|' Часть 11, '|
...
В голове шумит кровь: пульсирует по сосудам, отбивает ритм на висках. Легкие распахивают альвеолы слишком ощутимо, с трением, физиологично, слишком осмысленно для бессознательного действия. Над ним трещит потолок, сыпется пеплом на макушку, гуляя в мыслях пустотой. Болит одновременно все и ничего, у него слишком много шрамов на теле и в воспоминаниях, в суждениях, вся жизнь — как взрытая рана, кровоточащая, с неровными краями, постоянно расширяющаяся и гниющая: Ки Хун пытается каждый раз промывать ту, игнорировать боль, убирать гной, но она, зараза, все продолжает беспокоить и тревожить.
Его башню Иерихона сносит в клочья, когда наступает темнота. Камни падают вниз, разносятся по полю, и с последним лучом света все вокруг затапливает реальность, в которой нет места метафорам, где он — тело, что стонет, человек, что повержен другим человеком, с разорванными границами дозволенного и личного, и пролететь в который раз над гнездом кукушки не получается: подстреливают жестоко, и он падает вниз, разбивается, спотыкается о свои же крылья, открывая глаза.
В нос бьет запах крови, кости будто бы обещают хрустеть при каждом движении, скрипя суставами даже в позвоночнике. Ки Хун вздыхает глубоко, понимая, что нескончаемый кошмар никуда не делся. Провалился естеством глубоко внутрь себя, чтобы вылезти когтисто наружу, держась за клочья спокойствия. И в который раз нехотя встретился с липким, ужасающим, до осточертения знакомым ощущением отвращения.
Грязно.
Грязно.
Грязно.
Грязь липнет к рукам, отравляет сознание — Ки Хун сокрушен болью и тем, как холодят и горят места на коже, где его касались. Он весь испачкан в грехе, обвалялся в нем, наглотался затхлой воды, и его тошнит: скручивает на все том же полу со спущенными штанами, в крови и осколках. Слезы наворачиваются на глаза вместе с рушащимися внутри колоннами собственного достоинства. Он — размазанное ничто и мерзость, что пробралась в кости.
Он получил гребаное удовольствие.
И лучше бы Ин Хо сам заставил его встать на колени, заставил бы взять в рот мерзотную плоть и подчиниться чужой воле. Лучше бы было так.
Но вместо этого по груди, в сердце, а оттуда — по артериям в мозг, ползет омерзение к самому себе.
Отвращение к себе распахивает стотысячезубую пасть, жрет края сознания, мутирует и проникает все глубже и глубже. Вгрызается в ощущение реальности, стелется по коже неприятной пленкой, которую бы отодрать да выбросить, сжечь к чертям собачьим. Сорвать с себя мантию гниения, отмыться и вздохнуть свежего воздуха.
Всхлип вырывается из груди против воли. Эмоции бурлят, сплетаются, сливаются в один колкий комок, вертящийся за грудиной, рядом с глупым сердцем. Он царапает ребра, рвется на волю, просит-молит высвободить себя, бьется пташкой в клетке из костей.
Ки Хун дрожащими окровавленными пальцами смазывает собственные слезы по щекам, смешивая с семенем — сочетание ужасное, тошнотворное.
Натурально выворачивает, да только вот нечем, — его колотит и трясет, губы дрожат, а зубы не попадают друг на друга, визгливо проходясь эмалью. Прижимается спиной к двери, мажет пятками по крови и осколкам.
Внизу мокро, грязно, хорошо, и от контраста разъедаются рамки, звезды на потолке вспыхивают и затухают за мгновения, сменяясь чувствами. Окурки нервных покалываний обжигают кожу, ползут мурашками, холодят жар разогретого взвинченного тела.
Злая, злая правда бьет обухом.
Его предает мироощущение, тело и мысли: что из этого набора на самом деле — он? Что сопротивлялось, что двигало дальше, чем он должен крыть тузы в руках у Фронтмена, чем же отыграться от истины мира, в котором они живут?
Боясь прикоснуться к самому себе, ненавидя слабость, Ки Хун тянет ткань штанов вверх, скрывая собственный грех. Ему бы забыть об этом, вычеркнуть из воспоминаний, игнорировать подобно самому заметному дефекту, ровно как не замечать осознанно морщины, разъедающие лицо. Да вот только последняя неделя — не морщины, Ин Хо, его голос и слова им произносимые, действия — все это уже под кожей, уже отравило, уже сидит и ждет своего часа.
Голову сжимает венец, мигрень опоясывает с новой силой, отстукивая ритм сердца. Раны зудят, чешутся, хочется впиться в них пальцами, загнать под ногти липкую кожу. Ки Хун поджимает к себе колени, впивается взглядом в никуда, заворачиваясь мыслями вокруг самого себя.
— Ки Хун, вставай, — произносят сверху, и бывший игрок настойчиво повторяет про себя как мантру, чтобы то было лишь галлюцинацией.
Не надо его трогать, состояние — натянутый трос, готовый порваться и убить отдачей. Просто не надо. Потому что Ки Хун и сам не знает, куда ведет эта дорожка, куда он скатывается и что грядет.
