Часть 11
Часть 11
В квартире, когда он наконец поставил её на ноги, Надя подумала, что свадьба в этот дом должна была приехать совсем другая, а через порог перенесли именно её. И вздрогнула — оказывается, стоять было больно. — Я в душ, — сообщила она, делая шаг и переступая, балансируя в поисках положения, в котором изрезанные ступни не ныли, — Сигареты на холодильнике, блок. Боков кивнул, посмотрел вниз, но предлагать и дальше её носить не стал, за что Надя была ему признательна. Она открыла дверь в ванную, щёлкнула выключателем и принялась тщательно отмывать руки. Чтобы переодеться, нужно было взять из шкафа чистую одежду, а пачкать там всё землёй и кровью Наде не хотелось. Боков ушёл в кухню, и в гулкой тишине ночной квартиры Надя отчётливо различала каждый звук: вот он щёлкнул в кухне выключателем, достал из блока пачку, зашуршал целлофаном. Щелчок зажигалки. Тихий стук пепельницы о стол. Уютные были звуки, домашние, мирные. Надя прислушивалась к ним, отупело водя под водой замёрзшими пальцами, пока они не начали гнуться, и тогда как-то в одно мгновение вспыхнули болью все ссадины и порезы, о которых она прежде не думала даже. Надя вообще ни о чём не думала, так как-то безопаснее было, ей нужно было держаться, и она держалась, нужно было идти, молчать, копать, и она шла, и копала, и только захлёбывалась судорожными вздохами. А теперь, с теплом, с саднящей болью в пальцах, нахлынуло и оглушило осознание, снесло её, как волной, Надя знала это чувство, когда-то её, маленькую, но уже плавающую, как рыбка, повалило, поволокло тягуном, и это было так же неумолимо, больно и мгновенно, вот она стояла в воде, и вот уже её протягивало по дну, обдирая о песок спину. Вот она стояла у раковины, собранная, тихая, сосредоточенно отмывающая руки от мокрой земли с несостоявшейся могилы и крови Вани Злобина, и вот она уже опускается на пол, цепляясь из последних сил пальцами за раковину, провисая на руках и захлёбываясь беззвучным криком. Тогда её поймал папа. Как она теперь понимала, почти случайно поймал, можно сказать, Надя врезалась в него в воде, её могло немного снести течением, и сил выплыть самой бы уже не хватило Но её вырвали из мутной воды сильные руки, вздёрнули, прижали. Она помнила, как у папы быстро стучало сердце, как будто он в самом деле испугался. А вот лица его она не помнила, только этот стук сердца, и то, каким вкусным казался воздух, каким ярким солнце, какой живой она себя почувствовала в ту секунду. И теперь её держали сильные руки, не отпускали, не давали отстраниться, подняться, сделать вид, что она совершенно не сломанная, абсолютно стойкий начальник милиции, гвозди бы делать из этих людей. Она поняла, конечно, что это Боков, какая-то часть её за собственной истерикой наблюдала отстранённо, будто находясь снаружи слабого тела, которое Женя на полу прижимал к своей груди. Он не пытался её звать или утешать, держал и ждал, и Надя была ему за это признательна. Он видел такое, конечно, он и не такое видел. И всё равно было стыдно, потому что ей хотелось перед Боковым быть сильной и несгибаемой, как Сильвия Конти, которая после смерти комиссара Каттани заняла его место в деле отмщения. А в итоге билась в бесслёзной, не имеющей выхода, истерике, и злилась на Бокова за то, что он её в таком состоянии увидел. Мог пересидеть на кухне, как приличный человек. Когда её перестало колотить, и хватка рук Бокова стала из успокаивающей ощущаться почти болезненной, она повела плечами, и он так же молча отпустил. Подумала, что сейчас отстранится, поднимется и молча выйдет, так и не встретившись с ней взглядом, идеальная, надо сказать, была бы схема. Но так не вышло, взгляд её он поймал, спросил сдержанно: — Дальше сама справишься? — Да, — торопливо отозвалась Райкина, нахмурилась, попыталась отстраниться, опершись на Женино плечо, но он придержал её за запястье. Он смотрел на Надины пальцы, Надя тоже посмотрела. Её и без того короткие