|' Часть 13, '|
Проснувшись в холодном поту
Красные глаза и с привкусом крови во рту
Всякий раз признаться себе же сам не могу
Что всё равно бы предпочёл кошмары миру наяву
После завтрака почему-то бросает в жар, и пот мелкими капельками саднит виски. Ки Хун сбрасывает посуду в мойку и поднимается наверх, чтобы немного привести себя в порядок. Ему жарко до духоты, хотя в доме тепло, а на улице — наступает зима.
Возможно, он переволновался. Возможно, все еще не смирился с тем, что происходит, и организм протестует всеми возможными способами. Или он вовсе заболел, как и боялся?
Ладонь прижимается ко лбу, но кроме липкого холодного пота ничего не чувствует. Ки Хун бы даже сказал, что ему бы согреться, но внутри пылает пожар, и шутить с таким он не намерен.
Прохладная вода приятно колет ладони, остужает мысли и иголочками проникает в поры. Ки Хун опирается на раковину руками, прикрывает глаза и подставляет кисти под льющуюся воду, сосредотачиваясь на ощущениях. Его немного ведет в сторону, голова побаливает, и отвлечение на разнице температур арматурой заякоривает в реальности. Качает и штормит хрупкий кораблик спокойствия и мироощущения, подбрасывая на накатывающих волнах жара и холода. Кажется, наступает тот самый момент, когда в лихорадочном бреду то скидываешь одеяло, то обматываешься им как второй кожей, пока зубы стучат друг о друга.
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Мышцы тянут ребра, легкие раскрываются, кислород поступает в организм. Своеобразная медитация над тем, чтобы самостоятельно контролировать то, что обычно и не замечаешь. Мысли опустошаются, бывший игрок сосредоточен на одном действии — дышать, ровно и в такт сердцу, не отвлекаясь ни на что более. Так проще сохранять устойчивость, так проще сохраниться в мире переменчивых судеб: контролировать и сосредотачиваться на том, что тебе подвластно.
Хоть что-то в этом мире должно быть податливо его воле.
Руки практически леденеют, ощущаются инородным и неповоротливым, и Ки Хун медленно открывает глаза, чтобы посмотреть в зеркало.
Сознание простреливает и полосит острыми осколками страха.
На него из отражения смотрят затхлые бездны мертвых глаз.
На практически белой коже Сан Ву ярким росчерком алеет перерезанная глотка. Из раны толчками выливается слишком густая кровь, течет по шее, стекает по груди и противно плюхается на пол. У Ки Хуна сердце острой вспышкой боли трепыхается в груди, дрожь бежит по всей спине, когда он встречается с потухше-обвиняющим взглядом друга. Страх съеживает желудок, бьет спазмом в мозг. Он не успевает даже подумать перед тем, как молниеносно дернуться в сторону, чтобы воочию увидеть призрак прошлого.
Слабые руки упираются в раковину, Ки Хун остервенело дергает в сторону не до конца открытую шторку ванны и тупо пялится в белоснежную поверхность без каких-либо следов. Паника мандражом пролетает по нервам, бывший игрок, взвинченный такой встречей, крутит головой с зеркала до ванны, постепенно ощущая, как скачок давления начинает отзываться опоясывающей болью в голове.
Ки Хун щиплет себя за руки, не замечая дрожь в пальцах и как неприятно напряжены челюсти. Он даже ощущает пульсацию сосудов за глазами, то, как кровь гонится по организму, оседает холодом в районе солнечного сплетения. На секунду кажется, что его стошнит, но ощущение пролетает незаметной птицей, оставляя после себя противный привкус горечи.
Он прикрывает глаза, считает до десяти, контролируя дыхание, и мысленно повторяет: «показалось-показалось-показалось», внутренне понимая, как мертвый холод расползается от сердца прямо в мозг, возрождая воспоминания.
Беспокойное сердце несколько раз бухает в груди, потихоньку успокаиваясь.
— Все хорошо, — шепчет сам себе Ки Хун, в последний раз ополаскивая горящее лицо ледяной водой. — Надо успокоиться. Все хорошо…
Он смотрит в собственное отражение и не видит, как за ним стоят неупокоенные в его душе люди.
***
Ки Хун с опаской всматривается в каждую поверхность, что отражает свет: скользит взглядом, мысленно напрягаясь и ожидая увидеть там чужой силуэт. Сверху на голову будто бы сыпят тяжелый песок вины и прошлого, он без воли погружается в воспоминания, о которых хотел бы забыть.
Навязчивые мысли о том, чтобы проверить, нет ли кого за спиной, уверовать в свою безопасность, атакуют каждые пять минут: нет никакого расслабления, нет гарантии, что давно мертвый друг не посетит вновь. Ки Хун давит в себе эти страхи, трясет головой, но все равно оглядывается. Дом без присутствия Ин Хо кажется слишком тихим и чуждым, хотя Ки Хун, казалось бы, уже привык к стенам и тишине. Посещает некоторое желание прийти к Ин Хо в кабинет, пока тот все еще занят «очень важными делами» перед отъездом, но это будто бы признание того, что Ки Хуну плохо без него. Бывший игрок не хочет, чтобы еще одна слабость обнажилась перед Фронтменом и с черствой упрямостью сверлит часы в гостиной, пока те слишком уж лениво отсчитывают время. Казалось бы, уезд Ин Хо — благодать. С другой стороны — темная тропинка в неопределенность.
Вновь стагнация, вновь топтание на одном месте с полнейшим неведением. Он сам лишь прихоть Ин Хо, вообще по сути не представляет ценности для Игр, веселая игрушка в руках толстосумов, ищущих развлечения.
Учебник английского раздраженно стукается корешком о стол, Ки Хун жмёт пальцами на глазные яблоки через веки до радужных пятен и сгибается в кресле, погружаясь в самобичевание.
— Что-то случилось? Тебе плохо?
Голос, звучащий слишком близко, вырывает из темноты. Ки Хун разлепляет глаза и смотрит устало на Ин Хо, что внимательно рассматривает его. Лицо его непроницаемо и красиво оттеняется мягким светом из кухни, и все вокруг залито приятной тишиной. Словно в сладком сне.
— Не то чтобы. Просто какая-то… Усталость, — обтекаемо сообщает он. Ведет плечами, распрямляясь в кресле. Мышцы ноют, шею неприятно сводит.
