33 (ada cabello)
— И как тебе этот Мейсон? — устало шепчет в трубку Аделаида, то и дело вздыхая. Разговор с Фермином спустя пару часов, как он приземлился в Лондоне точно не сулил ничего хорошего. По идеальному раскладу девушки он уже должен был быть у Сары, делиться новостями с Барселоны, обсуждать все на свете. Значит точно что-то случилось. Наверняка.
Конечно, Аделаида не прогадала. Голос Лопеса на секунду дрогнул из-за того, что он усердно подбирал слова, а затем последовал громкий вздох.
— Чертов мудила. — ругается парень на другом конце провода. — Из-за него у меня синяк под глазом вылезет, это уж точно. Что мне Берте сказать?
— Синяк? — тихо переспрашивает Педри, так, чтобы услышала только Ада. Ее брови вздымаются наверх в немом удивлении. Откуда, черт возьми, взялся еще и синяк.
Ах да, еще и Педри, точно. Про это тоже нужно сказать.
После того случая в машине что-то в отношении девушки к футболисту поменялось. То ли единоразовая акция доброты и искренности, случившаяся однажды, так повлияла, то ли вынужденное нахождение рядом практически каждый день. Ада не могла отрицать больше отрицать это: ей нравилось, безусловно, нравилось присутствие Педри, нравилось болтать с ним ни о чем, смеяться и забывать о мелочах, так сильно тревожащих ее сердце.
Только все равно было что-то не так. Постоянные недомолвки, непонимание того, что между ними, буквально сводило обоих с ума. Так не могло больше продолжаться, правда. Но им обоим было легче продолжать.
— Синяк? — переспрашивает вслед Аделаида, отводя свой смущенный взгляд от футболиста, так нагло рассматривающего ее. — Фермин, в чем дело?
— Да, синяк. — сердито ворчит парень в ответ. — Этот идиот вмазал мне. Я приехал поддержать Сару, а в итоге получил в глаз и выговор от нее же. Идеальный день. Честно, Ада, мне кажется, я один, кто еще не тронулся умом в нашем кругу.
Аделаида слышит, как на том конце линии кто-то бормочет что-то по-испански, слишком быстро, чтобы понять. Похоже, Фермин отводит телефон в сторону, чтобы отчитать таксиста или носильщика.
— Вы подрались? — девушка слегка повышает голос, начиная злиться.
Совсем не вовремя раздался дверной звонок. Должно быть доставка. Ада бросает быстрый взгляд на футболиста, и тот тихо отвечает ей: «Я открою», — и его голос слишком явственно звучит в трубке. Фермин, готовившийся продолжить покрывать Мейсона грязью, замолкает буквально на несколько секунд, после чего его голос обретает сталь.
— Кто это там с тобой? — спрашивает парень. От прежней эмоциональности не осталось и следа.
— Лео. — уверенно врет Аделаида, заправив выбившуюся прядь волос за ухо трясущейся рукой. — Сегодня вернулся раньше обычного.
Мысленно поблагодарив Бога за то, что Педри в этот момент встречал доставщика, девушка хотела было продолжить и вновь спросить про драку, но Фермин снова перебил ее.
— Я понял, ты занята. Я потом позвоню.
— Нет-нет, подожди! Что за драка, Фермин?
Парень на другом конце провода тяжело вздыхает. За это время Педри уже успел вернуться и протянуть девушке бургер из огромного крафтового пакета. Отложив еду в сторону и вновь облегченно вздохнув про себя, девушка уставилась на телефон.
— Драка? Нет, это даже не драка. — отшутился парень, вставая в позицию эдакого «защитника чести». — Я ему пару ласковых фраз бросил, которые он видимо слышать не хотел. Видимо, быстро понял, что Сара - не игрушка, чтобы играть с ней, когда ему вздумается. И что он всего лишь замена Пабло.
Педри сдержался, чтобы не вставить свои пять копеек. В глубине души он знал, что парень явно все преувеличивает, Фермин частенько грешит этим. Но раскрывать свое присутствие здесь было еще более опасным, никто не знал, как Лопес отреагирует.
