Часть 12
Часть 12
Дальше всё закрутилось как кадры кинохроники. Утром о ночном происшествии уже знали все. Кто-то кому-то сказал, кто-то говорил с несправедливо уволенной одним днём медсестрой, у кого-то брат стоял в оцеплении поляны в лесу, со следами колёс, кровавыми следами и сапогами самой Райкиной, которые благополучно вернулись к владелице. Райкина сомневалась, что сможет снова их надеть, зная, как неудобно в них копать, но ещё она знала, что со временем страх уймётся. Город гудел, как улей. У Райкиной с Боковым появилось в газете совместное фото. Надя на нём стояла, держась за спинку стула, и пыталась улыбаться накрашенными по такому случаю губами, а стоящий рядом Боков так враждебно смотрел исподлобья, как будто фотограф лично нанёс ему страшное оскорбление. Наде всё равно нравилось это фото, оно было единственным и других не предвиделось. К ночным глупым разговорам они больше не возвращались. Надя утром навестила сестру и покачала на руках племянницу, отмахиваясь от Сашкиных охов и вопросов. Ей казалось, что это всё было в прошлой жизни. Саша говорила: «Ты же погибнуть могла», и, осознавая это, бледнела, а Надя только фыркала. Не погибла же, и вообще, почти цела. Саша говорила: «Хорошо, что они сдохли оба!» А Надя мрачнела и задумывалась, глядя в серую хмарь за окном. Ей не хотелось говорить о Злобиных. И говорить о них приходилось очень, очень много. Писать отчёты, отвечать на официальные запросы, ей даже с Диной пришлось пообщаться, потому что Боков устраивал ей какой-то допрос, и Райкину этим вывел из себя. Они то и дело сцеплялись, Варя с Живым только сваливали по-тихому из кабинета, когда начиналась очередная пикировка. Наде рвало сердце, что он уедет, и она уже не могла дождаться, когда. Переживать горе ей было не впервой, а цепляться за последние дни вместе было мучительно. Она не хотела привыкать. К его запаху, к тому, что ночью её прижимают к себе, так что никакие кошмары не могут пробраться, что утром горячие руки Бокова собственнически проходятся по её телу, будто проверяя, ничего ли за ночь не изменилось. Наде такое не нравилось. Но с Боковым начало нравиться, и она только расслабленно подставлялась под его жадные касания, позволяла ему всё, и Боков от этого срывался с цепи, и как-то даже в кабинете попытался её зажать. Пока она стояла, склонившись над столом, притёрся сзади и стал задирать юбку, и Надино, справедливости ради, недостаточно возмущённое «Боков, ты сдурел?» встретил только смешком. Она бы всё равно не далась, конечно, не хватало ей ещё лишних слухов, про неё с Козыревым прошлись уже, хотя и на удивление почти не обидно. Но ещё и Варя вломилась в кабинет, а Боков, вместо того, чтобы как нормальный человек отскочить, смутиться, рявкнул на неё: «Стучаться не учили? Вышла отсюда!» Варя вылетела, Надя вывернулась из горячих нежных рук, дыша часто от волнения, конечно, и ничего другого, а Боков только сказал невозмутимо: «Да ладно. Она с Живым спит, никому она не расскажет». Надя тогда снова подумала, что Боков её отдел знает лучше, чем она сама. И что эти его свободные джинсы как нарочно созданы, чтобы топорщиться от возбуждения. Как мальчишка он себя вёл, который никак не мог насытиться, а время капало, утекало сквозь пальцы. Отгремели интервью по телевизору, где Райкина, конечно же, совершенно случайно сказала на всю страну о том, что она хочет удочерить Машу Ершову, жертву близнецов-маньяков, как их окрестили газетчики. Валентина Ивановна через силу улыбалась и шипела сквозь зубы: «Молодец, Райкина, добилась своего». На Надю она смотрела зло, но как-то без огонька это было. Надя на неё в самом деле зла не держала, и при первом удобном