|' Часть 12, '|
И слежу, как вымирает стая лебедей
Кому-то лишь бы глажена рубашка была
А кому-то около ста лямов нужно
Для счастья, а счастье — это пташка
Та, по которой я стреляю из стеклянной пушки
После стольких дней выйти на улицу кажется чем-то, что уподабливается сну: не веришь до тех пор, пока железные ворота не распахиваются перед тобой, чтобы явить дорогу и лес. Ки Хун опасливо оглядывается, так, словно выходит за железные стены собственной клетки украдкой, сбегая без разрешения. Но Ин Хо рядом слишком спокоен, а Ки Хун — не настолько отчаян и уверен в собственных силах, чтобы совершить хотя бы попытку.
Гравий под ногами хрустит, когда они идут по небольшой тропинке сквозь лес: Ки Хун посильнее запахивает куртку, выданную Ин Хо, и осматривает ветки елей. По календарю — конец ноября, и совсем скоро в свои владения вступит зима. Ки Хуну она нравится: своим спокойствием, когда снег мягко укрывает деревья и землю, ощущением, словно ты замираешь во времени и пространстве. И любит сидеть у окна с кружкой чая или саке, чтобы созерцать то, что метель укутывает пространство.
За последние три года он частенько терялся зимой. И дело не в том, что все дороги домой покрылись снегом, а тем, как воспоминания содрогали тело и мученически выгоняли из дома под холод. Он вспоминал дочь, мать, то, как помогал той убирать снег около магазина, как грелся в пледу, как она приносила чай и журила, если он выходил без шапки. Ки Хун так и застывал посреди улицы, практически ночью, с сигаретой в зубах, и смотрел себе под ноги. Он замирал в моменте, погружаясь в воспоминания без охоты, его утягивало в бездну сожалений и утраченных возможностей.
Именно тогда, когда морозный воздух красиво завивал дым, Ки Хун думал о том, что жизнь могла пройти совершенно иначе. Казалось, он оставался совершенно один с тем временем, что уже не вернуть, лицом к лицу, и никакой лжи или фальши более не было: только признание ошибок и сожаления.
Первая зима без матери и дочери казалась адом. Вторая уже не так сильно бороздила душу. Третья еще не наступила, но, смотря на спину Ин Хо, Ки Хун боязливо зависал в шатком положении неизвестности.
Когда он был Играх, то думал, что места хуже не придумаешь. Думал, что там он — совсем уж беспомощный, пешка в игре более высшей. Но хуже всего было то, что сейчас все было кристально чисто, но проще и подавно не стало: смотри, у тебя в руках есть рычаг давления, да силенок и храбрости все не хватает жать на него для того, чтобы изменить хоть что-то.
Все-таки он в какой-то мере был трусом.
И эту часть себя он ненавидел больше всего. Храбрился, доказывал, что чего-то стоит, да все никак не избавлялся от ощущения съедающего страха и желания быть признанным.
— Этот пруд был задолго до того, как я купил дом, но именно из-за него я прекратил поиски и сразу же приобрел землю, — сообщает Ин Хо, выходя на небольшой берег.
— Тут неплохо, — обтекаемо отвечает Ки Хун, оглядываясь по сторонам.
Небольшой пруд вокруг окружал лес, а по берегу выстроились небольшие деревянные домики, около которых сновали утки.
— Лебеди? — удивленно замечает Ки Хун, подходя ближе и рассматривая небольшую стайку птиц, облюбовавших противоположный берег.
— Именно, — едва заметно улыбается Ин Хо, вставая рядом и впитывая то, как заинтересованно Ки Хун наблюдает за птицами. — Небольшая стая. Наслаждайся их видом, потому что совсем скоро они должны будут улететь на зимовку.
— Откуда здесь так много птиц? Утки, лебеди, вон еще кто-то плавает… Разве им хватает корма? Пруд не слишком большой для всех их.
— Они обосновались тут из-за того, что я привел в порядок пруд и подкармливаю их. Видишь вон там домики? Специально для них сделаны, — неожиданно сообщает Фронтмен. Отходит чуть в сторону, указывая на лавочку, стоящую чуть дальше от дорожки, практически у кромки воды. — Пойдем присядем.
Ки Хун послушно усаживается на предложенное место и старается игнорировать присутствие Ведущего рядом. Вдыхает полной грудью свежий прохладный воздух, пока не замечает кое-что странное:
— А вон тот лебедь не больной? — указывая на птицу, спокойно стоящую на берегу около лавочки, спрашивает Ки Хун.
Ин Хо переводит взгляд на птицу и горько усмехается.
— С чего ты решил так?
Ки Хун тушуется неожиданно даже для самого себя.
— Ну, потому что он стоит совсем один, хотя все остальные плавают на другой стороне берега. Да и обычно именно больные животные уходят от своей стаи, чтобы не мешать. Разве не так?
— В чем-то ты прав, — соглашается Ин Хо. — Однако это не совсем так. Этого лебедя зовут Сиволь, и он потерял свою пару два года назад.
— Сиволь?, — переспрашивает Ки Хун. — Ты дал ему имя?
— Да, — кивает Фронтмен. — Что-то не так?
— Ты явно не умеешь придумывать нормальные имена, — фыркает бывший игрок, вспоминая «Ён Иля».