— Ты весь зажатый и бледный. Не заболел? — уточняет Фронтмен, тут же без спроса прикладывая ладонь ко лбу. Прикосновение кожи в коже — невесомое, заботливое, незатейливое. Ладонь Ин Хо приятно мягкая и сухая. — Вроде нет. Может, пойдешь ляжешь?
Бывший игрок краем глаза замечает часы рядом с головой Ин Хо, когда пытается всмотреться в темные омуты. Неумолимые стрелки перескакивают вперед одним большим прыжком, отправляя в прошлое несколько часов. Неужели он так долго пробыл тут, в полудреме и в своих мыслях, что совсем не заметил, как практически ночь вступала в свои права?
А ведь совсем недавно был завтрак.
Время мешается в голове, смазывается неточным впечатлением. День улетает в мусорку.
Черт, надо взять себя в руки.
— Да, пожалуй, — соглашается Ки Хун. Голова немного кружится, его ведет, когда он пытается встать с кресла. Пробовать не спать ночью — провальная идея, знаем, проходили. Стоит и вовсе вычеркнуть тогда уж день и попытаться прийти в себя. Для Ки Хуна разбрасываться временем сейчас непозволительная роскошь.
У Ки Хуна этого времени целая куча и непозволительно мало. Правильнее даже будет сказать, что время его не стоит ничего, и действительно важные часы можно пересчитать и отложить в шкатулку драгоценностей.
И будь ты хоть самым богатым человеком в мире, время — вещь не товарообменная, валюта в ней далеко не деньги.
Номинал монетки часов слишком высок для любого из живых существ.
— Эй-эй, осторожно, — успевает подхватить его Ин Хо, обнимая за талию и плечо. — Мне помочь тебе?
Ки Хун сначала утыкается носом в шею Хвана, вдыхает приятно-терпкий мужской одеколон, и медленно, стараясь контролировать себя, выдыхает. Вдох-выдох, маленькое успокоение перед тем, как оторваться и встретиться со спокойным штилем в глазах напротив. Прикосновения и хватка Ведущего легкие, ненавязчивые, словно из них волшебным образом исчезла вся жесткость.
Тепло рядом приятно согревает.
И вправду будто бы во сне. Слишком приторно-сладко, хорошо, спокойно.
Хочется проснуться.
— Да. Мне все же как-то не очень хорошо, — признается Ки Хун, уже сам вцепляясь в футболку Ин Хо.
Бывший игрок позволяет себе слабость. Ин Хо внимательно всматривается в него, кладет ладонь на щеку, гладит пальцами по скулам. От нежности в груди аж щемит, от собственного состояния — воротит.
Фронтмен помогает дойти до спальни, откидывает одеяло и сгружает тело на кровать. Вместе с ощущением рук мистически пропадет и всякое тепло.
— Я помоюсь и приду. Ложись пока что, — говорит перед уходом он.
Пленник кивает, тоскливо провожая взглядом фигуру, скрывшуюся за дверью. На секунду посещает мысль, что при отсутствии Ин Хо его будто бы не существует, время одновременно замирает и тратится в никуда, так, поставили на неопределенную паузу.
Руки начинают холодеть, мелкий озноб сотрясает тело. Ки Хун заползает на кровать, кутается в одеяло, проклиная организм, и тщетно пытается согреться. Слишком обостренные чувства возвращают в низменную реальность и заставляет барахтаться на грани между погружением и существованием. Сознание как в мутной дымке, переход между сном и явью, такие моменты обычно и не вспомнишь при пробуждении, если только не маленький урывок ощущений.
Время приобретает странную тягучесть и неисцелимость. Сколько прошло, секунда, минута, час? Все сливается в одну единицу, что повторяется подобно дню сурка.
Кровать рядом прогибается, Фронтмен шуршит одеялом, от него приятно пахнет гелем для душа и распаренной кожей. Ки Хун тянется к источнику тепла подобно слепому котенку, совсем не думая ни о чем. Сердце в груди замерзает, каждый нерв трепещет, ему до одури холодно и одиноко, и успокоение в другом человеке кажется раем.
Льдышка внутри тает и греется, мысли перестает сковывать оцепенение. Знакомый запах, знакомое ощущение, прояснение в памяти — маленькое осознание, где он и кто такой, с кем лежит рядом и пытается впихнуть ноги так, чтобы согреть ступни.
На самом деле, стыдно. Но после всего, что произошло между ними, это — самое малое. Ки Хун, успокаивая сам себя, доверчиво лезет руками под рубашку Ин Хо. Замерзшие пальцы опускаются на горячую спину, ведут подушечками по рытвинам шрамов. Хван под прикосновениями вздрагивает, ежится неприятно, и в тишине ночи Ки Хун слышит то, как скрипят чужие зубы. Но момент позволяет, ему хочется пробраться под кожу Ин Хо, чтобы изучить и нарыть то, что делает его человеком — слабости и прошлое.
Чужая сильная рука цепко хватает запястье, в темноте довольно сложно разглядеть, но Ки Хун отрывается и смотрит в чернеющие глаза напротив. Накрывает другой, более рваный и широкий шрам на боку, вминаясь подушечками в дефекты. Мурашки ползут по горячей коже, плоть бугрится и исходит волнами.
— Не надо, — шепчет Ин Хо.
— Почему?
— Я, кажется, уже говорил тебе.
— Говорил, но мне все равно хочется узнать.
Ин Хо хмурится недовольно, оставляя между ними тишину, и в конце концов хмыкает. Ки Хуну почему-то перестаёт быть неуютно под этим взглядом. Словно все волнение уходит в Лету, смывается каждым мгновением. Становится неожиданно спокойно под этим взглядом.
Чужая теплая рука накрывает ладонь пленника, давит с силой. Ведущий выдыхает мятным дыханием прямо в губы Ки Хуна:
— Это я получил на своих Играх. Меня хотели пырнуть в бок, но у меня получилось увернуться. Я стоял тогда спиной, и тот игрок хотел трусливо зарезать меня, но в итоге я сам перерезал ему глотку. Вот этот шрам, — Ин Хо перемещает руку Ки Хун на живот, — этот, — ведет к ребрам, — и этот, — ближе к лопатке, перерезаемый тонкими полосками других отметин, — я получил там же на Играх. Тут из меня вынимали пулю, — вдавливая подушечки пальцев в укромное место над ключицей. — Только чудом не задело артерию. У меня множество шрамов, Ки Хун, и я подобно тебе не хочу говорить о том, кто принес мне боль.