— Ки Хун, — хрипло, свистяще, настойчиво.
Чужая рука касается плеча, и Ки Хун словно обжигается, взрывается.
— Не прикасайся ко мне! — ревет он, отбрыкиваясь, судорожно отползая, стреляя красными влажными глазами.
Внутри напряженно взвизгивают скрипки, Ки Хун смотрит в темное усталое лицо Ин Хо и не знает, что делать дальше: апокалипсис прошел, и совсем не понятно, ожидать ли ядерной зимы или успокоиться, спрятавшись в убежище. Может ли он вообще подавать голос? Метроном отсчитывает секунды, Ки Хун въедается вниманием в лицо Ин Хо, дрожа и сотрясаясь от непрекращающейся истерики.
Что-то в лице Хвана меняется. То ли блик в темных глазах, то ли излом тонких губ — Ки Хун не понимает, в возможности лишь заметить эту перемену. Внутри копошатся черви, съедают щеки и пах, на коже расцветает плесень, коронуя мерзотность ощущений.
Фронтмен молча тащит на себя неповоротливое содрогающееся тело, не обращая внимания на сопротивление. Сажает Ки Хуна на кровать, и говорит медленно, смотря в глаза:
— Сиди, нужно обработать раны. И успокойся.
Бывшему игроку и ответить нечего. Только тупо смотрит на окровавленное лицо Ведущего, пока тот не решает развернуться и уйти из комнаты, прихрамывая и держась за бок.
— Сейчас приду, — напоследок кидает Ин Хо.
У Фронтмена на лице клеймом отпечаток засохших корочек, ноющие мышцы и отдача от адреналина слишком уж явная: момент проходит, точка экстремума минула, чтобы упасть прямо в бездну. В голове бьется лишь одна мысль — им обоим нужна помощь, и квалифицированная. Хван залазит под рубашку пальцами, ощупывает кончиками пальцев края раны, шипя.
Кидает напоследок внимательный взгляд на скованного ощущениями Ки Хуна, и понимает, что тот уж точно не выйдет из захлопнувшейся ловушки самобичевания, принимая ответственность за их дальнейшее будущее на себя.
Перед глазами бегают мушки, Ки Хун мажет взглядом по полу, на котором остаются отпечатки их борьбы, и воспоминания с силой вклиниваются в мозг.
Добро и зло сливаются, бьются краями, налезают друг на друга тектонические плиты, порождая землетрясения: бывший игрок загнанно хватает воздух ртом, судорожно, через боль в плечах и ощущения жара, трет щеки рукавами. Истерично, до жжения, неаккуратно заезжая на глаза, пока руки не дрожат совсем уж сильно.
Натянутая струна трещит, весь вид комнаты, дома, воздух — все это душит. Желание сбежать, вырваться из затхлых стен полосит и сжимает сердце в тиски.
Он вскакивает с кровати слишком необдуманно и резко, но уже поздно: картинка перед глазами переворачивается, темнеет по сторонам. Вмазывает иглой прямо между глаз, лишая воли.
Тело послушной и лишенной пупенмейстера куколкой падает на пол.
***
Фундаментальный закон подлости — у всего имеется срок годности
— Охуенно вы друг друга раскрасили, конечно, сказать нечего, — усмехается Куй Мин, осматривая нос Ин Хо.
— Молчал бы, — рыкает Ин Хо, недовольно стреляя темными безднами в насмешливое лицо доктора.
Бок около таза стягивают нитки, нос ощупывают прохладные пальцы, и Ин Хо шипит, когда переносицу вминают с обеих сторон, оценивая масштаб бедствия.
А ведь — что самое ужасное, именно Куй Мин первым встретил его с Игр. Точно так же латал в кабинете, в своем прекрасно-белоснежном халате, и воспоминания перекрывают мысленный взор, утягивают внутрь: вот он, разбитый, с деньгами, брошенный на дороге, едва добирается до дома, где, превозмогая все произошедшее, сначала делает звонок именно Куй Мину.
Они познакомились с ним еще во времена, когда Хван был полицейским, и ему поручили дело о контрабанде органов вместе с ориентировкой на некоего эмигранта, замешанного в торговле. Куй Мин был беглецом из Китая: родился в Корее, но потом родители уехали в Китай, там же выучился на медика и начал свою нелегальную деятельность — большего Ин Хо не знает и сейчас. Это не недоработка, ныне Ведущему просто плевать на мотивы и драмы доктора, не хочется лезть в чужое белье и историю, прекрасно чувствуя себя в исключительно выгодных отношениях.
У Куй Мина в преступном анамнезе была продажа органов, незаконные операции и изготовление ядов. Кто-то из клиентов помог бежать из Китая, когда служители закона прижали Куй Мина на малой родине, но вместо того, чтобы залечь на дно, доктор решил продолжить свою деятельность уже в Корее.
