35 (pablo gavi)
Гави встречается взглядом с Винисиусом, и уголки его губ медленно поплыли вверх. Табло, находящееся за спиной противника, показывало разрыв в четыре гола в пользу Барселоны, что только придавало полузащитнику уверенности. Казалось, что это был лучший момент в его жизни. Грудь пылала от гордости и самоуверенности, а кисти рук даже слегка подрагивали от волнение. После такого длительного упадка Барсы этот матч был просто подарком с небес.
«Сантьяго Бернабеу» был оглушен. Счет 4:0 в пользу «Барселоны» — это был не просто проигрыш, это был акт уничтожения. И главным архитектором этого унижения был он — Пабло Гавира, или просто Гави. Его грудь распирало от гордости, каждый мускул горел триумфом. Он был богом этого вечера, и он прекрасно знал это.
И вот мяч ушел в аут, и у боковой линии он оказался нос к носу с Винисиусом. Бразилец, обычно неистовый и яркий, сейчас стоял с каменным лицом, его глаза были двумя угольками, тлеющими в пепле поражения.
— Ну что, Гави, — голос Винисиуса был тихим и оттого еще более ядовитым. Он говорил так, чтобы слышал только Пабло. — Король вечера. Вся Барса на тебе одном. Приятно, да?
Пабло снисходительно ухмыльнулся, проводя рукой по потному лбу.
— Учись, Винни. Некоторые рождены выигрывать, а не промахиваться.
— О, поверь, я учусь, — Винисиус сделал шаг ближе, его губы искривились в подобии улыбки. — Я учусь на примерах. Смотрю, как ты забиваешь голы, пытаясь доказать что-то... ей. Но она ведь даже не смотрит, да?
Ухмылка Пабло замерла. «Она» — это могла быть только Сара. Только она одна. От одного ее имени, произнесенного здесь, на поле, у Гави будто подкосились ноги. Откуда вообще Винисиус мог знать об этом всем? Просто откуда?
— Что ты несешь? — сквозь зубы процедил он, стараясь сдержать нахлынувшую волну гнева.
— Она сейчас в Лондоне, — Винисиус продолжил с притворным сочувствием. — С другим. С тем... как его... Мейсон? Взрослый, ответственный, спокойный. Вот он — настоящий противник. Куда тебе до него, правда?
Кровь ударила в виски Пабло. Картинки, которые он неделями пытался выжегть из памяти, вспыхнули с новой силой: Сара, отворачивающаяся от него; ее холодный взгляд; и этот чертов Мейсон, всегда спокойный, всегда правильный.
— Заткнись, — голос Пабло стал низким и опасным.
— А что? Правда глаза колет? — Винисиус не отступал, наслаждаясь реакцией. — Ты тут корчишь из себя короля, а твоя королева нашла себе другое королевство. Говорят, после каждого матча он ей цветы приносит. Может, тебе тоже букетик купить, чтобы не так одиноко было в раздевалке после матча?
Это было последней каплей. Все, что копилось месяцами — боль, ревность, чувство предательства и горькое осознание собственных ошибок — вырвалось наружу с силой вулкана. Разум отключился. Белая пелена ярости застила глаза. С диким, сдавленным криком Пабло вскинул руки и с силой, всей своей мощью, толкнул Винисиуса в грудь. Тот, ожидавший этого, с грохотом отлетел на газон, изобразив шокированную невинность.
Свисток арбитра взрезал воздух. Все произошло мгновенно. Игроки слетелись, началась давка. Пабло, с бешено бьющимся сердцем и перекошенным лицом, его едва удерживали двое партнеров. Он не видел ничего, кроме лежащего Винисиуса, который снова подмигнул ему одним глазом.
И тут Пабло все понял. Он очнулся. Ярость сменилась леденящим стыдом. Он видел красную карточку в руке арбитра. Алый цвет, как клеймо, горел в свете прожекторов. Он не просто получил удаление в Эль-Класико. Он позволил вывести себя из игры. Он проиграл Винисиусу, который, терпя унизительное поражение, нашел его самое больное место и нажал. Триумфальный вечер превратился в пыль.
Под свист трибун Пабло побрел к туннелю, и горечь этого осознания была горче любого счета. Он выиграл матч, но проиграл ту битву, которая шла внутри него самого.