ногти местами были обломлены, срывая крышку гроба она не слишком думала о том, что пальцы просто не выдержат такой нагрузки. Теперь при попытке собрать их в щепоть хотелось поморщиться. — Справлюсь, — повторила Райкина упрямо, оперлась ладонью на бортик ванной и приподнялась достаточно, чтобы сесть на него. Вставать не хотелось. Боков остался сидеть у её ног, смотрел своим тёмным нечитаемым взглядом равнодушно. Надя попробовала пальцы правой руки, левой, решила, что левая безопаснее, и стала ими расстёгивать пуговицы пиджака. От трения обнажившейся из-под защиты ногтевой пластины розоватой, влажной кожицы о грубую ткань пробирало, но Надя упрямо смотрела перед собой и терзала пуговицы, справилась с одной, взялась за следующую. — Надя, хватит мозгоёбствовать, — предложил Боков, оттолкнулся спиной от стенки и поднялся на колени. Райкиной странно было его с такого ракурса видеть. Он как будто нарочно не стал вставать, чтобы нависать над ней. Отстранил её руку, расстёгнул оставшиеся пуговицы, потянул плотную ткань с плеч. Надя вывернула руки из рукавов, кивнула благодарно, но Боков не остановился и взялся за рубашку. Он, видимо, увидел на её лице порыв остановить, и сказал ровно, неловкими, непривычными пальцами расстёгивая пуговицу за пуговицей: — Когда Маруська болела, я за ней сам ухаживал, никого не подпускал. Это было низким ходом, конечно. После такого сложно было его оттолкнуть. Боков одной фразой сказал всё. И что это не про секс, и не надо тут Райкиной глупости себе придумывать, она выглядит — краше в гроб кладут. И что он понимает, какое неловкое это для неё обнажение, потому в ответ обнажился сам, глубже и болезненней, чем она бы смогла, хоть бы даже с неё сняли кожу. Надя позволила снять с себя рубашку, подумала устало и с досадой, что кружевное бельё тут сейчас максимально некстати. Это было для собственноручного разоблачения в полумраке спальни, а в ванной свет тусклый и похожий на больничный, и нет ни возможности, ни, честно говоря, желания, сесть так красиво, чтобы выглядеть привлекательно. Днём вот хотелось, а сейчас хотелось выпить, упасть в кровать и проспать часов двадцать. — Скучаешь по ней? — спросила Надя, пока он расстёгивал манжеты, просто чтобы не молчать. Как будто не знала ответа. — Каждый день, — кивнул серьёзно Боков и рубашку с неё снял тоже. Не особенно церемонясь, одежду он складывал тут же на полу. Райкина подумала, какой странный был бы этот разговор, будь они в отношениях, не будь это случайным, нелепым курортным романом, который в любом случае уже завершён. Дело закрыто, осталось уладить вопросы с бумагами, и необходимости присутствия московской прокуратуры больше не будет. Эта мысль Надю успокаивала. — Хочешь, чтобы я тебя про твоего спрашивал? — предложил Боков и поднял её на ноги, поддерживая так, будто она в самом деле была беспомощной. — Не хочу, — тихо ответила Райкина. Женя кивнул, поискал пальцами застёжку юбки, она показала, и он вжикнул молнией коротко, ткань сама скатилась по чулкам вниз. Он её снова усадил, бортик неприятно холодил бёдра. — Нарядная ты, Надежда, — фыркнул Боков с тёплой насмешкой и принялся без особой аккуратности, быстро перебирая пальцами, скатывать грязный, порванный в нескольких местах чулок. Это было так глупо и неуместно, что Райкина невольно усмехнулась. — Напомню, начинался этот день со свадьбы. — А в оконцовке хуй в марганцовке, — согласился Боков, придержал её за щиколотку, оглядывая ступню, и взялся за вторую ногу. Райкина смотрела на него и думала, как неловко всё происходящее. Как будто между ними что-то куда более глубокое, чем то ничего, что есть на самом деле. Она подняла руку и погладила пальцами по серебрящемуся виску. Женя повернул голову и поцеловал её в ладонь, не отрываясь от своего занятия. Каких-то несколько десятков минут назад ей казалось, что никто из них живым из этого леса не вернётся, казалось, если и смогут, то никогда не смогут быть прежними. