собственные руки — он давно этого не делал, со своих Игр, и ощущения захлестывают. С пистолетом проще, там убивает холодный кусок металла, там нет сопротивления и опасности, нет возможности на ответ от покойника. Жизнь — хрупкая паутинка, и Хван повторяет себе о том, что Ки Хун ему нужен живым и — желательно — целым. Если бывший игрок в действительности сохранит те задатки давно потерянной у Ин Хо веры даже после ада, что он устроит, если останется стоять на своем после того, как примет реальность мира и увидит обнаженные гниющие души, то Хван признает, что крест на человечестве ставить рано. Да, Ки Хун направит его, даст вылезти из болота, в котором он практически разложился, встанет рядом, чтобы развеять сумрак и темноту, что окружает его.
Возможно, у него даже получится спасти Ин Хо.
Но для начала Хван будет препарировать слабости Ки Хуна, раскроет каждую его ошибку, покажет самые отвратные стороны людей, оправдает то, что сам стал жестоким и бесчувственным монстром на страже от еще более отвратительных тварей.
— Ты… — задушенно кашляет бывший игрок. — Просто больной.
— Возможно, — не отрицает Ин Хо. — Мы все тут полностью и наглухо сошли с ума. Я — тем, что стал системой, ты — тем, что прешь против нее.
— И ты что, блять, совсем не видишь в этом проблемы?
— Отчего же? — хмыкает Хван. — Очень даже вижу. И пытаюсь решить в данный момент.
— Чего? — вырывается откровенно от Ки Хуна. — Что ты несешь?
— Знаешь, есть некоторая, наверное, даже благодать в том, что ты ударил меня, — приподнимает один уголок губ Ин Хо. — Это в какой-то мере развязало мне руки. Поэтому я должен поблагодарить тебя.
Ки Хун теряется, хлопает глазами, его тошнит, а голова взрывается вспышками-болью, пока он отползает выше по ступенькам, стараясь уйти как можно дальше от такого Ин Хо. Тело — непослушный кусочек мяса, что болит и тлеет, неповоротливые оковы, что заключают в себе сознание.
sberbank.com
— Поэтому спасибо тебе, Ки Хун. А теперь беги.
И тон слов Ин Хо не дает выбора, действует как приказ: Ки Хун переворачивается, бьется коленями о мрамор лестницы, едва не падает, когда ладонь проскальзывает, но встает, пользуясь той малой форой, что ему даруют. Нет ни единой мысли ослушаться, ни грамма надежды после пережитого на то, что ему дадут помилование.
Он успевает влететь в спальню и практически добежать до двери в ванну, когда Ин Хо догоняет — вцепляется рукой в плечо, тянет на себя, читая намерения и не давая скрыться. Ки Хун до одурения сжимает в руке ручку, виснет на ней, не давая оттащить себя. Косяк двери надрывно скрипит, мокрая от пота и крови рука скользит, бывший игрок упирается пятками, цепляясь за последнюю надежду. Но пальцы соскальзывают с новым рывком, его по инерции откидывает обратно. Он налетает на комод, лампа между ним и стеной хрустит.
Ин Хо показательно медленно закрывает дверь в ванну с тихим щелчком. Улыбается темно, предвкушающе. Наступает аккуратно, не отрывая взгляда. У Ки Хуна внутри все переворачивается: тело протестует, плечо сводит, в животе холодеет, а веки предательски медленно размыкаются. Старается вжаться в стену сильнее, напирая на грани лампы, и в голову приходит еще одна лихорадочная идея: пленник не находит выхода лучше, чем, яростно выдернув лампу из розетки, кинуть ту в не ожидающего такого Ин Хо, одновременно с этим кидаясь вперед.
Ведущий успевает выставить руки и закрыться, однако керамическое основание лампы бьется от падения у них под ногами. Ки Хун наступает на осколок всем весом, он впивается в ступню, бывший игрок шипит и не падает только благодаря подставленным рукам Ведущего и его реакции. Его вновь хватают за плечо, с разворота впечатывая в закрытую дверь ванны.
И уж чего Ки Хун не ожидает, так это того, что Ин Хо прижмется к нему всем телом, схватит за шею сзади, и накроет его губы своими.