— Даже спорить не буду, — покорно принимает Ин Хо, пожимая плечами.
— Так значит он такой потому что потерял свою пару?
— Да. Лебеди зачастую моногамны и образуют пару раз и навсегда за исключением некоторых случаев. Например, если партнеры молодые, то они могут вступить в другой союз. Некоторые черные лебеди зачастую делают перерывы в «отношениях», — задумчиво рассказывает Фронтмен, закидывая ногу на ногу. — Бывает даже такое, что оба партнера — самцы, и они используют самку только для того, чтобы она снесла яйца. Жестоко, но по-другому они потомство не заведут, — переводит внимательный темный взгляд на Ки Хуна. — Впрочем, такие случаи в природе не редки: те же пингвины, гуси, даже утки и дельфины.
— Вот как, — приподнимает брови Ки Хун, напрягаясь от того, с каким подтекстом на него смотрит Фронтмен.
— Однако если партнеры уже давно в отношениях, то при гибели второго те не находят другую пару, и живут всю оставшуюся жизнь в одиночестве. Лишь покорно плывут по течению.
В последних словах Фронтмена скользит странная эмоция: Ки Хун озадаченно смотрит за тем, каким понимающим взглядом Ин Хо ласкает грустно склоненную голову лебедя. Присвистывает тонко, зовя птицу:
— Сиволь.
Лебедь, что удивительно, заинтересованно поднимает голову и гогочет. Вытягивает голову, чтобы рассмотреть зовущего, и перебирает лапами, пока не подходит к Ин Хо вплотную.
Ки Хун даже дыхание задерживает, не веря собственным глазам: птица и вправду отозвалась, и от того, насколько большой она на самом деле оказалась, остается только диву дивиться и заинтересованно рассматривать белые крылья с длинной шеей. Ин Хо же достает из кармана небольшой пакетик, в котором оказывается порезанные соломкой морковь и капуста.
Сиволь съедает из рук все, что ему дают, и разминает крылья, вытягивая шею. Ки Хун сжимает руки на коленях, давя в себе желание прикоснуться к столь прекрасному существу. Птица же, поняв, что угощение закончилось, располагается сбоку от Ин Хо и доверчиво кладет голову тому на бедра. Действие столь привычное и незамысловатые с виду, но, как кажется Ки Хуну — не каждому дано.
— С того времени, как он потерял свою партнершу, Сиволь не улетает на зимовки, — тихо говорит Ин Хо, поглаживая голову птицы. — Остается здесь, и мне приходится кормить его, чтобы он не умер. Знаешь, я понимаю его: то, как не хочется порой даже есть, когда потерял что-то важное. Думаю, он чувствует, что мы с ним похожи в этом, поэтому и дается в руки. Правда Сиволь решил более не идти вперед, а остаться здесь, на пруду, где когда-то встретил свою пару, и со стороны наблюдать за тем, как его птенцы растут и улетают в другие места. А я же… Я же стараюсь продолжать жить. Искать другие цели и не жить прошлым, хотя не всегда получается. Отпустить то, что держит и сковывает.
Ин Хо замолкает, и Ки Хун понятливо прослеживает вниманием то, как пальцы Фронтмена аккуратно приглаживают перья. Внутри строятся ниточки понимания, связывают слова и понятия. В голове прокручивается рассказ Джун Хо о брате, его судьбе и одинокой могиле жены. Ки Хун скользит по запястьям Фронтмена, отмечая характерную полоску на безымянном пальце левой руки.
Больше не носит. Значит, отпустил?
— Сейчас ты… Имел в виду свою жену? И то, что происходит с тобой?
Ин Хо несколько раз моргает, приходя в себя, отрывает взгляд от грустно наклоненной лебединой шеи. Улыбается неожиданно горько, так, что жалость въедается в сердце:
— Кто знает. Может, у меня с этим лебедем гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд.
Слышать откровения от Ин Хо, Фронтмена, странно. Ки Хуну кажется, будто бы он заглядывает туда, куда не надо, туда, где ему не место — в память и чужую боль. Обычно Ин Хо копался и переворачивал кверху дном его, Ки Хуна, жизнь и поступки, и ответный реверанс доверия и показательной человечности бороздит нечто глубинное и теплое внутри.
Ки Хун вспоминает, что Ин Хо тоже, вообще-то, человек. Такой же несчастный, прошедший через Игры и лишившийся многого.
— Я тоже… Терял, — все-таки делится Ки Хун. И с замиранием сердца видит, как от бусинок-глаз лебедя вниз идут мокрые дорожки. От ласки ли, внимания? Или нужно сейчас же перестать видеть в простом животном что-то человеческое? — И тоже стараюсь… Идти дальше.
— И что же ты имеешь в виду под «идти дальше»? Жажду отмщения?
Вопрос острым колышком издевки вонзается под ребра.
— Нет конечно! Разве не понимаешь, что это не жажда отмщения, а желание спасти тех, кто не знает, куда идет? Как те самые люди, что на самом деле хотят уйти, но не могут из-за глупых правил!
— Да? — приподнимает бровь Ин Хо. — А я вот вижу в этом как раз-таки отмщение. Фиксацию. Цель. Вместо того, чтобы жить для тех, кто тебе дорог, ты сосредоточился на прошлом и пытаешься бороться и найти смысл в разрушении того, что сломало тебе жизнь. Только вот Ки Хун, — Ин Хо поворачивается и смотрит прямо в глаза бывшему игроку, — не Игры сломали твою жизнь. Ты сам виноват в том, что все разрушилось.