— Он что, первый полез? — мягко спрашивает Ада, вновь ловя встревоженный взгляд Гонзалеса.
— Нет, — Фермин выдыхает, и в его голосе слышится странная смесь злости и... досады? — Нет, это я. Полез первым. Но он спровоцировал! Я приехал, а она, — он замолкает, подбирая слова. — она была не в себе. Глаза опухшие. А этот... этот лондонский денди с букетом ее любимых ромашек стоит и смотрит на меня, как на грязь на своем пороге. Сказал, что я только все усугубляю. Не понимаю, почему она позволяет этому типу себя утешать!
Гонзалес подталкивает девушку, провоцируя задавать еще больше вопросов.
— А он что? — вновь спрашивает Кабелло, отталкивая от себя футболиста, что так яростно желал вмешаться в диалог.
— Что обычно делают такие «хорошие парни», Ада? — нервно засмеялся испанец. — Встал в позу, глядел на меня с презрением, будто я ничтожество. Я ведь ничего не понимаю, лишь защищаю того, кто приносит ей только боль.
— Ясно, — Аделаида обменивается с Педри многозначительным взглядом. — А Сара где была в этот момент?
— Между нами. Пыталась растащить. Потом выгнала. — Фермин издает короткий, сухой звук, похожий на смех. — Знаешь, самое мерзкое? Он не полез в ответ сразу. Сначала он встал, отряхнулся, а потом просил извиниться перед ней. «Извинись перед ней, пока у тебя еще есть возможность говорить». — Фермин пародирует безупречный английский акцент Мейсона. — И она... она посмотрела на него, как на героя. А на меня — как на неуправляемого пса.
— Может, дело не в нем, а в тебе? — осторожно предлагает девушка. — Ты приехал с дракой, а он — с цветами. Разный подход.
— Подход? — Фермин взрывается. — Это не подход! Это игра в хорошего парня! Я не играю! Я настоящий! И да, иногда я бываю резким, но я всегда на ее стороне! А этот... этот дипломат... Я не понимаю, как с ним бороться. Он не дерется, он... вежливо ставит тебя в тупик.
И Педри, и Ада быстро поняли, как близко к сердцу принял все это Фермин. Для него это все выглядело, как настоящее предательство: Сара выбрала не своего лучшего друга, а парня, которого знала не так долго. Да, конечно, Лопес был априори неправ в этой ситуации, но его чувства были понятны абсолютно всем.
— Фермин, — начинает Аделаида, но он ее не слышит.
— А знаешь, что самое обидное? — его голос снова срывается. — Она выгнала нас обоих. А он... он вернулся. Воспользовался моментом, чтобы снова поиграть в «заботливого друга». Я ждал внизу, думал, она его сейчас вышвырнет. А они, — Фермин замолкает, и в тишине слышно его сжатые зубы. — я поднялся, а они сидят на кухне и смеются. Смеются, Ада! После всего! Чем он это заслужил?
Аделаида усердно подбирает слова, но Фермин снова ее перебивает. Уже с другой интонацией, снова ледяной, стальной, безжизненной.
— Ладно. Не буду мешать вашему... совещанию. Передавай Педри, что у него криповатый вкус в свитерах, я давно уже хотел сказать. Держитесь там, любовники. У меня тут свое фиаско.
Он вешает трубку, оставляя их в полном смятении. Фермин, к всеобщему удивлению, слишком быстро разгадал ложь своей подруги, очередное предательство за сегодняшний день. Добивочное, так скажем. Аделаида и Педри смотрят друг на друга.
— Он... пошутил? — недоверчиво спрашивает Гонзалес.
— Это хуже, чем если бы он кричал, — медленно отвечает Аделаида. — Это значит, что он решил просто наблюдать со стороны и делать свои выводы. Самые ужасные выводы.
Тяжело вздохнув, девушка откидывается на постель. Она могла только лишь догадываться о мыслях Фермина в тот момент. Синяк под глазом, Сара смеется с каким-то англичанином, а его лучшая подруга и его сокомандник... будто Фермин оказался на обочине жизни.
