34 (fermin lopez)
Фермин чувствовал, что хрупкий мир вокруг него разваливался на части. Он один, в незнакомом для него Лондоне, и сейчас эта поездка ему стала казаться просто отвратительной идеей. Синяк под глазом пришлось маскировать за темными очками, а вот боль в сердце ничем не скроешь. Казалось, будто он был совсем один, и никто не сможет ему помочь.
Парень шел к Стэнфорд-Бриджу — домашнему стадиону «Челси». После шаткого перемирия с Сарой девушка пригласила своего друга на один из своих матчей. Признаться честно, он даже сначала не хотел туда идти, сделал бы все, лишь бы снова не чувствовать себя лишним на очередном празднике жизни своей казалось бы подруги. Но оставаться в стороне, пока вся жизнь проноситься мимо него, было уже невозможным. Хватило с него перепалок, взглядов, полных укора, слез и тяжелых примирений. Правда, хватило. Даже сама мысль о том, через что за последние пару дней он прошел вместе со своей лучшей подругой, дьявольски пугала его.
Но не стоит забывать о том, что Фермин был другом и для Пабло. Конечно, ему пришлось рассказать о произошедшем, синяк на пол лица не дал ему скрыть правды. И реакция младшего сказала тогда сама за себя. Лопес проклинал тот день, ведь легче было под землю провалиться, чем придумать оправдание тому, почему Сара вновь пустила Мейсона к себе. Не сказать, что Пабло как-то на это отреагировал — только лишь показательно хмыкнул и быстро перевел тему, но только слепой не заметит, насколько сильно его тронул этот момент. Вероятно, сильнее, чем Фермина.
Сам Лопес съедал себя собственными мыслями все последующее время, даже после примирения с Сарой. Что же ей такого сказал Мейсон, чего не сказал Фермин? Что он сделал, что она его впустила? Гнев на Мейсона быстро смешивался с чувством вины перед Сарой, и парня слегка отпускало. Правда, Фермин никогда не сможет признаться себе в этом, но злил его даже не сам англичанин, сколько тот факт, что он сам не смог помочь своей подруге.
Фермин уже успел занять место на трибуне, подаренные Сарой билеты оказались в самом сердце сектора для родных и друзей игроков. Он старался не привлекать внимания, но темные очки в пасмурный лондонский день выдавали его с головой. Правда, всем присутствующим был намного интереснее матч между двумя женскими командами, что играло парню на руку. Девушки начали медленно выходить на поле, счастливо махая руками болельщикам. Конечно, Лопес пытался найти взглядом Сару, но тщетно: видимо, матч она начинает на скамейке запасных.
Ровно через десять минут он почувствовал чересчур знакомое напряжение. Парень в недоумении начинает оглядываться по сторонам, пока не встретился взглядом с Мейсоном. Тот стоял на несколько рядов ниже, опираясь на перила. На его лице не было ни злости, ни укора, лишь спокойная, аналитическая оценка. Они смотрели друг на друга несколько секунд, будто два полководца перед битвой, признавая силу противника. Фермин чувствует, как в жилах начала закипать кровь, и уже хотел было рвануть с места, стоило британцу выкинуть хоть один неверный жесть, хоть на секунду косо на него посмотреть.
Но Мейсон лишь едва заметно кивнул. Не как другу, а как союзнику в одном деле — поддержке Сары. Он повернулся к полю, давая понять, что конфронтации не будет. Но это молчаливое признание стало для Фермина одновременно и облегчением, и новым уколом. Врага, на которого можно излить весь свой гнев, не оказалось. Осталась лишь неловкость и понимание, что этот человек теперь — часть реальности Сары, а значит, и его жизни.
Фермин чувствовал себя более разбитым, чем когда шел на матч. Внутри медленно разгорелся пожар. По окончании матча, натянув капюшон, парень поспешил покинуть стадион и вернуться домой до того, как его заметят. Но внимание было приковано совершенно к другим людям.
Мейсон и Сара пробирались через толпу. Папарацци, как гиены, учуяли легкую добычу. Толпа внезапно преградила им пусть к автомобилю, а вспышки камер моментально ослепили девушку, инстинктивно шагнувшую назад, к Мейсону. Тот, не раздумывая, положил ей руку на поясницу — жест, полный фамильярности и права. Он улыбнулся папарацци обезоруживающей улыбкой в попытке переключить их внимание на себя, но абсолютно тщетно. Всех больше интересовал провал «Челси», который Сара встретила на скамейке запасных.