Поцелуй просто отвратителен: во рту чувствуется только одно железо, Ин Хо дышит хрипло и булькающе, у самого Ки Хуна голову ведет от адреналина и кортизола. В парадигме бей-беги-замри тумблер резко перещелкивает на последнее, Ки Хун столбенеет, ошалелый от того, как быстро меняется положение дел. Из-за разницы в росте Хван тянет его на себя, сминает губы, массирует болящий затылок.
Но между любовью и насилием Ки Хун выбирает первое — открывает рот навстречу, приваливается к двери, дает себя вжать в нее, кладет руку на мокрый бок Ин Хо и давит со злорадством, предвкушая, как раны затянутся шрамами. Не только Хван может оставлять на нем следы — и Ин Хо мычит в поцелуй.
Поправляет себя: выбирает насильную любовь.
Или же правильнее любовь из насилия?
Ведущий предупреждающе кусает за губу, вклинивается коленом между ног, давит на пах. И теперь сам Ки Хун выдыхает, дергает головой, разрывая поцелуй и уводя бедра. Но ему не дают права выбора, поворачивая голову и затягивая в омут с головой, вновь проникая языком в рот. Ступню сводит, ощущения перекликаются между собой — потеря крови давит сознание, затопляет дымкой вместе с опоясывающей головной болью. Правая рука соскальзывает с бока Ин Хо, слишком слабая, и висит плетью вдоль тела. Чужой пах давит на бедро, сердце задыхается в своем ритме, когда Ки Хун ощущает нарастающее возбуждение — и черт возьми — свое тоже.
Впору покрутить пальцем у виска, попрощаться со здравым смыслом и поставить на себе крест. Но бывший игрок бессовестно спихивает свое состояние на стресс и защитные реакции организма — в конце концов, прекрати думать, это плохо на тебя влияет, Ки Хун. И не натвори в кой-то веке дел. Сам виноват — сам и расплачивайся.
Сам выпросил послабление, сам разорвал хрупкое доверие и соглашение. Какой, однако, самостоятельный.
Плечо сжимает чужая рука, напоминая, что не один Ин Хо тут ранен. Хван практически сажает Ки Хуна пахом себе на колено, сжимает волосы на затылке, причмокивая и слизывая собственную кровь с желанных губ. Рука Ин Хо без стеснения пробирается под футболку, ведет по прессу с нажимом, заставляя Ки Хуна дрожать — давит ровно туда, куда были направлены удары, и это танцует на грани боли и наслаждения. В голове бьется только бесконечное «блять», пульсирующее в каждом нервном волокне. Еще ни разу Ки Хуну не приходилось возбуждаться от того, как его откровенно избивают: хотя правильнее будет сказать, что дело было в том, кто и как наносит удары.
Собственный организм предает, он путается в ощущениях, дрожит от пережитого стресса и прикосновений Ин Хо — кидает из стороны в сторону от жестокости до практически нежного вылизывания рта. Хван ведет левой, порезанной и со следом укуса Ки Хуна, рукой вверх, мажет кровью грудь, пощипывает соски.
— Погоди, погоди, стой, — сбивчиво шепчет Сон, вяло пихая Ин Хо.
— Что такое? — выдыхает Ин Хо. Ведет носом по скуле пытающегося отвернуться Ки Хуна.
— Ты обещал меня… Не трогать.
Собственные слова довольно эгоистичны с учетом того, что Ки Хун сам виноват в творящейся ситуации. Но вопреки всему червяк в груди, где-то на подкорке сознания, пытается язвить, сопротивляться, отвоевать право, которого он лишился вместе с хрустом переносицы. По сути сейчас взбрыкивать себе дороже, это — малая кровь и лучший исход в ситуации, когда противник превосходит во всем, а собственное мироощущение и силы стремительно катятся в бездну.
Ин Хо смеется ему на ухо: хрипло, немного кашляюще.
— Аннулирую на время твоего наказания.