— Пабло! — слышится голос Фермина, что изо всех сил пытался поспеть за другом. — Остановись же ты! Что он тебе сказал?
Лопес хватает Гави за плечо, резко разворачивая его. Тело полузащитника было словно амеба: не послушное, бездушное, будто разваливалось на части. Пустым взглядом оглядев своего друга, Пабло усмехнулся.
— Неважно.
Он уже готовился идти дальше, но Фермин не планировал отставать от него. Он шагнул вперед, перегородив узкий проход в туннеле, его лицо, обычно спокойное, было искажено гневом и беспокойством. Гави рванул вперед, не желая продолжать этот диалог, но Фермин, движимый яростью, с силой, которую трудно было от него ожидать в тот момент, развернул его и прижал к решетке аварийного выхода. Звон металла отозвался в пустом туннеле.
— «Неважно»? — Фермин рычал, впиваясь пальцами в плечо Пабло. — Ты только что похерил свой лучший матч в сезоне! Ты получил красную за дешевую провокацию! Ты думаешь, я не видел, как он шептал тебе на ухо? Это про Сару, да? Это всегда про нее!
Пабло попытался оттолкнуть его, но Фермин был неумолим. Он прижал Пабло к холодной бетонной стене туннеля.
— Он сказал про Мейсона, да? И ты, такой крутой и непробиваемый Пабло Гавира, повелся на эту детсадовскую уловку!
— Заткнись! — оглушительный рев Пабло эхом разнесся по туннелю. Его мнимое безразличие рухнуло, обнажив клокочущую внутри боль. Глаза налились кровью. — Ты ничего не понимаешь! Он не просто сказал! Он... он описал все. Как она с ним смеется. Как она расслаблена. Как ей не нужно быть настороже, потому что он не взорвется из-за каждой мелочи, как сумасшедший! Он сказал, что я ей не нужен! И... черт, Фермин, он прав!
Последние слова сорвались с его губ с таким отчаянием, что Фермин ослабил хватку. Пабло, дрожа, закрыл лицо руками, его могучие плечи содрогнулись.
— Он прав, — прошептал он уже беззвучно. — Я ее потерял. И сегодня я доказал это всему миру. Я — проблема, от которой она сбежала. И никакие голы этого не изменят.
Лопез почувствовал, как на лбу вскочила вена от напряжения. Каждое слово Пабло эхом отдалось в голове, заставляя парня сжать кулаки от запивающей злости.
— Прав? — Фермин выдохнул это слово с ледяной яростью. — Ты хочешь знать, в чем он прав? Он лишь назвал вслух то, что все видят! Ты — ходячая проблема, которая всех вокруг себя сжигает!
Он шагнул вперёд, его палец врезался в грудь Пабло.
— Она сбежала от твоего удушающего эго! И правильно сделала. Ты не мог вынести, чтобы она блистала без тебя! Ты не любил её, ты даже не мог вслух сказать это слово. Ты хотел владеть ею, как каким-то трофеем! И в итоге проиграл. Потому что Мейсон даёт ей то, что ты никогда не мог — покой!
Пабло, прижатый к стене, выпрямился, его глаза стали узкими щелочками.
— А ты, святой Фермин? Который прячется за маской спокойствия? Она тебя тоже променяла, признай же это. Ты такой же, как я, только трус, который боится собственной тени!
Фермин, признаться честно, был готов ударить Пабло за эти слова. Старая рана, что так тяжело затянулась в Лондоне, снова начала кровоточить. Только вот парень видел все своими глазами, и на такую провокацию не поведется. По крайней мере, сейчас.
Дверь с резким скрипом распахнулась, заставив обоих парней обернуться, сверкая глазами. На пороге застыла Ана, крепко сжав в руках бутылку воды. Ее и без того большие глаза были полны тревоги и того особого блеска, который возникает при подступающих слезах. Фермин тяжело и показательно вздыхает. Только ее сейчас здесь не хватало.
— Пабло... Фермин, что происходит? — её голос дрожал искусственной дрожью. — Я слышала крики...
— Не твое дело. — грубо отрезает Лопез, вставая между Пабло и девушкой.
— Это из-за Сары, да? Снова дело в ней?