— То есть ты хочешь сказать, что я сам убил Сан Ву? Сэ Бёк? Что я первый наставил автомат? — раздражается он.
— Нет конечно, — примирительно и спокойно отвечает Фронтмен, не отвлекаясь от легкого поглаживания Сиволя, прикрывшего глаза. — Все игроки сами достаточно разрушили свою судьбу, чтобы вербовщики могли их заинтересовать. Если бы ты, Ки Хун, не влез в долги и не играл на скачках, то потерял бы жену, мать, дочь? Ты ведь сам продал страховку для того, чтобы поставить те деньги. А если бы ты этого не сделал? Тогда бы твоя мать не была мертва. Ты бы никогда не пошел на Игры, не убивал и не сидел сейчас со мной. Но ты тут, Ки Хун, и это значит, что в том, что произошло, есть только твоя вина.
— Хватит, — резко качает головой Ки Хун, ощущая, как боль опоясывает лоб.
— Поверь, будь ты менее зависим, то не стал бы искать встречи со мной. Ты бы не впал в депрессию, помог бы брату Сэ Бёк сразу же, как пришел с Игр, ты бы дорожил дочерью и делал мир лучше. Но вместо этого ты тратил те «кровавые» деньги на то, чтобы сделать их еще более грязными.
— Кто бы говорил! — взрывается Ки Хун. Нетерпеливо тыкает пальцем в грудь Ин Хо. — Слышу о «высшем благе» от человека, который стал Фронтменом! И как, что ты делаешь лучше? В чем твоя «мораль»? Я посмотрю, ты все знаешь и можешь разложить, но скажи-ка, почему сам-то ничего не сказал Джун Хо? Знает ли твоя мать о том, что ты жив? Часто ли навещаешь могилу любимой жены, а?
Последнее — явно лишнее, но червяк раздражения лишком въедается в мозг. Ки Хун кусается в ответ в желании сделать побольнее, да так, чтобы от него отстали и перестали копаться в грехах и пороках.
Черные бездны глаз Фронтмена пришпиливают на месте: восковая маска холодной ярости опускается на лицо, и мороз, шпильками пронзающий кожу, так и говорит о том, что Ки Хун переступает границу дозволенного.
Бывший игрок замолкает, оставаясь напряженным. Ин Хо растягивает губы в ужасающей улыбке, возвращая монетку упрека, кинутого в него:
— А ты вообще приходишь к матери на могилу?
Все, баста. Взаимные удары по самому больному совершены, они — с открывшимися кровоточащими ранами и злобой, скользящей в словах.
Ки Хуну нечего сказать. Впрочем, как и оправдаться. Как признаться в том, что сначала был поглощен сожалением к самому себе, а после — даже и не думал об этом, старательно избегая напоминания о собственной вине и ошибке?
А ведь мать умерла в одиночестве. Даже не зная, жив ли Ки Хун. Просто медленно зачахла от болезни, которую можно было вылечить.
Совсем-совсем одна, думая, что все ее бросили.
— Я уже говорил тебе про то, что это мой способ справиться с системой, — терпимо продолжает через десяток секунд Ин Хо, отворачиваясь. — Для того, чтобы иметь хоть какую-то силу бороться, иметь власть, иметь возможность влиять и наблюдать за тем, что происходит с людьми.
Наступает тишина, и Ки Хун сжимает собственные руки, сглатывая и жуя губы. Очень… Неловко. И холод все сильнее пробирает до костей.
Не так, как раньше.
— Прости, — тихо выдыхает Ки Хун.
Как груз с плеч. Как признание собственных ошибок. На самом деле до ужаса стыдно, но если они продолжат в таком же духе, то Ки Хун боится, что они вскоре живого места друг на друге не оставят.
— М? — Фронтмен удивленно встречает виноватый вид Ки Хуна. Наклоняет голову, силясь понять, что побудило его извиниться.
— Я… Был слишком резок. Прости.
— Да… — принимает Ин Хо. — И я тоже виноват. Не надо было давить на тебя.
— Ну, значит, мы оба хороши, — коротко усмехается Ки Хун.
Молчание опускается слишком уж ощутимо и неприятно: бывший игрок старается найти в голове хоть какие-то слова, чтобы не сидеть в напряжении, но все они скатываются в споры и дискуссии, от которых только голова начинает болеть сильнее. Поэтому просто утыкается взглядом в уток, плавно скользящих по поверхности пруда.