— Сара, как вы можете прокомментировать сегодняшний матч? — спросил один и наглых папарацци.
— Никаких комментариев, джентльмены, — легко ответил Мейсон вместо девушки, продолжая двигаться и буквально ограждая ее от толпы своим плечом. — Думаю, с нас всех сегодня достаточно.
Мейсон, не моргнув глазом, резко повернулся к ним спиной, полностью заслонив Сару, и поднял руку, блокируя камеры. их путь преградила группа папарацци, объективы камер нацелились на Сару, как дула.
— Ребята, дайте человеку передохнуть, — сказал британец голосом, не терпящим возражений, но без злости. — У нее был тяжелый матч. Проявите уважение.
Он начал мягко, но неуклонно расталкивать их, прикрывая Сару своим телом. И она... позволила. Она прижалась к нему, опустив голову, и в ее позе читалось не сопротивление, а облегчение.
Фермин, наблюдавший за этим из-за колонны, почувствовал, как пожар внутри него затухает, оставляя после себя холодный пепел стыда. Он видел не постановку. Он видел защиту. Ту самую защиту, которую он всегда пытался осуществить грубой силой и яростью. Мейсон не воровал его место. Он занимал ту позицию, которую Фермин сам же и освободил, выбрав драку вместо поддержки. И самое ужасное было в том, что у Мейсона это получалось лучше.
— Сара! Правда, что вас с Пабло разлучил новый роман? — кто-то крикнул грубо.
Девушка замерла оленем в свете фар. Но прежде чем она успела среагировать, Мейсон шагнул вперед. Он нежно, но властно обнял ее за плечи, притянув к себе, и наклонился, будто шепча что-то на ухо. Его поза была кристально ясной: «Она со мной. Отстаньте».
— Хватит, — его голос прозвучал как хлыст, тихо, но с такой ледяной властью, что у нескольких фотографов рефлекторно опустились камеры. — Следующий кадр будет стоить вам иска в суд о вторжении в частную жизнь. Проверим?
Они прошли, оставив за спиной разочарованных фотографов. В этот момент Сара подняла глаза и случайно встретилась взглядом с Фермином. Ее лицо на мгновение выразило шок, затем смущение, и она быстро отвернулась. Мейсон не притворялся ее парнем. Он был ее адвокатом, ее стражем. И в его прямой, бескомпромиссной позе Фермин вдруг увидел не врага, а... союзника. Пусть странного, пусть нежеланного, но человека, который действовал с той же целью — оградить Сару от боли.
Фермин не смог даже сдвинуться с места. Он стоял и смотрел, как они скрываются за углом. И вместо жажды мести, его внезапно пронзила мысль: «Он может дать ей то, что не могу я. Спокойствие. А я... я могу дать ей другое. Что?». И впервые за этот долгий день в его душе шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее не злость, а необходимость пересмотреть свою стратегию. Фермин даже не почувствовал гнева. Он почувствовал... понимание. Он видел, как ее плечи расслабились, когда Мейсон взял на себя удар. Он видел эту молчаливую договоренность между ними. Это был не роман. Это была тактика. И он, Фермин, со своим взрывным характером, был бесполезен в такой войне. Он мог быть тараном, но не щитом. А Саре сейчас был нужен именно щит. Впервые он осознал свою роль в этой новой расстановке сил не как преданного друга, а как устаревшего инструмента, который лишь ломает то, что пытается починить.
— Знаешь, Пабло, — в тот же вечер Лопес решил сообщить своему другу последние новости, хотя корректно преподнести это было то еще испытание. — я начинаю думать, что этот Мейсон не такой уж и плохой парень.
Молчание на другом конце провода лишь нагоняло жути.
— Только что видел, как он от папарацци ее отгородил, — Фермин почти выпалил, его слова полетели, подгоняемые обидой. — Так спокойно, будто так и надо. Руку на плечо положил, камеры рукой отвел. И она ему позволила! Стояла, спрятавшись за ним, как за каменной стеной!
Ответа все так же не следовало. Лишь тяжелое дыхание, извещающее о непомерной злости и обиде. Фермин понимал эти чувства, как никто другой: как никак, он сам с этим же столкнулся.