случае наведалась к Вале домой. Та была нервной, поникшей и даже обвинениями бросалась как-то бледно. Райкиной в самом деле стало на минуту стыдно за кассету, вспомнилось, как её обжигал взглядом Боков... Впрочем, ей казалось, что тогда он больше злился, потому что наверняка знал, как Наде кассета досталась. А Валя, которая сама не гнушалась по головам идти, как будто даже поняла. И даже напомнила о том, как она саму Надю подложила под Игоря. Звучало гадко, но не то чтобы Надю удивило. Не то чтобы она не знала, не то чтобы сам Морозов, не отличавшийся деликатностью, не говорил с обычной мужской твердолобостью, считая это комплиментом, что не замечал её, пока она не стала краситься поярче, открывать ноги, пока девчоночьи косички не сменились каре, тогда-то оказалось, что она огого. Надя подумала, что Боков мог бы тоже выдать что-то подобное, и при мысли о нём затопило нежностью. Они с Валей хорошо посидели, и повспоминали, и поругались, и примирились под стаканчик принесённого Надей коньяка, совсем немного разбавленного чаем. Боков встречал её после, смеялся её пьяной нежности и поддразнивал «пьяная женщина — горе в семье». — Боков, а я красивая? — спросила Надя, когда он, закрывая её от особенно сильного порыва ветра, повернулся лицом к ней, распахивая свою куртку. — Угу, — ответил он, глядя на неё тепло. Надю ответ не устроил. — Просто «угу»? Женя снова тихо засмеялся. Когда она в первый раз услышала, как он смеётся без обычной своей злости, ей захотелось в этом моменте построить дом и остаться жить. И теперь она вечно его целенаправленно смешила, но чаще получалось случайно. — Ёбс-переёбс, Надя, а что за вопросы? Тебе что, мэрша что-то сказала? — Да нет, — отозвалась Райкина с досадой, обняла его, сунулась холодными пальцами под свитер, Боков дрогнул, но не отстранился, — Просто. Женя заправил прядку волос ей за ухо и тихо-тихо сказал: — Красивая. Наде стало так щекотно внутри, как будто там распустились цветы. Ночами ей стало жалко спать, и она слушала дыхание спящего Бокова, и думала, а точнее даже мечтала. Надя вообще была не про мечты, мечты — это что-то эфемерное, такое, что могут себе позволить люди, которых есть, кому поймать, когда они падать будут. Надя была той, кто ловил, и получал от этих чужих падений шишки. Это Сашка могла мечтать, искать себя и, ошибаясь, возвращаться к началу. Наде ошибки давались дорого, она вечно без страховки шла, и подниматься была вынуждена сама. Хотелось бы верить, что Боков удержит. Только вот всё, что Надя о жизни знала, говорило, что такие истории хорошо кончаются только по телевизору, да и то она не тянула на доярку из деревни, которую увезёт в Москву сын миллионера. Райкина могла бы быть злой мачехой такой доярки. Боков обычно спал крепко и безмятежно, но в одну из ночей он завозился, застонал, так что Надя проснулась. Она замялась в сомнении, стоит ли его будить, вроде говорили, что не надо трогать лишний раз спящих, или это про лунатиков. Но Боков зашептал что-то неразборчиво и горячо, хмурясь страдальчески, и Райкина решилась, погладила его тепло по гладкой щеке, позвала тихо по имени. Он сразу затих, и Надя сначала решила, что не проснулся, а потом его руки сжались чуть сильнее, он выдохнул и открыл глаза. — Тебе приснился кошмар, — зачем-то шепотом сообщила ему Надя и погладила его по губам кончиком пальца. Боков медленно моргнул, подтверждая. Она хотела спросить, что снилось, но подумала — что если сон был про жену. Что если он не захочет говорить об этом, и ему придётся привычно отшучиваться. Она промолчала. Женя погладил её большим пальцем вдоль позвоночника, коротко облизнул губы и сказал хрипло: — Приснилось, шо