Что именно двигало и двигает Куй Мином? Хван не знал и знать не хотел. Он не давал с ним клятв, не обсуждал жизнь и не пил. Нужны были деньги, власть, ощущения? Ин Хо обеспечит все, что необходимо, не залезая под чужую кожу.
Если бы он каждый раз задумывался о таком, то уже давно вогнал бы по пуле в лоб каждой вип-персоне. У всех имелся свой грех. Больше, меньше — какая разница?
Они все в любом случае будут гнить изнутри. Быстрее, страшнее, зловоннее — посоревнуемся, кто достиг экстремума в собственном проявлении греха?
Сначала дело гуляло по отделам, поскольку поймать мерзавца все никак не получалось — то выкручивался, то залегал на дно, и, как говорится, крыса подпольная где угодно выживет. В итоге дело попало в руки к Ин Хо. К тому времени жена еще не была больна, поэтому подобно идеальному сотруднику тот расследовал откровенный висяк, с попеременным успехом выходя на сделки мужчины.
А потом Кан Со Хи заболела.
Сначала он просто пытался найти деньги, хоть какую-то малую возможность к тому, чтобы достать то, что спасет любимую и их ребенка. Но жизнь рушилась подобно стеклянной лестнице, трескаясь под ступнями и не давая ухватиться за перила возможностей: денег не хватило, его с позором уволили с работы, хотя самого факта взятки не было — он лишь одолжил на время эти самые деньги. Но начальству, как и коллегам, было плевать, социальный статус и придуманные мотивы играли жестокие шутки.
И сидя в ночи за столом на кухне, бесцельно перебирая заметки, он вспомнил про Куй Мина.
В тот момент на попранный закон было глубоко плевать.
И теперь найти доктора было не долгом, а смыслом жизни. Правила игры переменились, из служителя закона он сделался клиентом, что искал встречи. Новые поиски, затхлые и злачные места, в которые он и не совался без особой надобности — Ин Хо пропадал там ночами, ища всего навсего одной встречи, призрачного решения всех проблем.
Кан Со Хи становилось хуже, время ускоряло ритм прожитых дней. Жизнь рассыпалась и рушилась. Ин Хо цеплялся за ниточки, тянул изо всех сил, оставаясь сильным, борясь за свое счастье и смысл дальнейшего существования.
У него не было больше права на ошибку, на промедление. Он молотил стену кулаками до крови и вмятин, не спал, избегая дом, в котором было слишком пусто одному.
Куй Мин пришел сам. В глазах у него не было ни злости, ни искушения, абсолютно ни-че-го, хотя у самого Ин Хо сердце в груди стучало набатом. Дыхание сперло, и он боялся спугнуть наваждение, надежду.
Надежду на будущее.
Куй Мин протянул руку помощи. Пообещал найти — и в самом деле нашел нужного донора. Однако у всего имеется цена.
И у Ин Хо не было нужной суммы.
Злой рок вел по судьбе, красная нить тянулась в темноте, заводя в бездну: к нему в который раз на зов помощи пришли не герои, а твари, что затянут только глубже.
У него в руках оказалась визитка с заветным предложением.
Раздумывать было не о чем, каждая секунда промедления — и срок жизни Кан Со Хи, их надежда на счастье, таяли, пересыпались из одной грани песочных часов в другую. Перевернуть те было невозможно, а впереди теплился свет непрожитых дней. Хван ощущал каждый день подобно царапающим песчинкам: хотелось вскочить, делать-делать-делать, хоть что-нибудь, прямо сейчас, дайте ему шанс!
Ему хватило часа на раздумья. Он самолично вошел в мясорубку, переломал самого себя затейливой фигурой, закрыл на тысячи замков нутро, где билась душа, и отнял чужие жизни в угоду одной, что волновала и была любима всех сильней.
Именно поэтому первое, что он сделал — это позвонил Куй Мину.
Доктор пришел к нему домой, желая удостовериться в наличии денег.
«Деньги и договоренности превыше всего» — сказал тогда Куй Мин. Не отказал в том, чтобы зашить раны и привести победителя в порядок перед тем, как совершить сделку.
Однако — ха-ха-ха, какая подлость!
Когда Ин Хо, зная, что все готово, донор найден, предвкушая, как они выйдут из сомнамбулы, ворвался в больницу, было уже поздно.
Срок годности их счастья подошел к концу: Ин Хо перевернул упаковку, чтобы понять, что время упущено. Под пальцами ощущалась гниль мяса, смерть забилась в нос зловонным запахом цветов у гроба.
Часы разбились, песчинки разлетелись по полу, царапая душу. Закат времени тлел в тот день особо ярко и кроваво.
Ин Хо кричал. Ин Хо плакал. Ин Хо скорбел.
Палки целей сгнили, размягчились, осыпались неприятным месивом на пол. Он не уберег фундамент, зеница ока нерожденного ребенка обожгла ладони, затухая и пропадая в кромешной тьме. Возмездие свершилось над ним самим, обернувшись лучшим и худшим кошмаром из всех возможных.
Рыбки в аквариуме плавали мягким брюхом кверху, их плавники красиво отсвечивали в лучах солнца, но те уже никогда более не пошевелят ими сами. Какие хрупкие создания. Ровно как и любая живая душа.