Ин Хо отпускает Ки Хуна, но вместо этого контрастно жестко сжимает между пальцами короткие волосы, чтобы столкнуться дыханиями и повторить:
— Ты сам нанес мне достаточно шрамов недавно. Мы оба исполосовали друг друга. Поэтому теперь пойдем медленно и не будем совершать ошибок.
Голос приятно оплетает сознание, Ки Хуна ведет от близости и подползающего жара. Такой контраст — ледяная мягкая постель и жесткий горячий Ин Хо, которого он незамысловато гладит по коже.
— Мне тоже не особо понравилось делать тебе больно, — тихо замечает Ки Хун. Внутри отчего-то клубится легкая вина: и вправду, зачем ударил первым, зачем раскрыл пасть жестокости и сорвал все замки?
Ледники тают, хрустят и падают в воду огромные куски льда. Ки Хун унылым сонным сознанием проводит их взглядом, наблюдая за тем, как те утопают в бездне, и не осознаёт, что рушится он сам и его внутренности. На место льдов приходит гипнотизирующий росчерк нефтяных пятен, через которые преломляется и искажается свет. Выглядит красиво, их наличие — ужасно.
Отравляет.
Грудь Фронтмена тихо вздрагивает от поглощенного смешка.
— Иди сюда.
Ин Хо мягко рукой проводит по волосам, прижимает Ки Хуна к груди, чтобы уткнуться подбородком в макушку и оплести руками одинокое тело.
— Ты замерз, тебе нужно согреться и спокойно поспать, — шепчет Фронтмен, поправляя одеяло. — Засыпай, я буду рядом.
Смысл слов постепенно ускользает от Ки Хуна, он сам кружится и растворяется в мягкости матраса, льнет руками и ногами к Ведущему. Вдыхает запах Ин Хо, наслаждаясь тем, какую теплоту и спокойствие он приносит.
Маленькие позволительные слабости превращаются в то, что однажды погубит его.
И глаза доверчиво закрываются, чтобы растереть сознание в пыль между слоями подсознания.
***
(Do I wanna know?) If this feelin' flows both ways?
(Sad to see you go) Was sorta hopin' that you'd stay
(Baby, we both know) That the nights were mainly made
For sayin' things that you can't say tomorrow day
Писк.
Противный, дребезжащий, такой, словно зубами молят стеклянную крошку и закусывают пенопластом. Он рождается глубоко внутри, расползается и разносится эхом, заполняет все пространство. Он превращается в звон, резонирующий, громогласный, идущий от сердца и сотрясающий каждую клеточку. Звук то вплетается в тонкий писк, то распадается в фальшивые ноты, и это настолько плохо, что хочется исчезнуть.
Ки Хун зажимает уши, сворачивается одним маленьким клочком нервов, обливаясь холодным потом.
Ему хочется залезть в уши пальцами, выскребсти оттуда мозг и этот звук, хочется лишиться слуха и познать тишину.
Звон вновь и вновь распадается, до тех пор, пока не становится понятно: это знакомые мертвые голоса и крики.
— Дармоед, — шипят рядом едва узнаваемом тембром матери. — Только деньги и трати-и-ил! Как тебе не стыдно, а?! — срывается вверх под конец. Со спины прикладываются отпечатки мертвых рук, залезают между ребер невралгиями, дыхание оседает на затылке морозными искрами.
Ки Хун трясется на кровати, открывает и закрывает глаза, ошалело осматривая светлую комнату и шаря по всему телу непослушными пальцами. Рубашка задирается, живот и грудь покрыты липким потом. Кровать — как гроб, из которого не выбраться, вокруг только безжизненная земля и тишина.
— Убийца! Убийца! Убийца! — присоединятся новые, синтетические голоса. Они вспыхивают перед взором красными кляксами мертвых солдат. Они вылезают откуда-то из слишком глубоких подслоев, туда, куда это было закинуто будто бы в спешке. Они стрелами пронзают мозг ровно в такт отбиваемой пулеметной очереди. На разноцветных стенах расцветают кляксами разводы крови, тела падают подрезанными куколками, а он ведь даже имени их не знает, не видел ни разу в лицо. Так проще убивать и не думать о том, что натворил.
Ки Хуна подбрасывает от каждого вскрика, от каждой вспышки изуродованного воспоминания, от каждого все сильнее нагнетающего чувства внутри. Он падает в бесконечную воронку, захлебывается в кровати и давится собственными безвольными словами-оправданиями.
Но оправдания — таблетка ложная. Оболочка из спокойствия, начиненная осознанием скрытой вины.
И Ки Хун кричит. Кричит, не зная собственного голоса, затыкая уши и молясь всем богам о том, чтобы его крик перекрыл другие.
Голос дребезжит в глотке, звенит в черепе, собирается противными слюнями на губах. А Ки Хун все кричит, кричит, кричит без остановки. Кричит уже не зная зачем, но зная, что нужно.
Он — точка в мироздании, окруженная нетленной пустотой и бессознательностью, комок нервов и ощущений без прошлого и будущего, но находящийся в агонии и движении.
И Ки Хун продолжает кричать. И кричит до тех пор, пока теплые и сильные руки не давят на плечи, не разворачивают и прижимают насильно. Кричит не жалея срывающегося голоса до тех пор, пока сквозь пелену звона не проступит чужой глубокий голос. Он мягко вплетается в какофонию, развеивает диссонанс в мелодии и заземляет ту, пригвождает колышками того, что не вывернуто сознанием из самого себя, от этого голоса веет жизнью и реальностью. И Ки Хун цепляется за него, слушает его, идет за ним сквозь бурю.
Да, это облегчение, но не спасение.
Бездна подсознания, страхов и вины все так же приглашающе раскрыта и зовет-зовет-зовет, не стихая. Она светит нейтронной звездой, притягивая в свои недры окружающую звездную пыль и грозясь превратиться в черную дыру.
По лицу жестко влетает пощечина, голова откидывается в сторону, и звук на мгновение стихает. Да даже не стихает — вытягивается в одну тонкую ровную полоску, словно забывая все вокруг и оставляя на экране одночастотную изолинию. Похоже на страшнейший звук остановки сердца, и на секунду даже верится в то, что так и есть. Ки Хун медленно поворачивается обратно, пока не встречается с той самой бездной, что зовет и губит его.
Отмечает про себя, что нейтронная звезда успела приобрести горизонт событий. Ин Хо смотрит внимательно, жестко, спокойно. Будто бы не удивлён крикам, будто бы наблюдая и сравнивая. Штиль посреди бури и разрухи, столб сотворения и нерушимый фундамент, тень, что накроет весь мир.
Где-то в затылке копошится ветхое подозрение.
Но его тут же сметает нарастающий гул в ушах. Изолиния подскакивает, начиная волноваться и продолжая бороться за существование. Ки Хун напрягается всем телом, приоткрывает рот, чтобы вновь заглушить диссонанс своим разрушительным и всеобъемлющим влиянием, но его вновь жестоко и резко обрывают ударом по второй щеке.
Мозги плавают в черепной коробке подобно желе, булькают около глазниц и встают на место. Ниточка звука обрывается, застывает в вакууме. Прояснение сознания, один осознанный взгляд — искра понимания в коричневых радужках бывшего игрока. Все тело мокрое, липкое, губы дрожат и до неприятного сухие. В носу предательски щиплет, голова разрывается окольцованной болью. Чужие крики стихают на краю восприятия, Ки Хун полностью поглощен мягкой бездной напротив — залезает на дно зрачков, боясь оставаться один, ныряет в черные воды.
Теплые ладони накрывают горящие щеки, любовно вытирают размазанные слезы: Ки Хун даже и не знал, что плакал. И от присутствия рядом человека из плоти и крови, того, кто молчит и баюкает в руках, плывет мироощущение. Звон в ушах улетает с тонким прощальным взлетом до грани неслышимости, чтобы оставить только шуршание одеяла и дыхание двух людей.
Ин Хо аккуратно и нежно, буквально только касанием, целует щеки и веки Ки Хуна, пока тот задыхается в рыданиях и сжимает до треска рубашку на спине. Бывший игрок сам подставляет кожу до ласки, голодный и отринутый, дрожащим дыханием согревает лицо Ин Хо, позволяя делать все, только бы не очерстветь, не замерзнуть, не быть покинутым. Пропасть одиночества зубоскалится, наползает туманом и лижет душу шершавым языком.
— Не уходи, не уходи, не уходи, — молит Ки Хун.
Страх прорывается из уст талой водой, Ки Хун жмется ближе, боясь, что сердце в груди остановится, и он останется один. И тогда он точно не выдержит, точно свалится на самое дно, ему не за что держаться и нечем крыть козыри в руках судьбы.
— Не уйду, — улыбается Ин Хо, оставляя легкий поцелуй прямо по середине лба.
Когда мерзнут руки — даже холодная вода кажется теплой.
***
Ки Хун смотрит на то, как Ин Хо накидывает пальто, и внутри что-то противно екает.
Еще утром он проснулся в кольце из рук, с обрывками воспоминаний о том, как просил не покидать, как нашел успокоение в присутствии Ин Хо рядом, как спал наконец-то без кошмаров, а сейчас… Сейчас он провожает фигуру Фронтмена взглядом, прекрасно осознавая, что останется в этом огромном холодном для него доме со своими страхами, тайнами и виной совсем один. Нет больше никакого щита, нет монстра пострашнее собственных грехов. Впереди заведомо проигранное сражение, если не война, и единственное оружие против собственных демонов утекает из рук без его воли.
Возможно, Ин Хо ужасный человек. Но рядом с ним Ки Хуну не кажется, что он сам — запятнан с головы до ног. Веселое наблюдение — узнай, что есть кто-то, у кого дела похуже твоих, и сразу станет спокойнее. Ведущий же своим присутствием, своей доказанной и нескрываемой темной стороной, перетягивает одеяло на себя, и пожирающая справедливость рычит и рвется до зла большего. Обман самого себя, механизм самозащиты и шаткого равновесия.
А Ки Хун все же хочет сохранить свою человечность. По крайней мере, думать, что она у него еще осталась.
Ин Хо стабилен. Ин Хо знает, что делает и чего хочет. У Ин Хо в руках есть власть и влияние, есть вес собственной значимости. За Ин Хо приятно держаться и можно доверить собственную судьбу. Ин Хо жесток, но исполняет обязательства — такой вот страж договоренностей и условностей. С Ин Хо рядом страшно и боязно от того, что тот может сделать, но без него — еще страшнее в неизведанности и бессильности. Ки Хун не сможет его видеть, не сможет контролировать, не сможет понять, как повернется грань его расположения к самому Ки Хуну на время отсутствия. Хвану же еще нужна и важна их сделка, правда?
Потому что сейчас именно сам Ки Хун больше всех нуждается в Ин Хо, хоть и не хочет признавать вслух. Да, Ин Хо ужасен. Но Ин Хо охраняет его от кошмаров, открывает новые горизонты и рассказывает то, что Ки Хуну неведомо. А сейчас…
Сейчас он его бросает.
И от этого неприятно. Хотя Ки Хун не имеет права на такое чувство. Он должен радоваться тому, что Дьявол покинет его, не будет трогать и лезть в мысли и душу. Но своим отъездом Ин Хо словно показывает: смотри-ка, я уже давно влез в твое нутро, ты жаждешь меня, ты нуждаешься во мне подобно кислороду. И Ки Хун сжимает зубы, прижимает руки к груди и хочет вырвать из клетки ребер непослушное сердце и стонущую душу.
Что-то бегает по венам и колет иголочками по всему организму. Ки Хун пытается навязать себе спокойствие, спиной ощущая, как сотни мертвых взглядов упираются между лопаток. Бог покинул его еще давно, теперь и Дьявол поправляет вороты пальто, на прощание сверкая темными глазами.
— Я приеду примерно через неделю, — говорит Ин Хо, доставая телефон и просматривая календарь. — Связи я тебе не оставлю, но к тебе будет приходить Куй Мин, если что-то нужно будет — скажи ему, и он передаст мне.
Ки Хун заторможенно кивает и ежится, когда Ведущий открывает дверь и впускает холодный воздух в дом.
— Удачной дороги, — скорее просто чтобы не молчать, желает бывший игрок. Лучи солнца приятно оттеняют силуэт Фронтмена, в проеме маячит довольный Кай.
Ин Хо моргает, а после легко улыбается:
— Спасибо. До встречи, Ки Хун.
Дверь закрывается с мягким щелчком, но бывший игрок не спешит двигаться. Он ощущает некоторое… Опустошение и тоску. Словно с закрытием двери из дома пропал весь свет, застыло время, и он сам перестал существовать в этом мире. Просто дом без адреса, времени и пространства — и существует, и нет.
Сам Ки Хун существует и одновременно нет.