Кулаки Фермина сжались с новой силой. Он быстро заметил, как его друг начал метаться, и это раздражало даже больше, чем присутствие этой девушки в раздевалке.
— Ана, прошу, не сейчас... — проскрежетал Пабло, отворачиваясь.
— Нет! Я не могу просто уйти! — она сделала шаг внутрь, и на её глазах выступили идеальные, блестящие слёзы. — Опять она делает тебе больно, даже издалека! Почему ты всё ещё позволяешь ей так владеть тобой? Она тебя никогда не ценила, Пабло, я всегда это видела!
Фермин, до этого момента яростно сконцентрированный на Пабло, медленно повернул голову к Ане. Его взгляд, полный ярости, теперь стал аналитическим, холодным и пронзительным. Он увидел не сочувствующую подругу, а охотницу, почуявшую раненого зверя.
— Она использовала твои чувства! — продолжала Ана, наращивая накал, её голос звенел фальшивой болью. — А теперь нашла себе новую игрушку! И она рада, что ты страдаешь!
И тут Фермин сорвался. Но не только на Пабло.
— Закрой свой рот, Анита! — его рёв был таким оглушительным, что она физически отшатнулась, наткнувшись на косяк двери. Он сделал шаг в её сторону, и его фигура вдруг показалась гигантской. — Заткнись вместе со своими дешёвыми слезами! Ты приползла убедиться, что он, наконец-то, сломлен или что? Чтобы впервые почувствовать себя нужной?
Ана замерла с открытым ртом, вся её наигранная нежность слетела, обнажив испуг и злобу.
— Как ты смеешь... Я просто...
— Я вижу тебя насквозь. — перебил он, и каждое его слово било, как хлыст. — Ты годами сгорала от зависти. И теперь, ты думаешь — твой час пробил? Ты думаешь, если будешь лизать его раны и шептать гадости про Сару, он взглянет на тебя другими глазами? Ты просто отвратительна, Анита. Ты просто ничтожна.
Ана побледнела, её губы задрожали уже от настоящей, животной обиды и страха быть разоблаченной. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы.
Фермин резко обернулся к Пабло, который смотрел на эту сцену с тупым, непонимающим ужасом.
— А ты, — он шипел, глядя на друга. — самый настоящий эгоистичный ублюдок. Используешь эту дуру, чтобы забыть Сару? Как это по-взрослому. Как ты раньше этого не понял? Ты заслужил все это. Все то, что ты делал до этого с просто вернулось тебе той же монетой.
Выкрикнув это, Фермин тяжело задышал. Вся ярость, всё накопленное отвращение к этой токсичной драме выплеснулось наружу. Он посмотрел на Пабло — сломленного, на Ану — униженную и злую, и почувствовал лишь бесконечную усталость.
— Я сыт по горло, Пабло. Этим цирком, что ты здесь развел, еще и заставляешь всех в нем участвовать. Разбирайтесь с этим дерьмом сами, а с меня хватит.
И он пошел к выходу. На этот раз его шаги были быстрыми, твердыми и окончательными.
— Фермин, подожди! — позвал Пабло, и его голосе уже не было былой злости, а только лишь пустота. Но дверь в раздевалку уже захлопнулась.
В гробовой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Аны, Пабло сидел на полу. Слова Фермина вонзились в его сознание, как раскалённые иглы. Он смотрел на Ану, на её заплаканное, искажённое обидой лицо, и в глубине души, сквозь туман собственной боли, мелькнуло леденящее узнавание: в её глазах и правда горел не сострадательный огонь, а какой-то другой, хищный и цепкий.
Но он был слишком разбит, слишком одинок. И когда Ана, с трудом сглотнув обиду, снова подползла к нему на коленях, её голос снова стал шёлковым и жалостливым...
— Он... он просто озлоблен, Пабло. Он не понимает... Никто не понимает, как тебе тяжело. — Она осторожно, будто боясь спугнуть, положила ладонь на его сжатую в кулак руку. — Но я понимаю. Я всегда была здесь. И я никуда не уйду. Забудь их. Всех. Я помогу тебе всё забыть.
Она нежно улыбалась, ловя его потерянный взгляд, и в её душе, под слоем испуга и злости от слов Фермина, всё так же пела торжествующая песня. Главное — он здесь. Он смотрит на неё. И теперь, когда все остальные отвернулись, он будет принадлежать только ей. Она станет его спасением. Его новой, единственной, тихой гаванью. И больше никакой Сары.