— Знаешь, — прерывается Ин Хо. — Я сейчас кое-что скажу, ты можешь быть как согласен, так и нет, — предупреждает он. — Впрочем, смысла это не убавит. Я прихожу на этот пруд уже несколько лет, и медленно наблюдаю за тем, как вымирает стая лебедей, таких красивых и прекрасных. Пруд в начале хоть и был диким, но гораздо больше, с зарослями и неровными берегами, в глуши леса, где не особо потревожит человек. Сейчас тут гораздо лучше, но птицы почему-то улетают и не возвращаются. Может, они находят место получше, может, что-то с ними происходит — я понятия не имею. Но я нашел в Сиволе отражение себя, и поэтому мне так дорого следить за местом, где он живет. Это мое маленькое счастье, которое я могу обеспечить и о котором практически никто не знает. Люди сами выбирают свою судьбу, сами выбирают себе семью и цели, сами выбирают то, что дарует им счастье. Свое большое счастье, свою семью, прошлое, память — все это я положил на фундамент Игр, на то, чтобы выйти за пределы «собственного» счастья. Стал слугой системы, обеспечивая ей законы, как когда-то служил в полиции. Сменил одну маску на другую, стал играть по-крупному. Я вышел за границу обычной жизни, попрощался с ней, и ставки возросли, ответственность стала больше, тут нет места морали, счастью и сожалениям. Те, кто попадают на игры, уже заведомо обрекли себя на смерть — там, в своей обычной жизни, они доставляют проблемы, они загнали себя в яму долгов. Несомненно, — допускает Ин Хо, — есть те, кто попал случайно, не зная, на что обречены. Те, которым деньги нужны не для себя, те, которые пошли ради спасения чьей-то судьбы.
— И что же с ними? — тихо спрашивает Ки Хун, когда Ин Хо берет небольшую паузу. — Правильно ли поступать с ними так же, как и с другими?
— Это грустно и жестоко, — признается Ин Хо. — Это драма, которая волнует человеческие сердца. Но это правда жизни. Невинные всегда будут страдать, всегда будут жертвы. Благодаря таким чистым людям еще веришь в лучшее, и благодаря им же понимаешь, насколько ужасны остальные. В моих силах обеспечить только равные возможности у каждого. А вот как повернется судьба и что сделают другие — уже не в моих руках. Всех не спасти, Ки Хун, и с этим стоит смириться.
— И правда грустно, — откидываясь на спинку лавочки, заключает Ки Хун. Обнимает сам себя, устремляя взгляд в кроны деревьев.
Теперь молчание не так сильно тяготит, и он просто дышит полной грудью, слушая шелест листьев и отдаленную возню птиц. Этого чертовски не хватало: ощущения, что мир за стенами существует, движется, живет. И наслаждаясь звуками, легким присутствием человека рядом, Ки Хун прикрывает глаза.
— Ки Хун, — тихо зовут совсем рядом. — Ки Хун, просыпайся.
Его мягко трясут за плечо, и веки поднимаются совсем уж тяжело. Затекшее тело протестует, ему неожиданно холодно и слишком свежо. Ин Хо помогает ему встать, аккуратно придерживая за предплечья, и поправляет волосы с теплой улыбкой: Ки Хун выглядит заспанным, дезориентированным и чертовски милым, пытаясь оглядеться и понять, где находится.
— Это что, камыши? — удивленно спрашивает Ки Хун. — С детства их не видел.
— Ага, — соглашается Ин Хо. — Только это не камыши, а рогоз. Их часто путают.
— Ты меня дуришь, — недовольно заключает бывший игрок, хмурясь. — Это всегда были камыши.
— Распространенное заблуждение.
— Да не может быть.
— Может, — стоит на своем Ин Хо. — Камыш в виде метелки растет, а рогоз — как вот эта самая цилиндрическая шайбочка, — поясняет он. А потом хитро уточняет: — Скажи, а ты трогал когда-нибудь рогоз?
— Да вроде нет, — не понимает Ки Хун. — Он обычно рос где-то прямо в воде, боялся свалиться и от матери получить. А что?
— Ничего. Подожди минуту, — просит Ин Хо. Отходит от Ки Хуна, чтобы аккуратно спуститься и вынутым из кармана складным ножичком перерезать несколько стебельков. — Держи, — протягивает Ки Хуну.
— Это, типа, букет? — ошалело моргая, заключает Ки Хун.
— Что-то вроде того, — уклончиво отвечает Ин Хо.
Однако, как самая последняя тварь, когда бывший игрок забирает все-таки «букет», с озорной улыбкой бьет ладонью прямо по соцветиям рогоза. В ответ те сразу же распушаются, взрываясь мягким нутром и летя прямо в лицо Ки Хуну. Тот не успевает среагировать, и пух липнет к щекам и залетает в нос: бывший игрок тут же отворачивается, пытается убрать тот с лица и звонко несколько раз чихает. И когда избавляется от него, то слышит тихий смех Фронтмена. Тот стоит чуть поодаль, прикрывая рот ладонью, но блестящие дьявольским весельем глаза выдают того с головой.
— Совсем совести нет? Ты что делаешь? — задыхается от возмущения и стыда Ки Хун.
— Не мог удержаться, — сквозь смех произносит Фронтмен.
Детская обида и жажда справедливости выстреливают фейерверком, Ки Хун резко сокращает расстояние между ними и несильно бьет все еще смеющегося Ин Хо зажатыми в руке стеблями. Остальной пух окончательно слетает с соцветий, Фронтмен отходит медленно назад, прикрываясь от шутливо-серьезных ударов руками.
В порыве азарта они совсем не замечают, как придвигаются к небольшому обрыву берега: Ин Хо, свято думая, что отходит в сторону леса, смело шагает в пустоту, понимая это только в момент, когда нога проваливается глубже. Он неловко взмахивает руками, чувствуя, как страх льдышкой скручивает желудок, и смотрит в такие же испуганные глаза напротив. Ки Хун рвется вперед, хватает без задней мысли Ин Хо за шиворот пальто, но уже поздно — его тянет вперед, и они летят вниз вместе.