Дрожь проходит от шепота, от последнего ужасно-тягуче-сладкого слова: стыдно до одури, но внутри разгорается огонь, противоречиво и странно для Ки Хуна. Горячая волна скатывается с шеи прямо в пах, член дергается, ведь сознание прекрасно понимает то, что скрыто под словами. Смысл слов недвусмысленно упирается в бедро.
Ки Хун прикрывает глаза, боясь выдать болезненную для него правду: гребаный мазохист, не иначе. Как ты можешь возбуждаться после того, как тебя избили, а сейчас — обещают перенести расплату в горизонтальную плоскость? Это не остановить простой волей, такие желания и пороки зарыты глубоко внутри, туда, куда и самому человеку порою трудно добраться и разобраться. Но плоть не обманешь, она подчиняется более простым и глубинным механизмам: Ки Хуна размазывает от одного только слова, сказанного хрипло на ухо от Ин Хо, и стон вырывается уничижающе легко, когда Хван выкручивает сосок между пальцами.
Есть в этом болезненное наслаждение. Как искры, что бьют в глаза и обжигают, но оторвать взгляда не можешь. И он точно так же распластан под руками, раненый, слабый, получающий глубинное удовольствие, которое не хочет признавать, от своего положения. Ему стыдно, ощущения исключительно не вызывают нужного сейчас отвращения, клубятся комком и разгорающимся огнем. Сознание отчаянно ищет искупления в стимуляции и бежит от боли к наслаждению, доведенное до предела.
У Ки Хуна — полная капитуляция. У Ин Хо — все карты на руках.
И вопреки всем возможным исходам событий Ин Хо опускается на колени.
Бывший игрок смотрит на Ведущего, прижавшегося щекой к его возбуждению, как на нечто, что материализовалось из самых невообразимых снов: не верит, глядя в темные и хитрые омуты Дьявола, когда тот развязно проводит языком по ширинке. Рука чисто рефлекторно ложится на волосы, осыпанные стеклянной крошкой — та колется на кончиках пальцев, блестит совсем мелкими осколками.
— Ты что делаешь?.. — пораженно выдыхает Сон.
— А что, есть какие-то иные предположения? Или предпочтешь поменяться местами?
У Ки Хуна воздух спирает в легких: щеки бьет румянец, член предвкушающе наливается кровью. Это сейчас происходит взаправду? Он не спит, не потерял сознание?
Вместо ответа бывший игрок неловко и легко тянет за волосы Ин Хо, отворачивается и прижимается к двери, приподнимая жгущую стопу и перераспределяя вес. Сдается на растерзание хищнику. Ин Хо же не мешкает, довольный капитуляцией: спускает брюки Ки Хуна быстро, не размениваясь на нежности, и ведет пальцами по контурам эрекции, скрытой под тканью боксеров. Гладит осторожно, находит головку и давит до сдавленного шипения сверху и протестующе вильнувшего таза. Ткань намокает от предъэякулята, Ин Хо лижет скрытое чувствительное место, давя на бедро и пригвождая одной ладонью Ки Хуна к месту. Игриво и совсем слегка обнажает зубы, покусывая скрытую плоть, наслаждаясь тем, как замирает бывший игрок от каждой ласки.
Ки Хун едва смелеет, притягивает Ведущего ближе, намекая на продолжение, но Хван только издевательски целует да сдавливает член, так и не даруя свободу и не приходя к чему-то более значимому. У Сона сводит живот, хочется толкнуться в губы Ин Хо, получить вымученную и страдальческую разрядку.
— Пожалуйста, — выдыхает он, тазом подаваясь навстречу.
— Пожалуйста — что? — прекрасно все понимая, вынуждает на откровенность Фронтмен. Находит головку губами, прижимается и давит языком, создавая трение.
— С-сними ты уже эти трусы с меня, — шипит пленник, зарываясь пальцами в чужих волосах.
— И что, только это? Скажи мне точно, что делать с тобой, Ки Хун, — издевается Хван, получая кайф от дрожи и стыда, что обнимают бывшего игрока — и скривленные губы, и румянец, и проступающие на шее небольшие синяки. Прекрасная картина.
Отрывается от плоти, ведет носом по бедру, невесомо целуя и ожидая слов, что разобьют Ки Хуна на кусочки, оголят все нервы и раскроют перед ним.