Он в какой-то мере ждал этого момента. Остаться наедине с собой, прекратить ощущать чужой горячий взгляд. Но в последние дни именно Ин Хо держал его от неумолимого падения в пропасть, держал крепко и за шею, наверняка жестко и порой проявляя ласку и внимание, человечность, но ни на секунду не давал забыть о том, благодаря чему они оказались в данных позициях и декорациях.
Первым делом Ки Хун проходит по дому и мажет взглядом по знакомым стенам и картинам. Тумбочка около лестницы пустует, и в голове всплывает, как он сам валялся тут совсем по сути недавно, пересчитывал позвоночником ступеньки и размазывал кровь между пальцами.
Все это — словно в другой жизни, в другом доме, с другим «им».
— Лжец! — шипят со стороны.
Ки Хун дергается в сторону, едва оставаясь на ногах, и смотрит в проход картинной галереи. Солнечные лучи из окна подсвечивают пылинки, но после неприятного отзвука ничего более нет. Бывший игрок настороженно всматривается в краешек картины, прислушивается, внутренне замирая. Хочется взять что-то в руки — любую возможную защиту от призраков и непрошенных гостей. Поэтому он лишь аккуратно отходит в кухню, не спуская взгляда с проема, и практически не дрожащими руками достает нож.
Каждый шаг подобен поступи по льду — ни шороха, ни звука, аккуратно и медленно. Сталь блестит в руках, кидает задорный зайчик на стены. Картинная галерея пуста и тиха. Ки Хун обходит каждую репродукцию, мельком всматриваясь в лица на полотнах.
Последняя во втором ряду — «Сын человеческий» Рене Магритта. Ки Хун останавливается напротив нее, ловя себя на странном ощущении опасности от полотна. Зеленое яблоко не дает рассмотреть лицо мужчины, и почему-то именно из-за этого по коже ползут мурашки и неприятная дрожь. Так, словно за райским плодом скрыто нечто значимое, страшное.
Ки Хуну это не нравится.
Он отходит от картины, осматривает окно и уже хочет уйти в холл, как слышит стук чего-то, упавшего на пол. Вопрос лишь в том, что могло упасть в картинной галерее.
Спину обжигает холод, шея поворачивается со значительным скрипом.
На полу лежит яркое зеленое яблоко.
Живот скручивает спазм, резко становится страшно, паника паучьими лапками наползает на мозги. Ки Хун, боясь шевельнуться, аккуратно переводит взгляд на картину.
Из рамы высовывается окровавленная рука, медленно тянущаяся за яблоком. Края мужской шляпы показываются из-за стекла, чтобы в конце концов пропустить полностью весь корпус. Бывший игрок задерживает дыхание, застывает восковой фигурой с блестящими глазами и судорожным сердцем, и чувствует, как кровь отливает от периферии, завихряясь в основных сосудах.
Мужчина поднимает тонкими испачканными пальцами плод, подносит к лицу и звонко откусывает мякоть. На яркой кожуре остается отпечаток зубов, фигура мужчины жует мякоть с противным чавканьем, чтобы в конце выплюнуть прямо под ноги Ки Хуну недоваренное кровавое месиво из зубов, сгустков крови и игральных костей.
Мужчина в шляпе поднимает свой алый, так похожий на безумный взор Вербовщика, взгляд, и булькает сотнями голосов:
— Лжец, трус, убийца!
Тело мужчины вываливается из рамы с сотнями осколков, бьется головой прямо о пол, из-за чего шляпа слетает, оголяя кашицу мозгов, в которых копошатся черви.
— Ты убил их! Их всех! — лязгает противный голос. Окровавленный палец указывает прямо в грудь Ки Хуна. Бешеные глаза незнакомца пылают ненавистью и испепеляют на месте. Мужчина ползет грудью по осколкам, пытается встать на дрожащих руках, все еще волоча ноги из рамы картины.
Крик застывает в горле. Сердце резко бухает в груди, в голове одна мысль — бежать.
Ки Хун срывается с места, до посинения сжимая в пальцах металл бесполезного ножа. Сзади звучат отвратные звуки скрежета и хруста, и это только подгоняет. Адреналин с дикой скоростью летит по сосудам, бьет в нейроны и мышцы. Усталость и морок сна отлетают в прекрасное Ничто. Пятки лижет наступающий мороз.
Он успевает взлететь на несколько ступеней перед тем, как жесткие тиски не дергают ногу обратно. Ки Хун успевает только увидеть разъедающееся лицо мужчины с оголенной челюстью и подставить руки перед падением прямо на ступени, совсем забывая про нож в руках.
Лезвие с дикой болью входит в гортань, вскрывает хрящи и пронзает трахею, нанизывая шею до самой рукояти.
Ки Хун отчаянно вдыхает, бьется носом о кафель, высекает искры смерти из подсознания и встречает темноту Небытия.
И тут же просыпается.
Просыпается на полу в картинной галерее, с ножом в руках, потерявший сознание у картины Рене Магритта «Сын человеческий».
Нож летит в другую сторону галереи, Ки Хун плачет навзрыд и ощупывает абсолютно невредимое горло. Воздух свистяще проталкивается в легкие, с болью снабжает тело нужным кислородом. Солнце светит прямо в глаза, и он, судорожно дергая ногами, отползает от зловещей картины, боясь отвести взгляд.
Но райский плод цел, и мужчина на полотне все так же, как и прежде, скрывает свое лицо.
Спасти никак, ибо сам я заколотил двери и окна
Мне в самом деле так OK, пока на сердце замок
Могу приоткрыть его лишь в одном из миров
Разбуди меня, когда самый сладкий сон пройдёт мимо
Я в этой стране кошмаров — Коралина
***
Ки Хун безжалостно снимает злосчастную картину тем же вечером. Тащит в каморку на втором этаже и запихивает между швабрами и какой-то ветошью. Плевать, если Ин Хо разозлится, так спокойнее раз в сто. Потом еще с помощью тряпок привязывает ручку каморки к ручке той самой черной странной двери, убивая двух зайцев махом — то есть закрывая обе двери так, чтобы они не открылись в любом случае.
По коже ползут мурашки, нож он крайне осторожно сгружает обратно в столешницу, все еще помня, с какой легкостью и болью кончик лезвия пронзил шею. Сомнений нет — если бы то был не сон, то он был давно мертв. А перспектива быть хладным трупом пока что не привлекала.
Остальной день проходит в нервозном напряжении. Ки Хун еле-еле проталкивает в себя чай, не желая в принципе лицезреть еду после того виденного месива, а после уходит в спальню, желая уже сомкнуть глаза и забыть кошмар подобно неприятным детским воспоминаниям. Но перед сном он все равно на всякий случай придвигает обе тумбочки к двери.