У Ин Хо она сейчас целиком и полностью мертвая — умерла в день, когда тот вернулся с Игр. Мутировала плесенью, обросла коростой, превратилась в хитиновую броню, деревенея изнутри. Не было больше той жизни, и только воспоминания оставались с ним в особо одинокие вечера.
Прошлое поросло цветами эдельвейса, он видел в их чистоте светлую память и отражение Кан Со Хи. Дорога разрушалась под ногами идущего, она навсегда утеряла конечную цель и пункт назначения.
Его выдернули за жабры из стоячей воды, вручили прямо в руки обязанности, цель дальнейшей жизни. Она пришла вместе с маской Ведущего, с обратной стороной ужасных Игр, что наказали его лучшим из всех способов.
Суждения сыпались, изменялись слова в каждой пролетающей в голове мысли. Вся его личность разрывалась, заменялась осколками чужих мозаик, и Ин Хо надеялся, что в конце концов после смерти над его черепом вырастут прекрасные цветы. Маска отражала всю затейливую историю его личности, переливаясь гранями — вот тут кусочек, там отсвет, как разноцветный бисер или стеклярус, собранный у каждого по чуть-чуть. Поверни — и уже совсем другая картина.
У него в силах было только сохранить остатки лица и личности за маской, совсем уж не теряясь за переливом граней.
Он любовно обрисовал образ жены и неродившегося ребенка на обратной стороне век, заботливо засушил гербарий, помещая в самые далекие уголки сознания, куда всякому вход был закрыт сложнейшими и тяжелейшими замками. В те самые уютные уголки, что еще сохранились с прошлой жизни, те, которые занавешены шторами и огорожены балками, те, которые он будет отбивать от чужих глаз до самой смерти.
Ин Хо высадил цветы эдельвейса у себя в саду, навсегда отпечатывая произошедшее в сознании. Он смотрел на их белоснежные лепестки и вспоминал обивку гроба и цвет лица Кан Со Хи. Портрет жены навсегда отпечатался на холсте, был заперт не только символически, но и физически, и он приходил к нему в самые темные времена, чтобы вспомнить, каково это — жить не в мире, где кромешная темнота, где он в силах только сохранять хрупкие законы и быть свидетелем отвратных метаморфоз людей. Не давал себе забыть о том, что существует время до перемен и потерь.
Дом был совершенно нов, но нерушимые стены, мимолетные запахи, каждая картина — они были пропитаны смыслом, Ин Хо окружал себя отражением других людей, искусственно поддерживая едва теплящуюся жизнь внутри себя. Драма проходила, раны затягивались бугристыми шрамами, недуг, что поразил мысли, оказался жестокой правдой: он вошел в мир высший, там, где обнажены грехи и скрыты надежды. Крики окружали его, тысячи голосов шептали изнанку людских душ, и Ин Хо распарывал брюхо, чтобы рассмотреть те в самых что ни на есть красоте и уродстве.
Ин Хо изменился раз и навсегда. Нет пути назад, где только счастливое будущее и радость семьи. Нет этого у него больше, и сам он извалялся в грехе не хуже, чем другие, кои ненавидимы им. Нет оправдания в высшей цели. Он убивал, убивает и будет убивать, стойко охраняя монолитные колонны, что остались после слома всего существующего и что еще сдерживали зло еще большее, чем он сам успел стать.
Есть люди хорошие, есть те, кто прошел через ужасные события и непременно изменился, обернулся точно так же, как и он, и есть те, кто жутчайше мутировал, да настолько, что и человека не разглядишь.
Ин Хо висел на тонкой грани между теми, кто изменился, и теми, кто мутировал, став затейливой карикатурой, ни тем и ни тем. И именно поэтому он столь жадно хотел познать причину, по которой Ки Хун еще остался, не перешел из одного мира в другой. Что держит его на тонких нитях веры в лучшее в людях?
Жизнь разбилась на до и после, где сны отныне ведали о светлом, а настоящее — о рабской зависимости.
— Скажи, Куй Мин, от чего ты зависим более всего? — неожиданно прерывает молчание Ин Хо.
— Хороший вопрос, — хмыкает доктор, еще раз осматривая порез, идущий по всей ладони Ведущего. Довольно кивает себе, чтобы перейти к бессознательно лежащему телу на кровати. — Наверное, от самой жизни?
— В каком смысле?
sberbank.com
— Да буквально в прямом, — начиная осматривать раны на плечах Ки Хуна, отвечает он. — Ну то есть я бы конечно не сказал, что у меня есть какая-то прямо-таки главная зависимость. Да и что мы считаем зависимостью? Сон, еду, секс?
— Я имею в виду то, к чему тебя тянет, то, что не дает покоя. Как запретный плод, который попробовал и не можешь остановиться. Когда ешь, даже пресытившись, — поясняет Фронтмен.
— Ну, в таком случае, думаю, что знания, — пожимает плечами Куй Мин, обрабатывая раны. — Хотя и жизнь в целом. Мне нравится наслаждаться всем тем, что дает мне существование и мир вокруг.