— Значит, у Сары теперь есть личный телохранитель. — Фермина показалось, что он услышал через слова друга скрежет зубов. — Мило, что сказать. И что, он уже цветочки ей в раздевалку передает после матчей? Целует в макушку, говорит, какая она молодец?
Боль Пабло эхом отдавалась в каждом слове. Замаскированная за толстым слоем сарказма, она сочилась в каждом слове, в каждом вдохе и выдохе, и даже в тишине.
— Пабло, я же совсем не об этом! — Лопес был готов взреветь. Стольких усилий ему потребовалось, чтобы самому принять текущую действительность, и столько же потребуется, чтобы убедить в этом друга. Если не больше. — Мейсон всего лишь помогает ей-
— Знаю я такую помощь, — голос Пабло прозвучал хрипло и резко, словно стекло под подошвой. — Это та «помощь», которая тихо и аккуратно занимает твое место, пока ты отвернулся. Та «помощь», после которой ты уже совсем не нужен.
Фермин сжал телефон так, что треснул пластиковый чехол. Он стоял посреди незнакомого номера в лондонском отеле и чувствовал, как его собственная ярость, отчаяние и растерянность сталкиваются с таким же ураганом на другом конце провода. Они были как два зеркала, отражающие боль друг друга.
— Ты думаешь, я тебя не понимаю? — выкрикнул Фермин, теряя последние остатки самообладания. — Ты думаешь, мне было приятно видеть, как она с ним смеется, пока я сидел внизу с разбитой физиономией? Но, черт возьми, Пабло, он же не украл ее! Ты сам ее оттолкнул!
Наступила мертвая тишина. Такая густая, что можно было услышать, как бьется собственное сердце. Фермин понял, что перешел черту. Он сказал ту страшную правду, которую они оба боялись произнести вслух. Когда Пабло заговорил снова, в его голосе не было ни злости, ни сарказма. Только пустота, страшнее любой бури.
— Я никогда не хотел, чтобы все вышло именно так, Фермин. Я никогда не хотел ее отталкивать.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и влажные, как похоронный саван. В них не было оправданий. Не было злости. Была лишь голая, неприкрытая правда, и от этого становилось еще больнее. Фермин медленно выдохнул, разжимая побелевшие пальцы. Гнев уходил, оставляя после себя леденящую усталость и щемящую жалость.
Он услышал, как на том конце провода Пабло сдавленно вздохнул. Это был звук, полный такого отчаяния, что Фермина сжалось сердце.
— Она смотрела на него, — прошептал Пабло, и его голос вдруг стал юным и потерянным, каким Фермин не слышал его с самой академии. — Как она на него смотрела? С облегчением?
Фермин закрыл глаза. Перед ним снова встала картина: Сара, прижавшаяся к Мейсону. И он не смог солгать.
— Да, — тихо сказал он. — С облегчением.
— Значит, все кончено.
Это было не вопрос, а приговор.
— Нет! — отчаянно воскликнул Фермин, хватая воздух, как тонущий. — Это значит, что если ты хочешь ее вернуть, ты должен перестать быть проблемой, которую нужно решать! Стань тем, кому она может доверять, а не тем, от кого нужно прятаться!
Но было уже поздно. Щелчок в трубке прозвучал как хлопнувшая дверь. Фермин медленно опустил телефон. Парень еще долго сидел на месте, не шевелясь, разглядывая через окно такое чужое лондонское небо. Он пытался построить хрупкий мост через пропасть между ними, но лишь обрушил его окончательно. И теперь они оба остались по разные стороны — в одиночестве, с болью, которую некому было рассказать.
Каждая встреча с Мейсоном отдавалась едкой желчью где-то в области сердца. Казалось, что от него было невозможно спрятаться. Фермина даже пугало, сколько времени Сара и Мейсон проводили вместе: тусовки у друзей, прогулки по городу, домашние посиделки. Собственно, все то, чем когда-то она занималась вместе с ним, с Фермином. Мысль о том, что ему нашли замену, все еще грелась в мозгу, но медленно увядала: в глубине души, парень понимал: это другое.