Вода до ужаса ледяная даже для ноября, сбоку испуганно крякает Сиволь, плавающий рядом с берегом, и вокруг них приминаются стебли рогоза. Ки Хун падает прямо на Ин Хо, вышибает из того воздух ненароком, и они оба погружаются в воду с головой. Руки и ноги сплетаются, бывший игрок сглатывает воду и давится, силясь встать, судорожно опираясь о грудь Фронтмена. Ин Хо под ним так же дергается, пытается захватить воздуха. Отпихивает дезориентированного Ки Хуна вбок, встает резко, кашляет с надрывом, и практически сразу же жестко вытаскивает пленника за волосы из-под воды — тут не до сантиментов и аккуратности. Пух липнет повсюду, Ки Хун неловко опирается коленями о дно, давая вставшему Фронтмену с силой бить по спине кулаком, помогая выкашлять проглоченную воду.
Одежда второй многотонной кожей облепляет повсюду. Ин Хо тянет Ки Хуна на себя, поддерживая за плечи, и тащит его в сторону, туда, откуда можно вылезти из пруда. Благо, тут довольно мелко — где-то чуть не доходя до паха, но ноги все равно дрожат.
— Ты… Ты в порядке? — сипло шепчет Ки Хун, когда ступает на твердую землю.
Состояние такое, словно бы они из бездны выбрались.
— Нормально, — недовольно цыкает Ведущий. Зачесывает одним движением мокрую челку, надрывно кашляя несколько раз. Скидывает тяжелое мокрое пальто на землю, оставаясь в рубашке и брюках. — Пошли скорее в дом, пока не заболели.
— Да, да, — не собирается отпинаться бывший игрок, стряхивая мокрый пух, прилипший к лицу.
Дорога назад занимает меньше пяти минут, но по ощущениям — целые десять, потому что холодный воздух сковывает движения, а мокрая одежда не прибавляет сил. Под конец у них уже трясутся руки и стучат зубы, а голова — взрывается болью. Ки Хун даже не думает о том, чтобы подсмотреть кодовый замок при входе, всецело занятый тем, чтобы хоть сколь-либо согреться, и даже не особо обращает внимания на приближающегося Кая, едва ли не быстрее Ин Хо доходя до двери.
— В ванну, — коротко кидает Ин Хо перед тем, как метнуться прямо в мокрой обуви на кухню.
Повторять дважды не надо, и Ки Хун, пожалуй, впервые с такой скоростью и рвением взлетает на второй этаж. Мокрая одежда отлепляется с трудом, но в доме хотя бы не холодно и не воет ветер, и все ненужные сейчас тряпки летят в раковину. Тут же залезает в ванну и включает душ, выкручивая горячую воду и обливая себя с головы. Теплая нега расползается по замерзшей коже, он закрывает глаза и наслаждается этим ощущением, подставляя спину и чувствуя, как из волос вымывается лед.
Он стоит так минуту, две, и только потом задумывается об Ин Хо, что, скорее всего, замерз если не так же, то сильнее него. И где же Фронтмен? Ванна в доме одна, а другого способа согреться в голову и не приходит. Чувствуя небольшую вину за случившееся, Ки Хун толкает дверь и зовет Ведущего:
— Ин Хо!
Хван приходит в спальню спустя минуту, заглядывает в ванну, выглядя совсем уж бледным.
— Что-то случилось? Все хорошо?
— Да, все нормально. Ты не замерз?
— Ничего, — пожимает плечами. Ки Хун замечает, как тот оказывается просто обернут в теплый плед. Распахивает дверь шире, приглашая:
— Заходи давай, нужно нормально согреться, да и помыться после такого. За тобой больным ухаживать желания как-то нет.
— Точно? — с сомнением уточняет Ин Хо. — Ты же сам хотел, чтобы я тебя не трогал.
— Ты и не будешь, — цокает Ки Хун. — Залезай в ванну давай быстрее, пока я не передумал.
— Хорошо, — соглашается Ин Хо. Кидает плед на кровать и заходит в комнатку, где уже витает пар. Скидывает одежду, что успел сменить, и, стараясь не смотреть на Ки Хуна, подставляется под теплую воду.
Этого, пожалуй, точно не хватало, потому что кости приятно заныли, и стало сразу же лучше.
— У тебя в волосах водоросли, — замечает бывший игрок, с интересом, украдкой, осматривая фигуру Ин Хо.
Фронтмен тут же поднимает руки и прочесывает мокрые пряди, стараясь выловить всю растительность, что успела прицепиться. Склизкий мох и грязь копошатся на подушечках пальцев, и Фронтмен подставляет руки под струи, смывая те.
— Все?
— Нет, погоди… Дай шампунь, я помогу, — просит бывший игрок.
Запах корицы приятно греет легкие, Ки Хун пенит шампунь в волосах Фронтмена. Непроизвольно взгляд цепляется за широкую спину, и Ки Хун застывает, не веря собственным глазам.
Тонкие шрамы тянулись вдоль всей спины, начинаясь от поясницы и заканчиваясь на лопатках, иногда доходя своими хвостами до шеи и плеч. Их было много слишком много даже несмотря на то, что светлые рубцы сливались и не так сильно бросались в глаза.