он убил тебя. Райкина уже знала, Боков сильнее шокает, когда волнуется. Она улыбнулась, нежно проводя большим пальцем по брови, передразнила его тихо: — Убивалка не выросла. Боков улыбнулся, закрыл глаза. Сказал так тихо и невнятно, что сложно было разобрать, спит он или наяву. — Брось это, Надь. У этого не выросла, у другого вырастет. А у тебя... Семья. Так он странно сказал последнее, будто его это задевало. Но разобрать Райкина не успела, он чмокнул губами как-то по-детски и задышал ровно. К ней в отдел пришла попрощаться Дина. Сказала, что не может больше здесь, решила уехать, и хотела уточнить, ничего ли больше от неё не нужно по делу. На Бокова она не смотрела совсем, на Надю поглядывала со смесью печали и осуждения. Когда-то, во время первого разговора, Надя спросила: «Вы замечали, что с ним что-то не так?» А Дина ответила просто: «Я любила его». Как будто это было ответом вообще на всё. Боков прокомментировал её отъезд в своей манере: «Худой пизде худо везде». А Райкиной всё равно было её жалко. Машу выписали из больницы, и она ни дня не провела в детском доме, Надя забрала её сразу. Они говорили о том, что случилось, и Маруся с детской непосредственностью рассказывала, что дядя Ваня взял её погулять, катал на машине, и поил чаем из термоса, а потом они договорились поиграть в прятки, но он очень долго её не искал, она даже уснула. Надя подозревала, что уснула Маша не сама, но всё равно была благодарна покойному Злобину, хотя бы за то, что смог превратить это для малышки в игру. После всего ада, который братья устроили для её семьи, он по крайней мере в этот раз не обидел ребёнка. Хотя, возможно, он просто планировал, что она не проснётся. Или видел в малышке себя, из времени, когда ещё не был больным ублюдком, к счастью, спросить было уже не у кого. Райкина была уверена, что появление ребёнка в доме ускорит отъезд Бокова, в общем-то так и вышло. На второй день, когда она вечером вышла на кухню, уложив Машу в бывшую Сашкину кровать, Боков, куривший за столом, спросил: — Хочешь, завтра в «Дельфине» позавтракаем? — Не хочу Машку одну оставлять, — призналась Надя, выбивая сигарету из пачки. — С собой по опознаниям таскать будешь? — привычно резковато спросил Боков. Надя коротко скорчила ему рожу. Он хмыкнул довольно, выдохнул дым вверх. — Ну, бери её с собой. — Грехи замаливаешь, Боков? — спросила Надя нежно, под столом погладив его ступней по голени. — Прощаюсь, — отозвался он ровно, затушил сигарету и ушёл в комнату. Надя сидела одна в кухне так долго, что, когда она наконец выключила свет и в тишине квартиры прошла к своей кровати, Боков уже спал. Но, стоило ей устроиться на боку, спиной к нему, её тут же к себе прижали сильные руки, и горячее дыхание опалило шею. — Холодная вся. Он зажал её ступни своими, и она жмурилась крепко-крепко, согреваясь, и пыталась не плакать. У неё на это будет ещё тысяча одиноких ночей. Утром в «Дельфин» они в самом деле поехали, и Райкина старательно красила глаза в ванной, чтобы не позволить себе ничего лишнего. Маруся с Боковым ждали её в служебной машине, которую Боков экспроприировал себе. Ничего, скоро вернётся в парк. Когда она вышла, малышка сидела у Жени на коленях и активно возила ладошками по рулю, жала на клаксон — сил продавить у неё не было, но Боков вполне убедительно выкрикивал «бип-бип», так что из окна второго этажа уже показалось заспанное лицо, но явно решили не связываться. Надя остановилась в полумраке подъезда, глядя на них, но Женя всё равно почувствовал взгляд, улыбнулся, наклонился к Маше и показал пальцем. Та выскочила, побежала радостно, размахивая руками, обняла её колени. Надя сглотнула горечь, улыбнулась