Последней каплей стал скандальный репортаж, выпущенный известным спортивным изданием. Центром внимания вновь стала Сара, но никого больше не интересовала ее личная жизнь. Смешав девушку с грязью, таблоиды не скупились не выражения: «тень Натали Бьорн», «самодовольная мелочь из Барселоны», «никчемность в темно-синей форме», «капля дегтя в медовой легендарности клуба». Что послужило такой нападке, никто не знал, и Фермин с ужасом читал статью. То, от чего Сара бежала в «Барсе», настигло ее и здесь.
Не долго думая, Фермин вызвал такси. Хоть раз за всю свою поездку он должен повести себя как настоящий друг: быть рядом с ней, помочь и поддержать. Но какого было его удивление, когда он подошел к квартире девушки и увидел там Мейсона, готовящегося стучать. Рука британца повисла в воздухе, стоило ему увидеть Лопеса: с раскрытыми от удивления глазами и сжатыми кулаками. Оглядев парня с головы до ног, Маунт сделал шаг навстречу.
— Ты лучше меня ее знаешь. — уверенно прохрипел Мейсон. — Как лучше: чтобы оставили ее в покое или чтобы с ней поговорили?
Фермин замер. Этот вопрос, заданный не как вызов, а как искренний запрос совета, обезоружил его сильнее любой драки. Он ждал насмешек, претензий, но не этого — признания его права знать Сару лучше.
— Ей... — голос Фермина сорвался. Он сглотнул и начал снова, уже тверже. — Ей нельзя показывать, что это ее ранило. Но оставлять одну — все равно что согласиться с этой грязью. Ей нужно отвлечься. Дело. Любое дело.
Мейсон кивнул, его лицо стало сосредоточенным, как у хирурга, получившего инструкции.
— Хорошо. Тогда мы действуем вместе. Я зайду первым, подготовлю почву. Ты войдешь через пять минут, как будто только прилетел и ничего не читал. Начнешь говорить о Гави, о последнем матче «Барсы». О чем угодно, только не об этом. — Он выдержал паузу, глядя Фермину прямо в глаза. — Ты согласен?
Вопрос висел в воздухе. Это было перемирие. Не дружба, но военный союз ради общей цели. Фермин молча кивнул. Впервые за долгое время он почувствовал не ревность, а странное облегчение. Он был не один в этой битве за душу Сары.
Мейсон скрылся в квартире буквально через минуту, оставив Фермина одного на лестничной клетке, борющегося со своими внутренними демонами. Парень не решался войти, будто нарушит что-то ценное и святое. Фермин стоял, прислушиваясь к приглушенным голосам за дверью. Его ладонь вспотела на металлической ручке. Каждая клетка его тела кричала, что он лишний, что этот слаженный тандем Мейсона и Сары не нуждается в его грубом вторжении. «Они справятся без тебя», — шептал внутренний демон. «Ты лишь напомнишь ей о Барселоне, о всех тех скандалах, от которых она сбежала».
Но затем он услышал сквозь дверь не смех, а сдавленный, надломленный вздох Сары. Этого было достаточно. Он резко толкнул дверь, и она с глухим стуком ударилась о стену. Двое в гостиной вздрогнули и обернулись. Сара сидела на диване, закутавшись в плед, с красными глазами. Мейсон стоял перед ней на одном колене, говоря что-то тихое и успокаивающее.
— Гави! — выпалил Фермин, его голос прозвучал неестественно громко и грубо в этой напряженной тишине. Он видел, как Сара моргнула, пытаясь осознать его появление. — Его последний гол! Это же... это же просто цирк! Никакого сравнения с твоим ударом с левой в прошлом сезоне! Помнишь?
Он делал то, о чем они договорились, но это выходило фальшиво и нелепо. Он видел недоумение в глазах Сары. Видел, как Мейсон тихо вздохнул, понимая, что их план рухнул в первую же секунду. И тогда с Фермином что-то произошло. Он выдохнул, и вся наигранность ушла. Его плечи опустились.
— Черт, — тихо сказал он, глядя прямо на Сару. — Черт, Сара, я все прочитал. И я не могу притворяться, что не видел эту ересь. Прости.
Он проигнорировал Мейсона, прошел через комнату и сел на пол перед диваном, спиной к нему, заслоняя Сару от всего мира, даже от своего союзника. Он смотрел только на нее.