— Что-то не так? — спрашивает Ин Хо, понимая, что бывший игрок остановился.
— Нет… Нет, все хорошо, — поспешно сглатывает и приходит в себя Ки Хун.
Нет, это не его дело. Не надо лезть туда, куда не просят.
Хотя все-таки очень хочется.
В Ки Хуне просыпается некоторая жадность: узнать про Ин Хо, Фронтмена, как можно больше. Чем он думает, почему стал таким? Что скрывается за маской спокойствия и отчужденности, чем он дорожит и что делает больно? Откуда каждый шрам на коже и почему столь светлый человек в прошлом переменился?
Рука аккуратно опускается на светлые полосы, Ки Хун чувствует под пальцами рытвины в слоях кожи. Ин Хо резко замирает, впивается взглядом в запотевшее зеркало, силясь рассмотреть то, что происходит за спиной. Удушливый запах корицы неприятно щекочет нос.
— Откуда? — лишь спрашивает Ки Хун, прекрасно зная, что Фронтмен поймет и без пояснений.
— Не стоит, — разворачиваясь и перехватывая чужую руку, качает головой Ин Хо. — Это не то, что тебе стоит знать.
— А если я хочу? — наклоняет голову Ки Хун.
Я — белая ворона
Я — чёрная овца
Я — трещинка на совершенном лике у Христа
Сегодня он уже приоткрыл завесу человека по имени Ин Хо — Ведущего, брата Джун Хо, бывшего игрока 132, Ён Иля, и интерес заставляет копать все глубже, пока не получится достать до дна. Прямо туда, где беснуются черти и лежит самое сокровенное. Там, где влачит свое существование душа.
Я — тут третий, третий лишний, не пришей к пизде рукав
Я обуза, я ошибка, я — лишняя деталь
Я — тёмная лошадка, и я — гадкий утёнок
Я — козёл отпущения и ошибка природы
Вчера мальчик для битья или маменькин сынок
Но сегодня я плохой пример, моральный урод
Ки Хун заглядывает в бездны глаз и прекрасно понимает, что будет ему ответом.
— Ты не настолько залез мне под кожу, чтобы понять то, что произошло. Я еще не настолько доверяю тебе, чтобы вложить в руки нож, — Ин Хо сжимает с силой запястье Ки Хуна. Вода льется на них сверху практически обжигающая — и Ки Хун до конца не понимает, ему столь жарко из-за температуры или того, как на него смотрит Фронтмен.
— И когда же наступит время, когда я узнаю тебя?
Вопрос — в самую сердцевину, пар застилает взор, у Ин Хо шрамы на спине горят и зудят так, словно он только что получил их. И вправду, какая из граней его личности — настоящая, главная, фундамент для всех остальных?
Ин Хо хочет доверять. Но это чревато предательством, болью и шрамами похуже физических.
Возможно, Ки Хун не способен на предательство. Возможно, сейчас именно он, Ин Хо, хозяин положения. Но Ки Хун способен причинить боль. И Ин Хо чувствует себя в безопасности только тогда, когда контроль цепко въедается в руки и мысли: ни единого допущения на вольность, на то, что произойдет что-то незапланированное. Без контроля физически плохо.
И Ин Хо готов в глотку вгрызться за него.
— Не сегодня, — отвечает Хван. — И не завтра. Возможно, через года ты полностью поймешь меня. Возможно, я недооцениваю тебя и ты способен сделать это быстрее. Кто знает.
Ин Хо выглядит божественно в своем виде: то, как сила плещет от него даже в момент, когда на нем нет одежды, когда он смотрит снизу-вверх, с заливающей лицо водой.
Ки Хун боится совершить ошибку и глупость.
И все-таки совершает ее, наклоняясь и нетерпеливо находя сжатые губы. Карточный домик хрупкого спокойствия рушится, Ки Хун не понимает самого себя, закольцованный в моменте.
Ему кажется, что, если он не поцелует Ин Хо прямо здесь и сейчас, то больше возможности не будет, тонкая нить открытости и доверия оборвется, и сердце в груди замрет окончательно. Ки Хун считает себя трусом, но переступает через страх и дает себе сделать то, что хочется на самом деле.
Тонкие грани их ролей стираются, они слишком близко и слишком открыты, слишком похожи и слишком хотят быть понятыми и нужными.
Фронтмен впервые ничего не делает, покорно открывая рот и давая Ки Хуну скользнуть внутрь. Руки бывшего игрока обхватывают челюсть и спину, он считает полосы на спине короткими ногтями, прижимаясь практически вплотную. Поцелуй медленно-горячий, Ки Хун не спешит и исследует все с упоением и наслаждением. Вода стекает по лицу, льется в глаза, барабанит по макушке, и торопливое дыхание приятно ощущается на коже.
Ки Хун отрывается, смотрит в потемневшие карие бездны, и понимает, что в который раз падает в них, да так, что дна никак не достигает: падает, переворачивается, летит вновь под гравитацией и силой Ин Хо, податливый для его мыслей и образов.