Никогда.
Пабло не ответил. Его взгляд был стеклянным, устремленным куда-то сквозь Ану, сквозь стены раздевалки, в тот унизительный момент на поле, в ледяные слова Фермина, в далекий, недосягаемый теперь смех Сары. Он был пустым сосудом, и Ана жаждала наполнить его собой.
Её пальцы, сначала лишь касавшиеся его кулака, начали осторожно разжимать его, пальчик за пальчиком, будто разматывая тугой клубок его боли.
— Не думай ни о чём, — зашептала она, её голос стал тёплым, густым, как патока. — Не думай о матче, не думай о них... Дыши. Просто дыши. Я здесь.
Она подняла другую руку и, не встретив сопротивления, провлажённой ладонью провела по его щеке, смывая смесь пота и солёных следов от бессильных слёз ярости. Этот жест был настолько интимным, настолько властным, что внутри Пабло что-то дрогнуло — не желание, а глухое, инстинктивное отторжение. Но тело его было тяжёлым и послушным, а разум — выжженным полем. Ему было проще позволить.
— Они все хотели от тебя только величия, — продолжила она, её слова лились прямо в его оглушённое сознание. — Ты должен был быть сильным, должен был побеждать, должен был быть камнем. А когда ты устал... они отвернулись. Все, кроме меня. Мне не нужно твоё величие, Пабло. Мне нужно просто... чтобы ты был.
Она наклонилась ближе, и он почувствовал запах её духов — сладких, навязчивых, чуждых. Не как запах травы после дождя на их общем с Сарой тренировочном поле. Не как запах моря в Барселоне.
— Забудь, — повторила она, и её губы почти касались его уха. — Я сделаю так, что ты забудешь. Каждую её насмешку. Каждую его колкость. Я сотру всё.
Пабло закрыл глаза. В темноте под веками не стоял образ Аны. Там, предательски, вспыхнуло другое лицо — с острым, дерзким взглядом и упрямой линией губ, которые кричали ему в лицо, а не шептали ядовитые утешения. «Ты — проблема». Голос Фермина и голос Винисиуса слились в один гулкий аккорд.
Он резко дёрнул головой, пытаясь стряхнуть и образ, и голос.
— Оставь меня. — хрипло выдавил он, но в его голосе не было силы приказа, только мольба загнанного зверя.
— Нет, — мягко, но неоспоримо ответила Ана. Её руки теперь уже уверенно обняли его голову, прижимая к своему плечу. Он упирался лбом в тонкую ткань её блузки, чувствуя исходящее от неё тепло и учащённое биение сердца. — Я не оставлю. Больше никогда. Ты не один. Почувствуй это. Ты не один.
И он почувствовал. Одиночество, которое разъедало его изнутри, столкнулось с настойчивым, удушающим присутствием. Это не было спасением. Это была замена одной тюрьмы на другую. Но стены этой новой тюрьмы были мягкими и тёплыми, а тюремщица целовала его в макушку, бормоча слова, которые он так отчаянно хотел услышать, но не от неё.
«Я помогу тебе всё забыть».
И Пабло, великий Пабло Гавира, забивший сегодня четыре гола в ворота вечного соперника, безвольно обмяк в её объятиях. Он не обнял её в ответ. Его руки бессильно повисли по бокам. Но он и не оттолкнул. Он позволил. Позволил ей быть своим якорем, своей тихой гаванью, своей — как она мечтала — единственной.
Ана прикрыла глаза, сжимая его в объятиях. Торжество лилось по её жилам, сладкое и пьянящее. Фермин с его правдой ушёл. Сара со своим призраком была изгнана. А этот сильный, сломленный мужчина в её руках... теперь её. Её проект. Её шанс. Её навсегда. Она добьётся этого. Сотрёт всё, что было до неё, и начнёт писать историю заново. С чистого листа. С его болью и своей ложью.
— Никогда, — мысленно повторила она, гладя его волосы. — Никогда он больше не посмотрит на ту, другую.