— Они пишут это, потому что боятся, — его голос был низким и горьким. — Боятся, что какая-то «девчонка из Барсы» пришла и заберет их славу. Ты — угроза. А они... они просто пыль у тебя на пути. И мне все равно, что там говорит этот твой... — он мотнул головой в сторону Мейсона, не называя имен, — но оставить тебя одну с этой мыслью я не мог.
Он не предлагал решений. Не строил планов мести. Он просто был там. Грубый, неуклюжий, но настоящий. И в глазах Сары, вместо слез, медленно начало разгораться знакомое упрямство. Фермин, сам того не желая, нашел единственно верный ключ. Он не стал утешать жертву. Он пришел поддержать Воина.
Уголки губ Сары медленно поднялись вверх. Протерев тыльной стороной ладони глаза, намокшие от слез, девушка усмехнулась.
— Они назвали меня никчемностью, Фермин.
— Меня так называют до сих пор. Пока твои друзья, — парень снова кивнул в сторону Мейсона, — выигрывают Лиги чемпионов, а мои ровесники играют в «Барсе», меня гоняют по арендам и просиживать штаны во второй команде. И знаешь, что я понял, сидя на этих скамейках? — Фермин не отводил взгляда от Сары, его улыбка стала шире, но в глазах стояла взрослая, горькая мудрость. — Что все эти ярлыки — пыль. Они прилипают, когда ты движешься, и осыпаются, когда останавливаешься оглянуться. Это просто слова, которые чужие люди кидают в тебя, потому что боятся своей собственной никчемности.
Он наклонился вперед, его голос стал тише, но от этого только весомее.
— Ты — Сара. Та, что прошла через академию «Барсы» не потому, что была удобной, а потому, что была лучшей. Та, что забила тот гол с левой, о котором я только мечтать могу. И та, из-за которой два идиота, — он на секунду перевел взгляд на Мейсона, и в его взгляде не было уже вражды, а лишь усталое признание, — стоят сейчас здесь, боясь, что ты в эти слова поверишь.
В углу комнаты Мейсон медленно выдохнул. Он не произнес ни слова, но его поза, прежде напряженная, смягчилась. Он наблюдал, как Фермин делает то, что не смог бы он, — говорит с Сарой на языке их общего прошлого, их общих ран и их общей силы.
Сара смотрела на Фермина, и ее взгляд постепенно менялся — от боли к узнаванию, а затем к знакомому, острому, как бритва, вызову.
— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — ее голос прочистился, в нем снова зазвучали стальные нотки.
— О том, чтобы найти того журналиста и набить ему лицо его же ноутбуком? — предположил Фермин с деловитой серьезностью.
— Нет, — она чуть улыбнулась. — Я думаю, что им нужно напомнить, кто я. Не словами. — Она расправила плечи, сбрасывая плед. — Игрой. Таким матчем, после которого они будут печатать извинения своими кровоточащими пальцами.
Фермин рассмеялся — настоящим, громким смехом, которого не было слышно в этих стенах уже очень долго.
— Вот это я и хотел услышать. Ну что, — он поднялся с пола и протянул ей руку. — Пойдем покажем этим болванам, из какого теста мы сделаны?
И в этот момент Мейсон, все еще стоя в стороне, понял одну простую вещь. Он мог дать Саре стабильность и защиту. Но Фермин, этот взрывной, неуклюжий и бесконечно преданный друг, мог вернуть ей ее огонь. И, возможно, ей были нужны оба этих человека, чтобы оставаться собой.
Поздно вечером Мейсон сидел один в баре, неподалеку от дома Сары, пытаясь обмозговать все то, что сегодня произошло. В руке он медленно вращал стакан с виски, наблюдая, как кубики льда тихо звенят о стенки. Он думал о Фермине. О том, как тот ворвался в комнату с грубой искренностью, которая вначале резала слух, но в итоге оказалась единственным правильным ключом к Саре. «Они пишут это, потому что боятся», — сказал Фермин. И эти простые, почти детские слова сделали то, чего не смогли бы все взрослые доводы Мейсона — они не утешили Сару, они бросили ей вызов. Они напомнили ей, кто она.