Ин Хо не отвечает, оставляет последние слова висеть в воздухе, и просто наблюдает за работой Куй Мина. Он сам, кажется, стал зависим от Ки Хуна, от того, чтобы понять, от желания пролезть под кожу. Его личность ныне составляли острые грани, наполовину утопленные во мраке, и вся жизнь вертелась вокруг настойчивой одержимой зависимости в наблюдении, познании. Возможно, если бы не Ки Хун, то он бы просто продолжал тленно плыть по реке происходящего, лишь сильнее погружаясь в воду с каждым годом.
Как же все-таки хотелось ухватиться за кого-то.
Как же хотелось, чтобы рядом стоял кто-то, кто понимает и тянет к лучшему. Тот, что познал бы в полной мере, разделил мысли, поделился силами. Возможно, вытянул бы из стагнации, распахнул окна и впустил свежего воздуха. Ведь ему до осточертения одиноко прозябать в собственном болоте.
В желании понять грех Ин Хо совсем не заметил, как превратился в страшную версию прошлого себя. Блики прошлого выстреливали иногда в мыслях, в нежности, но росли исключительно аккуратно, будто бы боясь быть задавленными — тонкие ростки, которые видеть было удивительно.
Ин Хо хотел просветить Ки Хуна, показать истину, что он уже постиг, и увидеть его реакцию. Освободить от ответственности, что Ки Хун возложил себе на плечи слишком опрометчиво. Нет ведь его вины в том, что людям, запятнанным в грязи, не нужен герой.
И понять уже наконец, есть ли выход из бесконечного кольца уробороса.
— С ним все будет хорошо? — спрашивает все-таки Ин Хо, видя как Куй Мин просвечивает фонариком глаза Ки Хуна.
— Жить будет, — вполне жизнерадостно заключает тот. — Возможно, будут беспокоить головные боли, мушки перед глазами, тошнота. Я бы, конечно, на всякий случай сделал КТ или МРТ, но если симптоматика будет невыраженная, то, думаю, все нормально. Реакция зрачков нормальная, все остальное тоже вроде. Сейчас подлатаю его, и можете дальше выяснять отношения, — усмехается мужчина. — Только, пожалуйста, не частите с такими вот выкрутасами, а то ненароком убьете друг друга в процессе.
— Значит, если его будет тошнить и будет выраженная головная боль, то нужно обследование, да? — пропускает мимо ушей последние слова Ин Хо.
— Да-да, — кивает Куй Мин. — Ты, конечно, сильно приложил его головой, но не настолько, чтобы дойти до черепно-мозговой травмы. Но тут может быть сотрясение, поэтому вот ему, — доктор указывает пальцем в перчатке на лицо Ки Хуна, — нужен покой. Желательно никаких резких движений, никакого стресса, — выделяет он. — А, еще может быть такое, что случится амнезия. Обычно ретроградная, но черт его знает, мозг — штука сложная. Плюс, — Куй Мин понижает громкость и шепчет: — не забываем про воздействие яда. Он так же может давать симптоматику, поэтому снизь дозу до минимума. Но это, конечно, если тебе важна его сохранность, — легко заканчивает доктор.
— Понял, — принимает к сведению Ин Хо.
— Поэтому следи за ним хорошо, чтобы не пропустить какие-то осложнения, и сразу звони мне, — инструктирует Куй Мин.
Ведущий просто кивает. Основная база Куй Мина находится довольно-таки рядом, буквально в получасе неспешной езды на машине, поэтому беспокоиться особо не о чем. Хотя затащить Ки Хуна на полное обследование стоило бы.
Ин Хо тихо наблюдает за работой Куй Мина, уплывая мыслями куда-то далеко.
Какая дурацкая привычка.
***
Просыпаться трудно.
Хотя скорее даже не так.
Он просыпается, ощущая опоясывающую мигрень и ломоту, старается заснуть опять, чтобы спастись в беспамятстве, но из-за надоедливой жующей мозги боли ничего не получается. Отвратительное состояние.
Приходится в конце концов, в череде попыток зарыться головой под подушку и одеяло, все-таки сесть на кровати, разлепляя глаза. Плечи в который раз стягивают бинты, за окном — теплый солнечный свет, переход из первой половины дня во вторую. Осознание накатывает волнами: сначала возвращаются воспоминания, потом сопровождающие их чувства. Ки Хун осоловело моргает, упираясь взглядом в ныне пустующую поверхность тумбочки. Он словно переживает все, просматривает через пленку, поеденную кусачками по краям.
Собственный поступок, срыв — глупость несусветная. Бывший игрок костерит себя, вминая пальцы в виски и массируя с силой. Это немного помогает отвлечься, потому что его терзает мысль о том, как теперь разговаривать и вообще вести себя с Ин Хо.