Быть с Аной было просто. Даже не нужно было стараться. Нужно было просто... быть. Молчать, когда она говорила. Позволять, когда она касалась. Дышать тем сладковатым воздухом, что она вокруг него создавала. Это было похоже на погружение в тёплую, мутную воду, где не было ни боли от поражений, ни горечи от побед, ни назойливых голосов, требующих быть лучше, сильнее, совершеннее. Ничего. Только тихий гул в ушах и её руки, которые, казалось, держали на плаву все осколки его «я».
Она вела его из раздевалки, как сомнамбулу, прикрывая от редких фотографов своим телом, отвечая за него односложные «нет комментариев». Она привезла его не к нему, а к себе — в уютную, пахнущую ванилью и стиральным порошком квартирку, где не было ни одного намёка на футбол, на его прошлую жизнь. Там она накормила его безвкусным куриным бульоном, потому что «нужно что-то лёгкое», и дала таблетку, от которой сознание стало ватным и покорным.
Она уложила его на свою постель, на белоснежное, накрахмаленное постельное бельё, и села рядом, неотрывно глядя на его профиль в свете ночника. Её пальцы снова и снова гладили его руку, будто зашивая невидимые раны своими прикосновениями, накладывая повязку из своей одержимости.
— Спи, — шептала она. — Здесь безопасно. Я здесь.
И он спал. Не сном уставшего победителя или разгромленного героя, а тяжёлым, беспросветным сном беглеца. Во сне не было лиц. Только чувство падения и мягкие руки, которые ловили его в конце, но почему-то от этого становилось не легче, а страшнее.
Ана не спала. Она сидела и строила планы, как архитектор, получивший в распоряжение долгожданный, полуразрушенный, но прекрасный собор. Она будет восстанавливать его. По кирпичику. Уберёт все старые витражи — воспоминания о Саре. Переплавит колокола — его дружбу с Фермином. Перепишет все фрески. Она создаст новый фундамент, и он будет покоиться на её преданности, её терпении, её любви. Он даже не заметит, как станет частью этого нового здания, как сольётся с ним, потеряв свою прежнюю форму.
Она наклонилась и поцеловала его в висок, туда, где пульсировала жила. Он вздрогнул во сне, будто почувствовав жар будущего костра. Ана улыбнулась и прижалась щекой к его плечу. Быть с ней было просто. И в этой простоте, в этой тихой, методичной замене одной реальности на другую, таилась самая страшная ложь из всех. Ложь о спасении. Ложь о любви. Ложь о том, что можно начать с чистого листа, не заметив, что сам стал этим листом — пустым, беззащитным и готовым принять любой, самый ядовитый текст.
Прошло несколько недель. То, что начиналось как «просто быть», превратилось в тихую, методичную перезагрузку всей жизни Пабло.
Ана не торопилась. Она действовала, как опытный реставратор, работающий с треснувшим шедевром. Её методы были тонкими и безотказными.
— Фермин опять звонил, — говорила она, подавая Пабло кофе, который он теперь пил без сахара, потому что она сказала, что так полезнее. Она произносила это с лёгкой, сочувствующей гримасой. — Он кричал в трубку. Опять агрессия. Я просто не выношу, когда на тебя кричат. Ты и так на нервах. Я сказала, что ты отдыхаешь.
Она не запрещала ему общаться. Она просто брала на себя роль буфера, фильтруя всё «негативное» и «травмирующее». После пары таких разговоров, где Фермин в ярости кричал на неё, а Пабло пассивно слушал из другой комнаты, звонки стали реже. А потом и вовсе прекратились.
— Он остынет, — успокаивала Ана. — А если нет... ну, может, это и к лучшему. Настоящие друзья так не поступают.
Анита ненавидела футбол. Вернее, ненавидела тот футбол, что был связан с Сарой. Поэтому она с энтузиазмом смотрела с ним матчи «Реала» и критиковала тактику «Барсы». Постепенно футбол из сути его существования превращался в просто работу, а та часть его личности, что была связана с Барселоной, Сарой и их детским соперничеством, аккуратно маркировалась как «токсичная» и «утомительная».
Она отвечала на сообщения от его агента, мягко направляя график. «Ты должен беречь себя, Пабло. Ты выгорел. Эта вечеринка? Отмени. Те интервью? Давай перенесем». Она была его тихим менеджером, его гаванью, его тюремщиком. И он был благодарен. Потому что думать было слишком больно, а она думала за него.