Просто так. На всякий случай.
Возможно, его милует Судьба, но засыпает он быстро. И ровно также быстро просыпается, совсем не отдохнув. Все еще заспанный, он умывается и въедливо вглядывается в зеркало, ожидая подвоха, но, благо, никакие весточки из прошлого не прилетают. На щеках начинает отрастать щетина, но, если честно, Ки Хуну откровенно плевать на нее, а держать сейчас в руках опасную бритву после пережитого не хочется от слова совсем.
sberbank.com
Дом не кажется каким-то гнетущим с утра, наоборот — словно затихает и дарит безопасность. Нетронутая собственноручно сделанная веревка вселяет некоторое спокойствие. Ки Хун спускается со второго этажа, напряженно вглядываясь в проем картинной галереи, и выдыхает, когда видит отсутствующее полотно.
Говорите, что хотите, сошел с ума — пускай, но Ки Хуну так гораздо лучше. Потому что себе он потихоньку доверять перестает.
— Это ты ее снял? — звучит довольно миролюбиво со стороны гостиной.
Ки Хун подпрыгивает, влетает в перила спиной и во все глаза таращится на сидящего в кресле Куй Мина, заинтересованно склонившего голову и с удивлением наблюдавшего реакцию бывшего игрока.
— Ты чего такой… Пуганый? — замечает доктор, приподнимая бровь и разглядывая бывшего игрока, что весь сжался и судорожно вцепился в перила лестницы.
— К-куй Мин?.. — осевшим голосом уточняет Ки Хун.
— А кто ж еще-то? Уже забыл меня? — не понимает мужчина, вставая с кресла и поправляя пиджак. — Или Ин Хо не говорил, что я приду? — предполагает он.
— Нет, говорил, просто… Не ожидал увидеть тебя так скоро. Испугался, — выдыхая, отвечает Ки Хун. Успокаивает сильно ударившее о грудину сердце.
— А, ладно-ладно, — улыбается Куй Мин. — У меня есть свои ключи от дома, ты поэтому меня и не услышал. Да и будиться ты явно не хотел, раз забаррикадировал дверь, поэтому решил подождать, пока проснешься сам, — пожимает плечами он. Становится напротив лестницы и смотрит на Ки Хуна будто бы ожидая чего-то.
— Спасибо, — запоздало реагирует Ки Хун, аккуратно отлепляясь от перил и спускаясь наконец-то вниз. Лестница доверия не вызывает, нос фантомно простреливает болью. Надо быть осторожнее. На всякий случай.
— Пойдем, мне надо осмотреть тебя, — указывает головой на гостиную мужчина. — Или ты до сих пор думаешь, что я тут по другому «вызову»?
Ки Хун не успевает перевести дыхание, как краска заливает лицо. Куй Мин врывается в его личное пространство, мысли, ощущения и вытесняет собою все остальное. Темные мысли уползают далеко, притихают на время, запертые на втором этаже в каморке.
— Извини. Я… Не так понял все. Спасибо, что подлатал нас тогда, — припоминая слова Ин Хо, благодарит доктора бывший игрок.
— Всегда пожалуйста, — принимает Куй Мин, уже не спрашивая проходя в гостиную и указывая на кресло. — И ты тоже, пожалуй, прости меня. Не надо было столь жестко над тобой шутить. Но давай не будем о грустном, раздевайся.
Ки Хун замирает и молча уставляется на Куй Мина, на лице которого играет усмешка.
— Чего?
— Боже, — закатывает глаза доктор. — Раздевайся давай, извращенец, мне надо тебя осмотреть. Или предлагаешь устроить спиритический сеанс и поставить диагноз по доске Уиджи?
Бывший игрок понимает наконец, что от него хочет Куй Мин, и неловко потирает горящую шею. Ну как же так, сам же на грабли наступил, молодец, что скажешь…
Приходится снять рубашку и дать осмотреть все отметины. Ки Хун старается не смотреть на Куй Мина, фиксируя взгляд на секундной стрелке часов и дыша как можно незаметнее. Руки у доктора в отличие Ки Хуна теплые, мягкие, и во время того, как он вертит им в разные стороны, Куй Мин удивительно молчалив. В конце он лишь довольно хмыкает.
— Жить будешь, герой, — заключает он. Ловко лезет в карман пиджака и выуживает оттуда пачку сигарет с зажигалкой. Фильтр зажимается между губ, зажигалка задорно чиркает и выплевывает огонь. Знакомый и приятный дым раздражает рецепторы. Ки Хун смотрит на белые завитки и буквально физически ощущает жажду до него.
— Можно? — указывая на сигарету в губах Куй Мина, спрашивает Ки Хун.
— Что, прям эту? — усмехается доктор, выдыхая облачко дыма и держа тонкую бумажную отраву между пальцев. Протягивает практически элегантно, склоняя голову.
— Нет, не эту, — терпеливо сносит подтрунивания Ки Хун. — Не курил уже целую вечность, будь человеком, поделись нормально.
Куй Мин хихикает, но протягивает сигарету. Бывший игрок благодарно кивает и хочет взять зажигалку, но доктор не позволяет и хитро прикуривает от уже начатой сигареты, со смешком наблюдая за вытянувшимся от удивления лицом Ки Хуна.
— Будем знакомы, — салютует он сигаретой. — Куй Мин, по профессии — доктор, по сути — тысяча и одна мелочь помимо этого, — и протягивает руку.
— Сон Ки Хун, — впервые за столь долгое время искренне улыбается бывший игрок. Жмет в ответ руку. — Как бы это не звучало, но безработный.
— Это я уже знаю, — смеется Куй Мин. — Скажи, ты ел сегодня? Я еду кое-какую привез.
— Нет, — затягиваясь и наслаждаясь процессом, отвечает Ки Хун. — Но с удовольствием составлю компанию.
— Прекрасно, — кивает доктор. — Сам бы я все равно это все не съел, а Каю жирновато такой едой питаться.
Словно слыша то, как его обделили, со двора доносится недовольный лай.
— Ути какой чувствительный, — усмехается Куй Мин, проходя на кухню.
Ки Хун выдавливает из себя клубы дыма со смешками. Возможно, первое их знакомство было не очень, но Куй Мин перестает казаться тварью и змеей, стремительно уходя в зону «неплохой парень».
***
Ки Хун просыпается и чувствует: что-то не так.