Его поступок же никак не отразится на других игроках? Фронтмен не решит в честь обиды и отмщения выместить злобу на других людях? Или решит, что только они вдвоем решат данный вопрос, и не станут затрагивать посторонних? Сон неожиданно отрезвил и привел в порядок мысли, затушил огонь ярости и омерзения, оставляя в сознании тот тлеть углями, готовыми разгореться в огромный пожар при любой возможности.
Может, ему извиниться?
Конечно, Ин Хо, по мнению самого Ки Хуна, получил вполне-таки заслуженно за откровенную провокацию и методичное давление на слабые места бывшего игрока. Однако власть таится не в его руках, а полностью принадлежит Хвану, как бы он сам не хотел не признавать данный факт. Значит, хочет того Ки Хун или нет, но играть придется по правилам Ведущего. И если от его поведения зависит дальнейшая судьба игроков, то стоит как можно скорее прийти к некоторой лояльности, вернуть недавно заключенные договоренности.
Не стоило все-таки поддаваться на искусные манипуляции Ин Хо. Надо было сдержать себя, заткнуть и не обращать внимание на настойчиво пульсирующую красную лампочку в сознании. Проглотить собственные пороки, принять тех как родителей, не быть столь чутким до ошибок и истины, высказанной чужими губами.
Синтетическая покорность — вот, к чему стоит стремиться.
Ки Хуна заботливо переодели и залатали открывшиеся раны, хотя более явное сейчас последствие для него — это настойчивая и муторная головная боль. Поэтому встает он аккуратно, шипя от того, как простреливает ступни, боясь завалиться обратно. Проводит языком по покрытым налетом зубам, сухо сглатывая и понимая, настолько сильно хочется пить. Ин Хо рядом не наблюдается, Ки Хун надеется, что тот занят делами, и получится спокойно сделать все необходимое и решить, как поступать дальше.
Возможность обдумать произошедшее эффектно исчезает в момент, когда Ки Хун заходит на кухню и видит сидящего за небольшим столиком Ведущего. Тот спокойно поднимает глаза от телефона, откладывает сразу же тот в сторону при виде бывшего игрока и сканирует его фигуру внимательным взглядом.
Ки Хун застывает на месте, неловко моргая и желая спрятаться от темного взгляда. Удача с попеременным успехом оборачивается сокрушительной неудачей и, кажется, самую большую удачу он разменял на победу в прошлых Играх.
Какая жалость, она бы очень сильно пригодилась ему сейчас.
— Не тошнит, голова сильно болит? Ничего больше не кровит? — инертно спрашивает Ин Хо. Даже буднично. Так, словно не они относительно недавно не желали нанести друг другу как можно больше боли и вреда.
— Терпимо, — тихо, сквозь зубы и боясь сказать лишнее слово, отвечает Ки Хун.
— Присаживайся, попей, — указывает головой на противоположный стул Фронтмен, услужливо наливая из графина на столе воду в стакан.
— Да, спасибо, — коротко соглашается бывший игрок, аккуратно забирая стакан и делая большие глотки. Полоскает рот, ощущая живительную влагу. — То, что произошло… — неуверенно начинает он. — Это же не отразится на игроках?
Ин Хо поднимает на него внимательный удивленный взгляд.
— Нет, — спокойно информирует Фронтмен. Укладывает локти на стол, опираясь и чуть подаваясь навстречу.
— Спасибо, — лишь такой ответ находится у Ки Хуна. Расспрашивать дальше? Пытаться прощупать почву?
Страшно.
— Однако не надейся, дорогой, что твой поступок пройдет без последствий, — тихо шепчет Ин Хо. — Твое наказание еще не свершилось в полной мере, и ты заплатишь за него после.
Мурашки пролетают по коже, ставший черным взгляд Ведущего колет прямо в сердце. Страх мешает с яростью, создавая гремучую смесь. Внутри резко вспыхивают казавшиеся холодными угли.
— Да? Снова заставишь встать на колени и отсосать тебе? — скалится Ки Хун. Столь резкое напоминание о произошедшем взрывается в мозге яростью, непринятием. И это практически первое, что говорит ему Ин Хо после пробуждения и того, как они чуть не поубивали друг друга? Язык жжет колкость, яд выбрызгивается прямо и легко: — Тогда в следующий раз я откушу тебе член.
— Боже, что за банальность, — улыбается Фронтмен. — Ты сделаешь это и даже со старанием, потому что если ты в действительности навредишь мне или не будешь послушен, то твои дрожайшие друзья с прошлой игры подохнут в канаве, и твоя жертва будет бессмысленна.
Ки Хун задыхается от невысказанных слов и горечи, подступившей к горлу. Встает с грохотом из-за стола.
— Я все, спасибо, — шипит он, понимая, что голова от резкого взрыва эмоций буквально пульсирует. Не дает Ин Хо и слова сказать, буквально сбегая из кухни, игнорируя зудящие стопы.
Нахал, урод, чертов мерзавец!
Его молчаливым протестом становится с грохотом захлопнувшаяся дверь в спальню.