Фермин видел это с первого дня. Он пытался прорваться — приходил к дому, дежурил у тренировочной базы. Но Пабло либо избегал его взгляда, либо, под давлением Аны, которая тут же цеплялась за его руку, говорил что-то вроде: «Оставь, Ферм. Не сейчас». После одной особенно жаркой перепалки на парковке, где Фермин назвал Ану «ядовитой змеёй» прямо в лицо, а Пабло просто стоял и молчал, Лопес сдался. Его лицо выразило такое разочарование и усталость, что было страшно смотреть. Он просто развернулся и ушёл. На этот раз, казалось, навсегда. Сил бороться с этим уже не хватало.
Однажды вечером они вышли в свет — на благотворительный ужин. Вечер был воплощением светского шика. Зал одного из самых престижных отелей Барселоны сиял под хрустальными людьми люстрами. Звучал приглушённый джаз, перемежаясь звоном бокалов и гулким гулом «правильных» разговоров. Сюда приглашали не просто знаменитостей, а «лиц города», и присутствие Пабло Гавиры, восходящей звезды «Барсы», было важным пунктом в программе.
Ана готовилась к этому вечеру как генерал к решающему сражению. За неделю она лично отобрала костюм: итальянский твидовый пиджак насыщенного тёмно-синего цвета, идеально сидящий на его плечах, и брюки со стрелками. Никаких дерзких кроссовок или ярких галстуков — только элегантная сдержанность. Для себя она выбрала платье-футляр цвета слоновой кости, простой крой, дорогая ткань. Никаких откровенных вырезов или блёсток. Их образ должен был кричать: «Зрелая, утончённая пара, далёкая от футбольной суеты».
Когда они вышли из лимузина, Ана не просто взяла его под руку. Она зафиксировала его руку своей, положив сверху свою ладонь в тонкой белой лайковой перчатке — властно и неоспоримо. Она шла на полшага впереди, мягко направляя его, улыбаясь фотографам и кивая знакомым. Пабло двигался рядом, как безупречно отрепетированная тень. Его улыбка была выверенной, не достигающей глаз. Внутри, за столиком, где их окружили коллеги-футболисты, светские львицы и спонсоры, развернулся главный спектакль.
Когда старый приятель по академии, толкнув Пабло в плечо, сказал: «Слышал, ты теперь на классику подсел! Где наш сорвиголова?», — Ана ответила прежде, чем Пабло открыл рот. Её смех был лёгким, серебристым.
— О, наш сорвиголова стал ценить тишину и хорошее вино, — сказала она, любовно поправляя лацкан его пиджака. — Футбол — это его работа, а здесь, среди искусства и умных людей, он отдыхает душой. Правда, милый?
Пабло лишь кивнул, встретившись взглядом с приятелем, в котором читалось замешательство и лёгкая насмешка. «Милым» его не называли никогда.
Чуть позже к их столику подошла жена одного из спонсоров, дама в годах, любившая вспоминать былое.
— Пабло, дорогой! Как твоя очаровательная Сарочка? Помню, вы всегда такие весёлые были, как два сорванца! Где она сейчас?
Воздух вокруг их столика застыл. Пабло почувствовал, как рука Аны на его руке слегка сжалась, но её лицо озарила самая тёплая, прощающая улыбка.
— Сара строит свою прекрасную карьеру в Англии, — ответила Ана сладким, печальным голосом. — Но Пабло, знаете ли, вырос из этих ребяческих драм. Это все в прошлом.
Она говорила так, будто Сара была детской болезнью, которую Пабло благополучно перерос. Дама, немного смущённая, поспешила согласиться. Пабло в этот момент взял бокал с водой и сделал долгий глоток, чтобы не нужно было ничего говорить. Глотать было больно.
В дальнем углу зала, у бара, стоял Фермин. Он пришёл с другим бывшим общим другом. Он не подошёл. Он просто смотрел. Его взгляд, тяжёлый и полный горького понимания, скользил по Пабло, по властной руке Аны на его плече, по его пустым глазам. Он видел не друга, а красивую куклу на выставке. Поймав его взгляд, Пабло на миг встрепенулся, в его глазах мелькнуло что-то старое, знакомое — стыд, вопрос, отчаянный сигнал. Но Ана в этот момент что-то сказала ему, мягко повернув его лицо к себе, и момента не стало. Фермин отвернулся и заказал ещё виски.