— Что мы делаем, Педри? — вновь тяжело вздыхает девушка. Она прекрасно понимала, что эта фраза ничего хорошего в их жизни не привнесет, а наоборот - сделает все неимоверно сложным.
— Ничего такого, за что нам следовало бы оправдываться перед ним. — холодно отрезает Гонзалес, вскакивая с кровати. Его голос звучал чуть громче, чем нужно, будто бы он убеждает сам себя. Отвернувшись, он и начинает бесцельно перекладывать вещи на тумбочке. — Мы просто разговаривали. Сидели в комнате. Он сам все додумал. Его проблемы.
Аделаида смотрит на его спину, и ее пронзает холодное понимание.
— Вот как? — ее голос становится тихим и острым. — Его проблемы? Педри, он твой друг. Он только что пролетел пол-Европы, получил по лицу и был отвергнут человеком, который для него как сестра. А теперь он считает, что и мы его предали. И твоя реакция — «его проблемы»?
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? — резко оборачивается он. — Позвонил и сказал: «Извини, брат, мы тут не специально, просто я влюбляюсь в твою лучшую подругу, но мы сами еще не разобрались, что это»? Это поможет?
Он медленно поворачивается к Аделаиде, и она видит в его глазах не привычную легкость, а ту самую боль и страх, которые он показывал ей лишь однажды, той ночью в машине.
— Потому что он прав, Ада, — выдыхает он. — Он абсолютно прав в своих ужасных выводах. Мы не «просто друзья». Мы не «просто болтаем». Я... — он замирает, подбирая слова, и в его паузе слышится отчаянная борьба. — Я смотрю на тебя и забываю, как дышать. Я ревную к работе, к телефону, к чему угодно, Господи! И я ненавижу себя за это, потому что Фермин мой друг, а ты... ты для него семья. И мы сидим здесь и притворяемся, что все в порядке, пока он один разбирает обломки.
Аделаида замирает, пораженная. Это не то, чего она ожидала. Это была та самая правда, которой она от него ждала, но услышав ее, она поняла — назад пути нет. Теперь им придется что-то решать.
— И что нам теперь делать с этой правдой, Педри? — шепчет она, уже без раздражения, с одним лишь страхом.
— Что нам делать, Аделаида? Вечно ходить на цыпочках вокруг чувств Фермина? Пабло? Сары? Мы что, куклы в их театре?
Аделаида смотрит на него, ошеломленная такой вспышкой.
— Я так устал! — голос его срывается. — Я устал от этой вечной драмы, от этих взглядов, от необходимости всегда быть «правильным» парнем! Может, я и есть тот самый «криповатый свитер» — неидеальный, странный, но настоящий! И да, мне плевать, что он там подумал! Мне важно только то, что ты... что ты думаешь!
Он замолкает, тяжело дыша, будто выплеснул что-то огромное и тяжелое. Аделаида медленно поднимается и подходит к нему. Она не обнимает его, а просто стоит рядом.
— Я думаю... — ее голос был тихим-тихим, будто она боялась спугнуть хрупкую истину, повисшую между ними. — Что ты — не криповатый свитер. Ты — тот самый свитер, который надеваешь в дождливый день, потому что он единственный, в котором по-настоящему тепло. И он может быть колючим, неудобным, с торчащими нитками... но он настоящий.
Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, но все еще не прикасаясь к нему.
— А еще я думаю, что Фермин не сломался. Он — Фермин. Он собирает эти обломки не для того, чтобы склеить старое, а чтобы построить из них что-то новое. Может быть, стену. Может быть, мост. А мы... — ее губы тронула грустная улыбка. — Мы стоим тут, на своем острове стыда и вины, и притворяемся, что не видим, как между нами уже выросли джунгли. И пора перестать притворяться.
Педри смотрел на нее, и в его глазах медленно угасала буря, сменяясь изумлением и робкой надеждой.
— И что это значит? — прошептал он.