Вокруг тихая ночь, комната пуста, но настойчивое ощущение чужого присутствия гуляет по коже и не дает спать. Ки Хун замирает в постели, аккуратно приоткрывая глаза. Мягкий ночной свет освещает комнату, в окне видна полная луна. Он прислушивается к себе и чувствам: запах, прохлада одеяла на коже, тени, ощущение ветра из приоткрытого окна.
Ничего.
Но что-то не так.
Ки Хун тянется к тумбочке, шарит рукой по поверхности, чтобы включить мягкий теплый свет и не откинуться обратно на кровать. Поворачивает голову к зеркальной стене и замирает.
В отражении он отчетливо видит, как нечто сломанное, напоминающее тело мужчины, висит прямо над кроватью в опасной близости в нему. По периметру кровати частоколом выстраиваются погашенные фонари, и тело пригвождает к простыни. Ки Хун не хочет поворачиваться. Дыхание застывает в груди, он не моргает и ощущает, как желудок болезненно сводит.
Боги, пускай он проснется-проснется-проснется…
В зеркале отражается, как нечто медленно опускает свою руку к жертве — тянет тонким пальцем, пока не утыкается прямо в щеку острым концом ногтя.
Ки Хун вздрагивает, его натурально трясет, это не в его силах — остановить бешеную панику. Бежать некуда, бить — бесполезно, замереть — да и только.
Один из фонарей зажигает свой свет с щелчком. Опустившийся мрак не разгоняется, но на лампе Ки Хун замечает выцарапанные цифры: 218.
— Я погиб из-за тебя, — шепчет нечто сверху ледяным дыханием. Ведет аккуратно по щеке, с хрустом проводя по отросшей щетине. — Ты убил меня, Ки Хун.
Цифры на створках фонаря отпускают вокруг трещины, расходятся сеточкой, пока с тихим звоном не ломают стекляшки. Лампа бьет светом в глаза, глаза неестественной твари белыми омутами с красными устрашающими точками смотрят на самого Ки Хуна через отражение. Лампочка изнутри наполняется красной жидкостью, искриться светом, пока не лопается, извергая из себя потоки ало-черной отравы.
Она ошметками падает на пол, бурлит и воняет трупным разложением.
Нечто над ним хрустит и в один миг приближает голову к Ки Хуну вплотную. Душа застывает на волоске, его бьет в крупной дрожи, из глаз льются безостановочные слезы — тварь продолжает смотреть на него через отражение в зеркале, пока не зажигается второй фонарь.
— Если бы не ты, я могла бы победить, — выплевывают в затылок. Впиваются железной хваткой в волосы, дергая на себя и натягивая шею. — Я бы жила с братом! Мне это было нужнее, а ты даже не сразу спас его! Неблагодарная бесхребетная тварь! Ничего сделать нормально не можешь! Лучше бы ты умер!
Ки Хун открывает зажмуренные глаза, чтобы вместе с лопнувшей второй лампой увидеть мертвое лицо Сан Ву над собой и рассмотреть слои плоти, раскрытой на шее. Из раны течет черная масса, лицо призрака прошлого искажено в ярости и ненависти. Ки Хун открывает рот, пытаясь что-то сказать, но алая затхлая слизь падает прямо в рот — она отдает тиной, гнилостью и сыростью, и Ки Хун давится ей.
Руки взлетают непрошенными птицами, чтобы их сразу же перехватили другие дряхлые нечеловечески сильные пальцы. Ладони Сан Ву опускаются на шею, давя на артерии и мышцы, Ки Хун бешено вертит зажатыми руками и головой, видя, как вокруг лопаются и изливаются отребьями лампочки из частокола фонарей. Голоса все прибывают и прибывают, он замечает измученное лицо матери, шепчущей проклятия и жалеющей о его рождении.
Ки Хуну хочется умереть. Хочется закрыть глаза и не чувствовать ничего. Лишь только прекратить мучения, вырваться из хватки мертвецов и вины, закопанной глубоко внутри.
Дилемма выжившего.
Слезы льются градом, лица тварей бешено меняются перед взором, кричат разными голосами и словами, но всегда — в самое сердце и по самому больному. Он виноват-виноват-виноват, он — самое худшее, недостойное месиво под ногами мироздания, всегда последний и жалкий. Лучше бы он не рождался. Лучше бы не жил.
И мертвецы вокруг продолжают кричать, разрывают на части, давят шею и воздух, лишают всякой воли и желания жить.
Это настоящий Ад.
Да только Дьявола все не видать.
***
Куй Мин задумчиво смотрит за тем, как тело бывшего игрока сотрясает на кровати, расслабленно выдыхая порцию дыма. В руке горит телефон, в котором кратким сообщением Ин Хо написано о том, что яд действует как надо, Ки Хун держится, и помощь не нужна.
Эффекты собственной разработки пытливо испытывают научный интерес, Куй Мин намеренно умалчивает о галлюцинациях и откровенно паршивом состоянии пленника, задвигая на приказ и идя на поводу у интереса ученого. В конце концов, это — его детище, его разработка, скорая и не идеальная, но действующая гораздо и гораздо лучше, чем задумывалось изначально. Поэтому Ин Хо не стоит пока знать о состоянии драгоценного бывшего игрока. Куй Мин позаботится о нем при возможности, а Фронтмену не стоит переживать.
Ему немного жаль Ки Хуна, но доводы рациональной и охочущей до знаний стороны перевешивают. Ему не впервой ходить по грани, он отдаст многое, если не все, чтобы узнать новое и испытать то, что сотворил. Ки Хуну просто не повезло, что Ин Хо обратил внимание на него.
Дым улетает вверх, Ки Хуна подбрасывает на кровати с криком. Глаза бешено вертятся за веками, мышцы — напряженная натянутая струна. Голос улетает ввысь, сотрясая воздух, и Кай на улице обеспокоенно лает под окном.
Куй Мин неплохой. Но человеческого в нем уже слишком мало.
***
Ки Хун едва держится на ногах. Из зеркала на него смотрит полумертвая копия с запавшими глазами и полной потерей реальности. Он не знает, сон это, настоящее, прошлое, будущее — лабиринт памяти и сознания переплетается, существование превратилось в ожидании кошмара и приступа, сон — клетка и тюрьма, бодрствование — неизбежная встреча со страхами и демонами.