Ки Хун зарывается обратно в одеяло, сжимает с силой зубы, едва не рвет подушку, вымещая злость. Внутри все клокочет, и это даже пугает — он не был столь вспыльчивым раньше, но Ведущий буквально вынуждает входить в это состояние. Бывший игрок ворочается по постели, внимательно прислушиваясь к звукам дома, попеременно проклиная Фронтмена, и решает наконец, от нечего делать и нехватки действия, посетить ванну.
Когда же он выходит, на тумбочке оказывается ровно три вещи: стакан воды, несколько белых кругляшков и записка с одним словом — «Обезболивающее». Сначала хочется послать треклятую, никому не нужную заботу Ин Хо куда подальше, но здравый смысл побеждает. Ки Хун глотает все таблетки разом, забираясь обратно в постель.
Черт его знает, может, Ведущий подсунул ему и снотворное, но через десятки минут сон накрывает, глуша мысли, и Ки Хун даже благодарен за это.
Возможно, его снова спасет от ненужных чувств всепоглощающий сон, и он действительно надеется на такой исход. Сквозь границу между небытием только ощущает, как прогибается рядом матрас, но не чувствует чужих рук.
Это немного успокаивает.
***
У них наступает молчаливое сосуществование. Ин Хо не особо настаивает, только приходит, чтобы поспать, и не прикасается к нему: то ли соблюдая договоренность, то ли давая время. Ки Хун не спрашивал и в принципе был просто рад тому, что его не трогают. Ему было жизненно необходимо перестать ожидать уверенных рук, иметь чуток времени на то, чтобы похоронить в глубине сознания все постыдные воспоминания. Ки Хун настойчиво игнорирует проблему, и пока получается вполне сносно. Однако у этого была и другая сторона — если в первые дня два он просто большую часть времени спал, а оставшуюся шлялся по дому, то уже на третьи сутки молчания и ничего не деланья его стало все раздражать.
В доме не было телевизора, на улицу выходить не хотелось: бывший игрок стабильно видел, как Кай бегает по всей придомовой территории, и желание покидать дом ради прогулки сразу же пропадало. Лишь иногда буквально высовывался из окна, дышал свежим ноябрьским воздухом и залезал обратно, насмотревшись на верхушки деревьев и собаку. Пришлось еще раз перепроверить библиотеку — ну так, на всякий случай. Но ровно ничего не изменилось, и его ждал провал. В надежде хоть на что-то, Ки Хун пролистывает книги на поиск картинок, выуживает английский текст, пытаясь тщетно понять контекст. Более чем половина слов ему подавно не знакома, и, только нервничая и бесясь еще больше, бывший игрок забрасывает это дело.
Единственное, что делает Ин Хо — это меняет повязки, молча, перед сном, практически ритуал. И даже не пытается прервать некоторое молчаливое сопротивление, только наблюдая иногда за тем, как Ки Хун сидит около картинных репродукций, тупо пялясь в знакомые мазки. Его присутствие незримое, но вполне-таки явное, из-за чего бывший игрок чувствует себя не в своей тарелке практически всегда.
Ки Хуна атакуют мысли, и он бежит от них заядло и исправно, стараясь игнорировать все, что не вписывается в привычную картину мира, то, что может пошатнуть устои и заставить сомневаться в самом себе. За день с Ведущим они видятся стабильно четыре раза — по одному разу на каждый прием пищи и перед сном, и хотя они не разговаривают, один только вид Ин Хо сам по себе служит огромным напоминанием.
Примерно через практически неделю Ки Хуна начинают тревожить беспокойные сны. Он не помнит, о чем они, но просыпается каждый раз разбитым, совершенно один в холодной кровати. После таких пробуждений очень и очень сильно необходимо увидеть живого человека, открыть рот и поговорить, закурить или выйти на прогулку, вырываться из оков пленяющего сна. Бывший игрок давит с жестокостью эти порывы, отворачивается каждый раз от Ин Хо в постели перед тем, как закрыть глаза, упирается взглядом в зеркало, где отражается окно, и просит у всех богов, чтобы медленная пытка закончилась. Справляться с гудящим предчувствием, беспокойством и напряжением с каждым разом становится только сложнее.
Но он вновь терпит головокружительное поражение, когда в памяти начинают задерживаться окровавленные лица давно мертвых людей. Его колотит после таких снов, он шарит по кровати, обнимает судорожно подушку. В такие моменты он даже не против, чтобы Ин Хо был рядом.
Но Ин Хо рядом нет.
Вечная пустота раздирает, обнимает со всех сторон: Ки Хун не выдерживает призрачного сосуществования, начиная сомневаться в собственном здравомыслии. И стучится в кабинет Ин Хо первым.
Это добровольная капитуляция.
Ответа не следует, но пленник уверен, что Ведущий на месте: тот словно бы великодушно проводил большую часть времени именно в кабинете, давая Ки Хуну полноценно ощутить одиночество и невыносимость существования одному.
— Не отвлекаю? — вместо приветствия решает начать Ки Хун, прикрывая дверь за собой. Окидывает взглядом пространство, что не изменилось с прошлого визита, останавливая внимание на хозяине.