— Это значит, — Аделаида наконец подняла руку и коснулась его щеки, и это прикосновение было таким же осторожным и решительным, как ее слова. — Что мы перестанем быть куклами. Да, мы причинили боль другу. И мы будем с этим жить, а не делать вид, что ничего не было. Мы дадим ему время. А себе... себе мы дадим эту правду. Со всем ее хаосом, со всей ее неудобностью и этим вот... — она провела пальцем по его скуле, — этим сумасшедшим чувством, от которого забываешь дышать.
Она замолкла, и в тишине комнаты их дыхание снова стало общим ритмом, больше не сбитым и нервным, а глубинным и выстраданным.
— Это страшно, — признался он, прикрыв глаза.
— Это и должно быть страшно, — ответила она. — Потому что это по-настоящему. И я, кажется, готова быть настоящей с тобой. Даже если за это придется платить.
В этот момент они оба поняли, что их личная тихая война закончилась. Началось что-то новое. Сложное, болезненное, но свое. И впервые за долгое время оба почувствовали, что дышат полной грудью, не скрываясь.
— Нам нужно наконец решить, кто мы друг для друга, Педри. Потому что пока мы сами не знаем ответа, любое наше слово будет ложью. И по отношению к нему, и по отношению к себе.
Педри, схватив девушку в охапку, быстро коснулся ее губ своими. Неуверенно, несмело, но с диким желанием дать ей ответ, кто же она для него. С обретенной ясностью, будто каждое прикосновение было кирпичиком в фундаменте их новой, хрупкой и такой долгожданной правды. Его руки скользнули по ее спине, прижимая ближе, и в этом объятии не было ни спешки, ни паники — только безусловное принятие.
Аделаида ответила ему с такой же безоглядной искренностью, ее пальцы вцепились в его свитер, сминая ткань. Она чувствовала, как дрожит его тело — или это дрожала она сама? Они стояли, спрятавшись друг в друге, как два уцелевших солдата после битвы, наконец-то сложившие оружие.
Когда они на мгновение оторвались, чтобы перевести дух, лоб уперся в лоб.
— Я так больше не могу, — выдохнул он, и в его голосе слышалось освобождение. — Не могу делить тебя с их драмами, с их взглядами, с этим вечным «а что подумают?». Ты моя. Наша. Эта... правда — она наша.
— И Фермин? — прошептала она, заглядывая ему в глаза, полные той же бури облегчения и страха.
— Фермин — мой брат. И я причинил ему боль. Но я не могу... — он сжал ее руки. — Я не могу построить наше счастье на лжи ему. Мы скажем ему. Не сейчас. Но скажем. Когда он будет готов услышать. Потому что мы... — он замолкает, и в его глазах зажигается тот самый огонь, который она видела только на поле. — Мы команда. Так ведь?
Аделаида улыбнулась — по-настоящему, впервые за этот долгий, изматывающий день. Ее сердце, еще недавно сжатое в комок тревоги, теперь билось в унисон с его.
— Да, — просто сказала она. — Команда.
И в этом слове был весь их мир. Со всеми предстоящими бурями, болью и трудными разговорами. Но теперь они были вместе. И это меняло все.
Отвернувшись на секунду в окно, Аделаида тихо прошептала ему в губы:
— Он не сказал самого главного.
— А что главное? — улыбнулся Педри, закусив губу. Присутствие девушки так близко буквально сводило его с ума.
— Он не сказал, за что он его ударил первые. И... ему было больно. Не из-за синяка. А из-за того, что Сара пустила к себе Мейсона, а не его. — горько всхлипнула девушка, крепче обвивая руки вокруг шеи футболиста.
— Похоже, наш Фермин встретил того, кто играет не по его правилам. И это сводит его с ума больше, чем сам удар.
Ада рассмеялась. Завилисто, громко, признавая эту правду во всем ее обличии.
— Иногда кажется, что все мужчины в нашей жизни — это мальчишки, которые не знают, как сказать «мне больно», кроме как разбив кому-то нос. — смеется она, нежно погладив парня по щетинистой щеке.
— Не все.