ей. Женя улетал вечерним, у него было с собой совсем немного вещей, ещё несколько часов, и следа не останется, что он был. Райкина знала, как стираются следы. Ощущение близкого присутствия, что сейчас в кухне стукнет форточка, чиркнет спичка, послышатся шаги в коридоре. Потом надежда на это. А потом только воспоминание. Надя посмотрела в потолок машины и приказала себе — прекращай. Они устроились за столиком с видом на море, Боков взял водки на завтрак, напоминая ей, какой же он отвратительный кандидат на долго и счастливо. Щурился, курил, смотрел на неё неотрывно, будто ждал чего-то. Когда официантка отошла, спросил вдруг: — О чём думаешь? — Думаю, работает ли сегодня тут Люба, — честно призналась Райкина. Боков помрачнел, поиграл желваками. — Не надо про неё. Она хорошая девчонка. — Замечательная, — язвительно согласилась Надя. Боков сильнее сощурился на море, поджал губы, коротко облизал нижнюю и спросил, не глядя на неё: — Не передумала? Надя не сразу даже поняла, о чём он, а, когда поняла, рассмеялась, чтобы не расплакаться. Боков понимающе кивнул и закурил снова. Пока Маша доедала своё мороженое, он расплатился и ушёл вниз. Когда они спустились, Надя увидела его стоящим у моря, у самой кромки сухого песка, приблизилась тихо, обняла со спины, ткнулась носом в шею. Боков пах домом. Наде много что хотелось ему сказать, так много, что она так и не смогла выбрать. Маша бегала по пляжу и бросала камешки в воду. Они помолчали, и Боков кивнул. — Ладно, поехали. Ей казалось, что день тянется бесконечно. Казалось, что это пытка какая-то, Бокову вообще необязательно уже было быть в отделе, но он всё равно был, сидел, читал свой словарик, потирал затылок, отмечал в нём что-то. Как будто ничего не происходило. Надя время от времени смотрела на него и думала — ничего. Перемелется. Это только поначалу кажется, что нет, что дышать заново уже не научишься, а потом понемногу отпускает, так понемногу, что пропускаешь тот день, когда снова замечаешь солнце и ветер, и улыбаешься, и чувствуешь себя целой. Только однажды ловишь себя на мысли, что на место отравляющей тоски пришла нежность. И это исцеление. Он сидел рядом, но был уже не её. Никогда и не был её, если начистоту. Это просто, как там теперь говорили, гормоны. Просто, да. Боков отмахивался, что не нужно его провожать, и он этого не любит, долгие проводы — лишние слёзы, но Надя, поручив Машу соседке, всё равно поехала с ним, и в такси сама положила его большую ладонь на своё колено. Женя посмотрел на неё с какой-то тоской, и чуть сжал пальцы. У здания аэропорта он снова повернулся, будто преграждая ей путь. — Странно, да, — сказала Надя, глядя на буквы наверху здания, чтобы не смотреть на него, — Тут всё началось, когда Ершова отправила тебе письмо. И тут всё заканчивается. Боков подался ближе, сжал её лицо ладонями, будто пытался не дать отвернуться. Глаза его горели решимостью. Он поцеловал её раз, другой, в губы, в щеки, торопливо и горячо, Надя вцепилась в его запястья, жмурилась, вздыхала прерывисто. Хотелось сказать «зачем ты». Хотелось сказать «не останавливайся». — Жень, — позвали неуверенно. Надя открыла глаза. У здания неловко переминалась с ноги на ногу Люба. В тонкой коротенькой курточке, со спортивной сумкой через плечо. Увидела её, улыбнулась неловко. — Здрасьте. Жень, ты идёшь? Надя попыталась вдохнуть и не смогла. Попыталась снова и зашлась смехом. — Надь, — предупреждающе начал Боков, но она отпихнула его руки. — Он идёт, — ответила она, не в силах справиться со спазмами хохота, — Он идёт нахуй. Она бежала по парковке изо всех сил. Недостаточно быстро, захоти Боков её догнать. Но он, видимо, не захотел.