В голове уже не прекращается писк. Вечный, монотонный, в такт биению сердца, такой, что Ки Хун уже вырвал себе клоки волос и безуспешно пытался затолкать поглубже в уши ватки. Все плывет, он окружен тишиной и гребаной паникой, коридорами со стенами из воспоминаний и обидных слов. Ки Хун смотрит на себя в зеркало.
Ки Хун не знает, кого видит там.
Он теряет себя. Он хочет найти хоть что-то, за что можно держаться, что еще знакомо — и внутри всплывают бездны глаз. Строятся замки из непрожитого и филигранно изувеченного сознанием восприятия, во рту вертится имя Ин Хо.
Но гребаного Ин Хо, что защищал от тьмы и мрака, рядом нет. Он бросил его. Покинул.
Как сам Ки Хун однажды покинул мать.
По коже ползут фантомные теплые руки, на губах ощущается дыхание. Без Ин Хо больно и страшно. Ин Хо ему жизненно необходим.
Истерика наползает на него, писк усиливается и тарабанит по барабанной струне, бьется сердцем позади глаз. Ки Хун ненавидит себя. Ки Хун хочет быть живым. Но в отражении — полусгнивший труп.
Ярость сотрясает, ему не хочется видеть себя такого. И керамическая мыльница летит в зеркало, оставляя посередине рваную паутину. Лицо полутрупа в ней множится в осколках, бесит еще сильнее, эмоции накрывают целиком и полностью. Ки Хун с криком бросается на зеркало, молотит руками по нему, сдирая кожу и костяшки, осыпая мелкую крошку амальгамы, в которой заточены страхи и правда.
Его трясет, он хочет разрушать и разрушает все вокруг подобно урагану, не обращая внимания на кровь во рту и руках, раня ступни и проходя ураганом по всей ванной. Боль отрезвляет, боль доказывает, что он еще жив. Пока он жив — он может что-то делать. Пока он разрушает, пока он бьется в истерике, призраки не приходят.
Бензин души пылает и горит, отравляет дымом легкие, застилает взор. Белая звенящая пелена маячит перед глазами. Он весь — процесс без смысла, жаждущий покоя смертник. Ему хочется остановиться, но остановка — это конец. Это стагнация.
Ему необходим хоть кто-то живой рядом, пока он продолжает приступ саморазрушения.
И когда топливо закончится, он осядет на пол и наконец умрет в одиночестве.
***
— Пожалуйста, прошу, — практически умоляет Ки Хун срывающимся голосом. — Не оставляй меня здесь одного, я больше не могу так.
Слабые руки вцепляются в доктора с отчаянием, сжимают пальцы и запястья до боли. У Ки Хуна под глазами кратеры и росчерки морщин, ладони — мокрые и ледяные, в белках глаз — сетка красных капилляров. Он до ужаса бледный, со слезами на щеках, и вся кровать под ним мокрая от пота. В комнате — разруха и осколки, в ванной — разбитое в клочья зеркало, мелкими осколками тянущееся в спальню.
— Я слышу их голоса и вижу в отражениях, они все — мертвые, мертвые, мертвые! — судорожно шепчет Ки Хун. — Они постоянно кричат, я не могу от них спрятаться. Они все продолжают и продолжают, не уходят и обвиняют! — дрожащим голосом молит он. — Пожалуйста, прошу тебя, не уходи! Не бросай, как в тот раз, я больше не выдержу… Я не смогу…
Куй Мин смотрит на бегущие слезы, на то, как содрогается тонкое тело, и что-то человечное, давно похороненное внутри, болезненно екает.
— Хорошо, — все же соглашается он. Аккуратно и мягко перехватывает чужие руки. Укладывает обратно в одинокую постель за плечи. — Я посижу с тобой.
— Нет! — взвинчивается яростно Ки Хун, сверкая практически безумными глазами. Тянет доктора за локоть так, что он едва не падает на него же, и смотрит отчаянно, цепляясь мертвой хваткой. — Ляг рядом, не уходи.
— Хорошо, хорошо, тихо, — опасливо шепчет Куй Мин, понимая, что лучше согласиться с пленником. — Двигайся, сейчас лягу.
Ки Хун недоверчиво отпускает доктора, отползает на смятой кровати подальше, освобождая место, и ни на секунду не отводит взгляда от него. Куй Мин прямо так, в уличной одежде, забирается на кровать, ежится от неприятных ощущений и поправляет одеяло. Ки Хун тут же прижимается леденящим телом, запускает руки под футболку, грея дрожащие пальцы под уязвленное шипение Куй Мина. Ноги переплетаются, доктор сильнее закутывается в одеяло, спасаясь от мороза и холода, аккуратно заключая Ки Хуна объятия. Хватка самого Ки Хуна железная, не терпящая возражений, так, что и с силой не оторвать.
Куй Мин выдыхает шумно и проклинает всех богов на свете о том, что впутался в это дело.
И дай Бог Ин Хо не застанет их в таком виде, дай Бог.
Но Куй Мин упускает из вида то, что Ин Хо — совсем не Бог, а тварь совершенно противоположная по природе.
***
Куй Мин уходит каждый раз. Оставляет после себя только едва теплое место, и это больнее всего. Ки Хун даже не знает, сколько дней прошло с отъезда Ин Хо. Ему настолько плевать, ему так плохо, что хочется утопиться.
Хочется не жить уже. Нет цели и ориентиров, сознание запуталось в самом себе, подвесило петлю и присматривается, как лучше влезть в ту.
Раздолбанная ванная с крошкой от зеркала напоминает звездное небо. Осколки хрустят под ногами, когда Ки Хун набирает ванну до краев. Тело приятно обволакивает горячая вода. Бывший игрок улыбается, когда видит знакомое бледное лицо с перерезанной глоткой.
В глазах призрака прошлого довольство и блеск, он впервые улыбается, выцарапав эту улыбку прямо-таки из прошлого, там, где они еще были детьми и были свободны.
Руки Сан Ву любовно погружают голову под воду, и Ки Хун совсем этому не против.
«Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.»
И именно с такой мыслью Ки Хун закрывает глаза и позволяет воде наполнить легкие.
***
У Куй Мина зловещее предчувствие, и он верит тому, о чем ему трубит интуиция. Он понимает свою правоту тогда, когда видит вытекающую из-под закрытой на замок двери ванной воду, стремительно расползающуюся по полу спальни. Ему приходится бежать за чертовым ломом на задний двор, чтобы вскрыть кусок дерева и попасть внутрь.
Но оказывается поздно. И под водой оказывается лишь бледное уставшее тело.
______________________________________
7153, слов