— Нет, — качает головой Фронтмен. Отодвигает клавиатуру в сторону, в который раз въедливо осматривая объект интереса. — Наше молчаливое существование окончено?
Вопрос иголочкой укора втыкается в лоб. Ки Хун хмурится, желая прогнать неприятную ассоциацию.
— Что-то вроде того… Да.
— Хорошо, — довольно заключает Ин Хо. Однако он совсем не выглядит как тот, кто страдал от их неоговоренной молчанки. — Как себя чувствуешь?
— Сносно. Отоспался, — дергает плечом Ки Хун. Пытается оценить реакцию Хвана. Все еще неловко разговаривать — словно бы по минному полю идешь: шаг вправо, шаг влево — расстрел. — Иногда голова болит. Ну а остальное ты знаешь.
— Я рад, что тебе лучше. И что же привело тебя ко мне?
Неожиданно становится стыдно произносить прокрученную в голове фразу. Против воли возникает сравнение с ребенком, что приходит к родителю, чтобы признать вину без извинений. Тот самый ужасный момент, когда нужно заплатить за обеды, а ты в ссоре с мамой.
Неприятное чувство. Уничижительное. Зависимое.
— Мне просто… Как бы сказать. Совершенно нечего делать.
Еще поводи ножкой, и прямо-таки точно станешь несмышленым застенчивым мальчишкой. Но вместо этого Ки Хун вминает большим пальцем другой руки еще не до конца затянувшуюся рану на ладони. Словно бы наказывая себя, отрезвляя, не давая провалиться поглубже. Слабое сердце бьется, кажется, прямо в шее, отбивая ритм на сонных артериях.
— Мне тебя загрузить работой? Хочешь помочь мне с Играми? — приподнимает бровь Ведущий.
— Нет, — сразу же обрывает Ки Хун. — Может, у тебя есть какая-то книга там? Хоть что-то.
Ки Хун мысленно готовится просить. Прокручивает в голове «пожалуйста», и челюсть неприятно сводит от блещущих на периферии перспектив.
— Могу дать только это пока что, — вместо ожидаемого «попроси» заключает Фронтмен, открывая один из ящиков стола. Достает книжечку и кладет на стол ближе к Ки Хуну.
Любопытство играет свою роль, бывший игрок подходит, впериваясь взглядом в обложку. Моргает несколько раз, пытаясь понять, шутит ли Ин Хо. Переводит не верящий взгляд на Хвана.
— И на кой черт мне это?
Ин Хо поднимает глаза, светит разлившимися под глазами синяками с гематомами, и усмехается:
— Мы должны будем разговаривать с гостями. А английский язык — интернациональный. Привыкай.
— То есть ты просто даешь мне книгу по изучению английского? — пораженно уточняет он.
— Да, — подтверждает Фронтмен. Пододвигает самоучитель еще ближе к бывшему игроку. — Я даю тебе ключ к большим возможностям. И раз тебе действительно нечего делать, а помогать с организацией Игр ты не хочешь, то займись развитием полезных навыков. Сможешь выучить английский, и многие книги в моей библиотеке станут тебе понятны.
Ки Хун понимает: Хван не шутит. Он вправду больше ничего не даст и не облегчит ему задачу.
— Хорошо, — со скрипом принимает бывший игрок, забирая самоучитель. — Спасибо.
Мерзавец за столом только кивает и возвращается к работе, поэтому Ки Хун покидает кабинет.
А потом приходит осознание — знал. Ин Хо знал, что Ки Хун придет, и подготовился. Прокручивал, наверное, в голове, все возможные исходы событий и вывернул все так, чтобы у пленника не осталось выбора.
Липкое ощущение предсказуемости, глупости, опускается на плечи. Но делать нечего, и, устроившись в кресле в гостиной, Ки Хун раскрывает первую страницу.
***
Пять лет я прихожу в одно и то же место
И слежу, как вымирает стая лебедей
Кому-то лишь бы глажена рубашка была
А кому-то около ста лямов нужно
Для счастья, а счастье — это пташка
Та, по которой я стреляю из стеклянной пушки
Ки Хуну снится кошмар. Его выдергивает из ненавистного видения голос Ин Хо, и уже сам Ки Хун жмется тому к груди, трясясь и пытаясь вернуться в реальность, где самый страшный монстр уже рядом, и бояться некого.
Ин Хо аккуратно ведет руками по спине, тянет ближе к себе, ощущая дрожь Ки Хуна в своих руках. Успокаивает, переплетая их ноги и наслаждаясь тем, как объект интереса ищет в нем безопасность. Ки Хун ничего не говорит, но засыпает в ту ночь крепче обычного и спит до самого утра.
Ин Хо никак не комментирует то, что бывший игрок сам искал прикосновений и тепла.
Ки Хун мысленно благодарит Фронтмена, самостоятельно успевая покрыть себя неодобрением и укором.
— Рядом с домом есть небольшой пруд, — как бы между прочим говорит за завтраком Ведущий.
Ки Хун хмурится, не понимая к чему ведет Ин Хо:
— И?
— Не хочешь прогуляться?
______________________________________
5568, слов