Спина врезается во все еще прохладный кафель, Ин Хо наклоняет к себе Ки Хуна, чтобы развязно вылизать его рот и поделиться жаром. Дикая смесь гормонов и химии туманит мозг, стирает все на своем пути. Бывший номер 456 забрасывает руки на плечи Фронтмену, по-настоящему наслаждаясь поцелуем.
Ин Хо легко кусает чужие губы перед тем, как отстраниться, и дышит глубоко, стараясь успокоиться.
— Это… — хрипло начинает он. — Последствия того, что я пытался убежать сам от себя. Пытался забыться в том, что не было моим.
— О чем ты? — не понимает Ки Хун.
— Именно об этом я и говорил, — улыбается легко Хван. Нежно проводит по щеке пленника. — Еще слишком рано. Нам нужно больше времени, чтобы понять друг друга.
— Погоди, нет, стой, — поспешно просит Ки Хун, вцепляясь в руку Ин Хо.
— Ты узнаешь все со временем. Дай себе возможность медленно дойти до правды. Не стоит спешить за простым ответом на все вопросы. Его попросту нет.
— Но я хочу ответов. Хочу определенности. Хочу быть в силах делать что-то.
— Власть — вещь, которой приятно обладать. Но любить в ней совершенно нечего.
Ин Хо выходит из-под душа и провожает взглядом вид совсем потерянного пленника.
— Не гонись за ней. Силы придут постепенно. Я помогу тебе всем, чем только смогу. Покажу тот мир, который неведом обычным людям и который скрыт. Тот самый мир, от которого хочется избавиться, от которого тошнит, — обещает он. — Только не уподабливайся тем, кто хочет все и сразу. Поверь, Ки Хун, ты сгоришь быстро и бессмысленно.
— Прошу, хватит всех этих пустых разговоров, Ин Хо, пожалуйста! — взмаливается Ки Хун.
— «Признак незрелости человека — то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости — то, что он хочет смиренно жить ради правого дела,» — повторяет уже сказанное Ин Хо. — Подумай над этим. Ты можешь славно и эффектно умереть за идею, кричать во всю глотку о том, что правильно и нет, а можешь медленно и верно, без спешки, идти к своей цели. Ты слишком слаб для того, чтобы перевернуть этот чертов мир с ног на голову одним махом, нет того самого волшебного рычага, за который только надо взять опору. Никто ничего менять не хочет, никто тебя не поймет. Поэтому не трать себя впустую, не кричи в тишине, зная, что никто не услышит.
Ки Хун прижимается спиной к кафелю, слишком отчетливо ощущая, как горят губы и как одиноко ощущается сейчас собственное тело.
— Для каждой правды нужно быть готовым, — тихо заключает Ин Хо. Сдергивает полотенце, чтобы обвязать вокруг талии, и усмехается. — Счастье в неведении, но сила в том, чтобы знать, как распоряжаться информацией и людьми. Пока ты не поймешь это, Игры тебе не сломить.
Дверь в ванну закрывается с легким щелчком. Ки Хун сползает по стене вниз, не обращая внимания на то, как сверху бьет обжигающая вода.
И все привыкли ничего не замечать,
Когда тебя не слышат,
Для чего кричать?
Мы можем помолчать,
Мы можем петь,
Стоять или бежать,
Но все равно гореть.
Огромный синий кит
Порвать не может сеть.
Сдаваться или нет,
Но все равно гореть.
И снова с неба
Проливаются на нас
Ответы и вода.
И если ты вдруг
Начал что-то понимать
И от прозрений захотелось заорать.
Давай кричи,
Но тебя могут не понять
Никто из них не хочет ничего менять.
Ты можешь помолчать,
Ты можешь петь,
Стоять или бежать,
Но все равно гореть.
— Гори… Чтобы светить.
***
Часы пролетают слишком незаметно: Ки Хун проваливается в короткий беспокойный сон до самого вечера. Кровать отпускает с неохотой, но голова раскалывается настолько, что приходится все-таки встать.
— У тебя нет никакого обезболивающего? — сразу же спрашивает Ки Хун, заходя в кабинет Ин Хо. — Голова ужасно болит.
Ин Хо отрывается от телефона и встает с кресла, чтобы подойти и приложить ладонь ко лбу Ки Хуна.
— Температуры нет, — резюмирует он. — Что-то еще болит?
— Нет, только это, — качает головой Ки Хун, не в силах препираться после столь изнуряющего приключения и нагрузки.
Наблюдать за Ин Хо, для которого, кажется, ничего не произошло, странно: ни намека на сказанные слова, ни усталости и разбитости на первый взгляд. Или же это Ки Хун не настолько хорошо пока что знает Фронтмена?
Сознание плывет настолько, что он и не замечает, как Ведущий протягивает ему таблетку и стакан воды. Бывший игрок с благодарностью принимает их.
— Присядешь? — предлагает Ин Хо, указывая на стул рядом со столом.
— Да, — соглашается Ки Хун. Волочит ногами, расслабленно откидываясь в кресле, прикрывая глаза и ожидая того мгновения, когда таблетка начнет действовать.
Его вновь проваливает в негу, и из рваного и поверхностного сна его вновь вытягивает голос Ин Хо.
— Ки Хун, ты как? Получше?
Глаза нехотя разлепляются, бывший игрок вздыхает глубоко и приходит в себя, понимая, что мигрень отступила. Это несомненно радует.
— Да, спасибо.