У выхода, когда фотографы просили «ещё один, для обложки!», Ана не просто прижалась к Пабло. Она встала вполоборота, создав идеальную композицию: её профиль, её рука на его груди, её преданный взгляд, устремлённый на него, а он — смотрит прямо в камеру, с серьёзным, «взрослым» выражением лица. Не улыбка победителя, а спокойная уверенность человека, нашедшего себя.
В лимузине по пути домой она сняла туфли и, довольная, пристроилась у него на плече.
— Видишь? — прошептала она. — Они принимают нас. Они видят в тебе не просто футболиста, а личность. Мы создаём что-то настоящее, Пабло. Ты свободен от всего того старого шума.
Он смотрел в тёмное окно, где мелькали огни ночного города. Отражение в стекле было чужим: ухоженный мужчина в дорогом костюме с красивой женщиной на плече. Внутри же было пусто и тихо. Ему вспомнился неконтролируемый, дурацкий смех после побед, запах травы и пота, драка с Фермином из-за пустяка, после которой они всё равно шли пить пиво, и как Сара, бывало, пинала его по ноге под столом, если он говорил глупость. Жизнь. Громкая, колючая, пахнущая, настоящая.
Он вздрогнул от внезапной остроты воспоминания.
— Что-то не так, милый? — её голос был тут же, настороженный, сканирующий.
Он быстро, почти рефлекторно, натянул обратно маску покоя. «Спокойствие. Зрелость. Тишина».
— Нет, — сказал он, и его собственный голос показался ему плоским, как у диктора. — Всё прекрасно. Просто устал.
Она улыбнулась, погладила его по щеке.
— Тогда скоро будем дома.
Он кивнул, чувствуя, как стены его новой, безупречной жизни, выстроенные ею за этот вечер из взглядов, одобрительных кивков и вспышек камер, окончательно сомкнулись вокруг него. Он был представлен обществу. Одобрен. Заперт. И в блеске хрусталя и золота этого вечера он похоронил последние, упрямые осколки того Пабло, которого когда-то знали все. Теперь миру оставался только идеальный, тихий призрак в твидовом пиджаке.
Эта безупречная, выхолощенная тишина жизни с Аной странным образом начала просачиваться и на поле. Там, где раньше Пабло Гавира рвался в бой с первозданной яростью и интуитивной жаждой победы, теперь действовал расчетливый, немного отстранённый профессионал. Он не делал ошибок. Но в его игре не было и того безумного, непредсказуемого гения, что сводил с ума защитников и восхищал болельщиков. Он отдавал безопасные пасы, выполнял план тренера, забивал свои голы — красиво, технично, без души. Пресса писала о его «взрослении» и «зрелости». Тренер хвалил за дисциплину. Только самые проницательные, вроде Фермина, наблюдая со стороны, видели в этой идеальной картинке медленную смерть души игрока.
Игра складывалась нервно. Соперник, крепкая, агрессивная команда середины таблицы, приехала в Камп Ноу с четким планом — сломать игру любой ценой. Они фолили жёстко, провоцировали, лезли в каждую стычку. Обычно это было топливом для Пабло, тем, что заводило его мотор и заставляло играть с двойной яростью.
Но сегодня всё было иначе. Ощущение нереальности, которое преследовало его с того злополучного ужина, не отпускало. Крики трибун доносились как сквозь вату. Жёсткий подкат в начале матча, от которого раньше он вскакивал с огнём в глазах, лишь заставил его раздражённо отряхнуться. Он выполнял свои функции: отобрал мяч, сделал передачу, открылся под атаку. Всё правильно. Всё технично. Всё без единой искры.
За пятнадцать минут до конца основного времени, при равном счёте, «Барса» пошла в стремительную контратаку. Пабло, получив пас на своей половине поля, рванулся вперёд по своему привычному, убийственному маршруту. Краем глаза он видел, как справа, уходя от опекуна, открывался на скорости молодой вингер — идеальный вариант для скипа. Голос тренера, годы инстинктов, всё кричало: «Отдай!»