— Черт, черт, черт, — шепчет Ки Хун практически неслышимо, сжимает вихры волос до небольшого покалывания, выдыхает шумно, чувствуя эрекцию, что затмевает сознание. Ин Хо прижимается щекой к коже, гладит неспешно внутреннюю сторону бедра, впиваясь вниманием в выражение лица. — Помоги мне с… — Ки хун выразительно кидает взгляд на свой пах. — Этим.
— По-моему, ты не очень хорошо просишь, — улыбается Ин Хо, легко прикусывая кожу на бедре — только чтобы раззадорить. — Ты же знаешь, как надо. Постарайся.
Ки Хун мычит, жмурясь: все попытки избежать нужных слов летят в бездну, его откровенно вынуждают и провоцируют.
— Ин Хо, отсоси мне. Прошу тебя, — сдается бывший игрок. Просьба — признание слабости, отданные добровольно возжи правления. Не он тут вершит бал, далеко не он. Вся власть — в руках Ин Хо.
— Вот так гораздо лучше, — кивает Хван, легко подцепляя ткань боксеров и опуская их.
Ки Хун шумно выдыхает, когда плоть перестают сдавливать, закусывает губы, когда Хван по-хозяйски смыкает пальцы и сильно проводит вверх-вниз, вызывая дрожь, и тихо стонет, когда губы наконец-то накрывают головку. Хван не торопится, старательно вылизывая головку и удерживая Ки Хуна на одном месте, помогая себе второй рукой и наслаждаясь задушенными всхлипами, что вырываются изо рта бывшего игрока. Сон тянет Хвана за волосы, что тот старательно игнорирует, и откидывает голову вверх, упираясь затылком в дверь.
Это ужасно, просто и безвозвратно ужасно — то, как тело реагирует на ласки, на Ин Хо. Ки Хун едва сдерживает себя от стонов, перехватывая их дыханием, исполненный желанием взять больше, насадить Хвана всем ртом на член — однако он не в силах этого сделать, слабость берет свое, а Ведущий мастерски и планомерно доводит его до грани.
В голове выводится доминанта удовольствия, у Ки Хуна практически дрожат ноги, когда Ин Хо кончиком языка дразнит уздечку, обхватывая головку жаром рта. Это — финиш. Живот напрягается, бывший игрок предвкушает накатывающее облегчение, задерживая дыхание. Волна жара практически спускается с груди, чтобы быть жестоко прерванной сомкнувшимися у основания члена пальцами — больно, жестко, не давая сорваться вниз.
У Ки Хуна сердце сжимается, плоть горит, он в обиде и непонимании опускает взгляд на Ин Хо, что улыбается плотоядно: вокруг губ и у носа темнеет кровь, глаза блестят довольством.
— Я же… Сейчас, практически, — скуляще выговаривает бывший игрок, бессознательно двигая тазом — хочется получить последнюю доводящую до предела фрикцию, избавиться от сжимающего кольца.
— Я знаю, — кивает Хван, на секунду сильнее сдавливая основание члена. — Однако это наказание, ты ведь не забыл?
И вновь эта чертова дрожь, возникающая от одного слова, ситуации и самого Ин Хо: Ки Хун закусывает губы, надеясь на то, что мурашки не настолько очевидны, не настолько и не до одури видно то, как это выбрасывает его за берег здравого смысла. Он готов кончить только от бархатного и хриплого голоса.
Однако Ин Хо замечает. И восхищенный оскал украшает губы.
— Значит, тебе нравится, да? — тихо начинает Хван, смотря прямо в огромные, даже испуганные от того, что его разоблачили, глаза Ки Хуна. — Грязный мальчик, которому нравятся такие же грязные разговоры? Ты этого добивался, да? Хотел быть наказанным?
У бывшего игрока вся жизнь пролетает перед глазами, хочется сжаться в один маленький комочек, справиться со своим грехом и пороком в темной комнатке, чтобы никто не видел и не знал, но плоть кричит об удовольствии, о продолжении банкета: его рвет в обе стороны, и эти метания искажают лицо в причудливой гримасе, мешают на дне зрачков неловкость, открытость и уязвленность.