Мейсон сделал глоток, чувствуя, как по спине разливается тепло. Он не ревновал. Нет. Это чувство было сложнее и... неприятнее. Это было осознание. Осознание того, что есть раны и демоны, с которыми он, со всем своим спокойствием и опытом, бороться не в силах. Потому что они рождены в другом мире — мире уличного футбола, бесконечного соперничества и той особой, грубоватой братской любви, которую он мог наблюдать со стороны, но никогда не чувствовать изнутри. Фермин и Сара были из одного теста. Их закаляли одни и те же бури. И сегодня Мейсон увидел, что его роль — не заменять эту связь, а... дополнять ее. Он — тихая гавань, где можно укрыться от шторма. Но Фермин — тот, кто помогает ей снова выйти в открытое море, чтобы сразиться с бурей.
Неожиданно кто-то ставит перед ним еще один бокал с виски. Медленно поднимая глаза, парень видит Фермина, нахально улыбающегося.
— Не думал, что встречу тебя здесь. — рассмеялся испанец. — Выпьем?
Мейсон замер на секунду, его пальцы все еще обхватывали пустой стакан. Он смотрел на Фермина, на эту дерзкую, сбивающую с толку улыбку, которая, казалось, противоречила всей их недолгой, но насыщенной истории вражды. Внутри него боролись удивление, остаточная настороженность и то странное, новое чувство признательности.
— Видимо, судьба сегодня полна сюрпризов, — наконец произнес Мейсон, его голос был ровным, но в углу его рта дрогнула едва заметная искорка. Он кивком указал на свободный стул. — Присаживайся.
Фермин грузно опустился на стул, отодвинув свой бокал. Они сидели в молчании, которое на этот раз не было ни неловким, ни враждебным. Оно было... созерцательным. Звук льда в их стаканах и приглушенный гул бара заполняли паузу.
— За Сару, — первым нарушил тишину Фермин, поднимая бокал. — И за тот случай. — парень указал на фингал, красующийся у него под глазом. — Я был неправ.
— Мы оба были неправы. — повторил Мейсон, и в его глазах читалось не просто согласие, а глубокое, выстраданное понимание. Он отхлебнул виски, прежде чем продолжить. — Я видел в тебе угрозу. А надо было видеть... союзника. Просто с очень громким голосом.
Фермин фыркнул, но беззлобно.
— А я тебя видел холодным засранцем, который хочет всё отнять. — Он покачал головой, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Но ты же ничего не отнимал. Ты просто... был там, где я не смог удержаться.
Он замолчал, вертя стакан в руках.
— Она сильнее нас обоих, знаешь ли, — неожиданно сказал Фермин. — Всегда была. Нам только кажется, что мы её защищаем. На самом деле... она просто позволяет нам это делать. Потому что видит, что нам это нужно.
Мейсон задумчиво кивнул. В этих простых словах была горькая правда, до которой он сам не додумался бы, анализируя ситуацию с холодной логикой.
— Возможно, ты прав, — тихо согласился он. — Мы пытаемся доказать друг другу, кто лучший защитник, а она... она просто живёт своей жизнью. И время от времени позволяет нам в ней присутствовать.
Они снова замолчали, но на этот раз тишина была тёплой, почти дружеской. Два заклятых врага, которые внезапно обнаружили, что сражались не друг с другом, а с собственными страхами и неуверенностью.
— Знаешь что, — Фермин внезапно оживился, и в его глазах блеснул знакомый озорной огонёк. — Давай заключим сделку. Я стараюсь больше не ломать носы. А ты... — он сделал паузу, — а ты продолжаешь быть для неё тем тихим портом, в который можно вернуться после моих бурь.
Мейсон смотрел на него с лёгким недоумением, а потом медленно улыбнулся. Это была не та идеальная, вежливая улыбка, которую он обычно демонстрировал публике. Это была настоящая, немного уставшая, но искренняя улыбка.
— По рукам, — сказал он. — Но предупреждаю, я ужасно играю в роль тихого порта.
— Не бойся, — Фермин широко ухмыльнулся. — Я тебя научу. У меня большой опыт создания бурь, после которых тихие порты очень даже востребованы.
И в этот момент, в дымном полумраке бара, между ними родилось что-то новое. Ещё не дружба, но нечто более ценное — уважение. Но в тот вечер, в полумраке лондонского бара, они заключили хрупкое, нигде не озвученное перемирие, скрепленное виски и общей, неугасающей заботой о девушке, которая, сама того не зная, заставила двух таких разных солдат сложить оружие.