Но в этот миг его сознание, эта самая проклятая отстранённость, сыграла с ним злую шутку. На долю секунды он задумался. Не о тактике, а о чём-то абстрактном и ненужном: о том, как Ана оценит этот пас с трибуны («Умно, милый, не рисковал»), о пустом взгляде Фермина на той тренировке, о фразе из вчерашней газеты: «Гавира демонстрирует образцовую зрелость». Эта микроскопическая задержка, эта потеря «звериного» чутья оказалась роковой.
Защитник соперника, отчаянно догонявший его, уже не успевал аккуратно сыграть в мяч. Видя, что Пабло замешкался, он бросился в отчаянный, скользящий подкат, целясь уже не в кожаный снаряд, а в опорную, бьющую по мячу ногу полузащитника.
Пабло, наконец приняв решение, вынес мяч вперёд и приготовился наносить удар или отдавать пас. Он уже не видел подката. Он услышал. Глухой, влажный, кошмарный хруст, который на долю секунды заглушил гул стадиона. Острая, ослепляющая боль пронзила ногу, а затем и всё тело, вышибая из лёгких воздух. Он не упал сразу. Он сделал ещё один, нелепый, прыгающий шаг на повреждённой ноге, и тогда мир перевернулся, и он рухнул на изумрудный газон.
Тишина, наступившая на Камп Ноу, была страшнее любого рёва. Игроки соперника сразу же начали звать врачей. Свои партнёры подбежали с лицами, искажёнными ужасом. Кто-то пытался придержать Пабло за плечо, но он отшатнулся, его тело свела судорога от шока и адской боли, исходящей от развороченного колена.
Он лежал на спине, зажмурившись, и мир сузился до белого огня позади век и леденящего металлического вкуса страха на языке. Гул трибун вернулся, но теперь это был приглушённый, встревоженный гомон. И сквозь него, сквозь свист в ушах и сдавленные голоса товарищей, в его сознании, ясно и неотступно, зазвучал один-единственный голос. Не Аны. Не Фермина.
— Вставай, Гавира! Сломал ногу, что ли? Мы же не доиграли!
Голос Сары. Колючий, насмешливый, полный той самой безумной веры в его неубиваемость. Он слышал его так отчётливо, будто она стояла рядом на краю поля, скрестив руки на груди, а не за тысячи километров. Это был голос из прошлой жизни, из эпохи, когда боль была вызовом, а не концом.
Врачи склонились над ним, их руки были быстрыми и безличными. Он чувствовал, как разрезают гетру, как осторожно, но неумолимо фиксируют ногу. Каждое прикосновение отзывалось новым взрывом боли. Но странным образом, мысль о Саре, о её гипотетическом презрении к его слабости, стала якорем. Он не позволил себе закричать. Он стиснул зубы так, что челюсти свело, и уставился в залитое прожекторами небо, по которому уже плыли первые снежинки вечернего дыма от фанатов.
Ему казалось, он чувствует её запах. Не сладкие духи Аны, а смесь спортивного крема, свежескошенной травы и той особой, едва уловимой дерзости, что всегда витала вокруг Сары. Это было наваждение. Галлюцинация от шока. Но оно было сильнее боли.
Карета скорой помощи выехала на поле. Когда его на щите поднимали с земли, он на мгновение открыл глаза. Мельком увидел трибуны, море бледных, встревоженных лиц. И где-то там, в самом дальнем углу своего сознания, ему померещилось не испуганное личико Аниты, а другое — сжатые в решимости губы и горящие тёмным огнём глаза, которые смотрели на него не с жалостью, а с вызовом. Не сдавайся. Ни за что.
Щелчок замка в машине скорой помощи отделил его от мира. Звуки заглушились. Остались только вой сирены, мерцающий свет лампы и лицо бородатого врача, которое плыло над ним.
— Успокойся, сынок. Дыши. Сейчас обезболим.
Пабло лишь кивнул. Сирена выла, унося его в неизвестность. А в голове, как заезженная пластинка, билась одна мысль, на которую не было ответа: «Что бы она сказала сейчас?». И этот вопрос был больнее любого перелома.
И в этой чудовищной, неверной мысли он наконец-то осознал всю глубину своей потери. Пабло Гавира, зажимая руками искалеченное колено, впервые за много месяцев заплакал. Не от физической боли. От осознания того, во что он сам превратил себя и свою жизнь.