Хван начинает надрачивать другой рукой, все не размыкая кольца, поглощая эмоции пленника. Тот вырывает руку из волос Ин Хо, прикрывает судорожно рот, загнанно дыша. Застывая в миге от кульминации, истерзанный вниманием и предательством собственных ощущений.
— Хотел проверить границы дозволенного? — продолжает Ин Хо. — Понять, кто тут на самом деле хозяин положения? Запомни, Ки Хун, ты принадлежишь мне, — с силой растирая чувствительную головку до напряжения и сорванных стонов. — Всем своим телом, своими мыслями и поступками. И я воспитаю тебя, раз ты, столь отвратительный мальчишка, пытаешься противиться мне. Поверь, я буду честен, но жесток: ты еще не раз рассыпешься в моих руках. И я буду вновь и вновь собирать тебя, пока ты не станешь лучшей версией себя. Пока ты наконец не станешь полноценно моим.
— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — шепчет как в бреду Ки Хун, мало понимая смысл слов, но от этого не переставая плавиться. Член болит, он двигает бедрами, ощущая горячее дыхание от слов Ин Хо. Но тот только ослабляет кольцо из пальцев, чтобы сжать сильнее, когда кульминация накатывает.
— Ты даже не представляешь, что я сделаю с тобой, — обещает Ин Хо, продолжая пытку. Убирает руку с основания члена, щипает бедра, вяло проводя по плоти и не даря полноценные ощущения. — Ты будешь невероятно красив в том амплуа, что я подготовил для тебя. Ты знал, что тебе идет умолять? Насколько сладко и ничтожно ты выглядишь со слезами на глазах, когда отчаяние берет верх? Отвечай!
Ки Хун судорожно мотает головой: у него перенасыщение, он распадается на атомы и перестает различать, где боль и наслаждение. Почему ноющее ощущение в плече так сладко посылает волны в грудь, почему жесткие руки, делающие с ним непотребства, так желанны и он никак не может отстраниться?
Ин Хо, желая получить ответ, берет в ладонь мошонку и сжимает достаточно сильно — пленник практически вскрикивает, стараясь уйти от прикосновения. Хван все продолжает, сжимая с каждой секундой сильнее:
— Ответ, Ки Хун.
— Нет, нет, я не знаю! — поспешно шепчет он.
— Тогда знай теперь: однажды ты сам встанешь на колени и будешь умолять меня о внимании.
Ин Хо встает с колен, скрепляет это мрачное обещание темным взглядом перед тем, как найти губы Ки Хуна. Они неосторожно стукаются зубами, хватают впопыхах воздух, пока Ин Хо освобождает и себя от стесняющих брюк. Обхватывает оба их члена, глотая стон пленника. Другая рука скользит под футболкой, оглаживает бока и ребра, поочередно сжимает с силой соски.
Ки Хун мычит и напрягается всем телом, теряется в ораве ощущений, поддаваясь тазом к руке и льня к Ин Хо: до ужаса странно, что то, как Хван с садистким удовольствием выкручивает ему кожу на груди, отзывается электрическими разрядами, и прекращать контакт, отстраниться — хуже смерти.
Фрикции становятся все быстрее, пальцы Ин Хо размазывают предэякулят, прижимают друг к другу головки. Они больше дышат друг другу в рот, чем целуются, сосредоточенные на другом — и Ки Хун наконец-то достигает своего пика, хнычет Хвану в губы, содрогаясь и пачкая рубашку Ин Хо и его руку. Ноги перестают держать, он сломанной куколкой, все еще пребывающей в неге, валится на пол, съезжая по двери.
Через несколько секунд, необходимые для того, чтобы пережить маленькую смерть, Ки Хун чувствует, как на лицо попадают горячие капли, а сверху Ин Хо рокочет, особенно сильно проводя по члену в последний раз.
Ведущий дышит загнанно, делает несколько неловких шагов назад, падая на кровать.
Ки Хун осматривает пол, испорченный осколками и следами крови, и просто прикрывает глаза.
Явно окончательно сошел с ума.
______________________________________
4474, слов