— Хорошо, — довольно кивает Ин Хо, отходя обратно к себе за стол. Садится, быстро щелкает клавишами по клавиатуре. Говорит как будто между прочим: — Та девушка, которая была беременна, родила сегодня утром.
— Что? — не верит услышанному Ки Хун. Сон снимает так же быстро, как если бы на него вылили ведро холодной воды. — Чун Хи? Она в порядке? Ребенок?
— Да, — подтверждает Фронтмен, что-то увлеченно рассматривая на экране. — С ней и малышом все отлично. Врачи из больницы написали, что малышка довольно крепкая, никаких патологий не нашли.
С плеч словно спадает тяжеленный груз: Ки Хун вздыхает, вспоминая молодую девушку, и радуется тому, что успел. Она не родила на Играх, малышка не умерла вместе с матерью.
— Не беспокойся за нее, — доверительно проговаривает Фронтмен. — Рядом с ней игрок 149, Гым Чжа, и другие из твоей «компании».
— Ты имеешь в виду Дэ Хо, Хён Джу и?..
— Да, Чон Бэ и некоторые другие крестики там же. Они собрались после Игр вместе и, кажется, пытаются пережить произошедшее.
— А я… Я могу посмотреть? — аккуратно, будто бы боясь спугнуть, спрашивает Ки Хун. — Хоть немного. Или мне нужно… Просить тебя об этом?
— Нет, — качает головой Ин Хо. — Как бы ты не хотел демонизировать меня, я точно такой же человек. С пороками и зависимостями, но практически обратная сторона твоей монетки. Мы с тобой похожи. И если ты по-человечески относишься ко мне, то я тоже буду отвечать тем же.
Ин Хо разворачивает экран к Ки Хуну, чтобы тот мог увидеть запись скрытой съемки из палаты Чун Хи: вокруг девушки снуют врачи, а после палата наполняется уже знакомыми для бывшего игрока людьми. У него замирает дыхание при виде них и улыбок на безмятежных лицах — кажется, они все искренне радуются за Чун Хи и ее малышку.
И это лучшая награда за старания и страдания, что перенес Ки Хун.
Доказательство, что он пожертвовал собой не просто так.
Ин Хо наблюдает за тем, как эмоции сменяются на лице пленника, и склоняет голову чуть вбок, впитывая те до мельчайших подробностей. Дает тому просмотреть ускоренную видеозапись несколько раз перед тем, как развернуть экран обратно и выключить компьютер.
— Пойдем, — мягко зовет он. — Ты слишком устал сегодня, ровно как и я. Нам нужно выспаться.
Ки Хун, вставая, неожиданно понимает, что жизнь медленно, совсем уж помаленьку, но налаживается. Прутья адовой клетки разгибаются, и Ин Хо более не кажется тюремщиком и Дьяволом по плоти.
В конце концов, все могло быть гораздо хуже.
И руки, что аккуратно обнимают за талию, уже не кажутся мерзкими или неприятными. Они дарят успокоение и спасают от ночных кошмаров.
***
Но на следующий день Ки Хун в который раз убеждается в том, что вся удача в его жизни вертится разменной монетой, и за каждой хорошей новостью всегда следует что-то плохое.
— Мне нужно уехать примерно на неделю.
— Куда? — не понимает Ки Хун. Даже откладывает приборы в сторону, отвлекаясь от завтрака. — Зачем?
— Следующие Игры уже довольно скоро, поэтому мне нужно встретиться с вип-персонами и проверить место проведения Игр. Перепроверить солдат и список возможных игроков, — перечисляет Ин Хо.
— А я? Мне нужно будет поехать с тобой?
— Нет, — качает головой Хван. — Ты останешься здесь.
— Почему? — хмурится Ки Хун. — Разве ты сам не говорил, что я должен буду помогать тебе в делах Фронтмена?
— Для того, чтобы ты помогал мне на других Играх, нужно хотя бы среднее знание английского. Я уже не говорю о том, чтобы знать еще какой-то иностранный язык. Твои же знания совсем не годятся, и за границей контролировать все гораздо сложнее, нежели в Корее, — поясняет Хван. — Именно поэтому ты останешься здесь, поправишь свое здоровье и будешь продолжать изучать английский. Куй Мин будет приходить раз в день, чтобы проведать тебя, и если возникнут какие-то вопросы — можешь задать ему.
— Куй Мин? — недовольно изрекает Ки Хун. — Ты серьезно?
— А что не так? Тебе еще славно было бы сказать ему спасибо за то, что подлатал тебя.
— Подлатал? В каком смысле? — бывший игрок напряженно хмурится.
— В прямом. Он мой личный доктор, поэтому именно он и зашил все твои и мои раны после того «случая».
Ки Хун пораженно моргает, а после — покрывается краской румянца. В голове настойчиво стучит «Блять, блять, блять», потому что в тот день он невесть что вообще придумал и сам же поверил.
Идиот, идиот, гребаный идиот!
— Так что все-таки не так? — уточняет Ин Хо.
— Ничего, — поспешно выталкивает изо рта Ки Хун. — Значит, поблагодарю его.
И уже днем, умываясь, Ки Хун едва не лишается жизни, когда в зеркальной глади видит отражение Сан Ву с перерезанной глоткой.
______________________________________
5952, слов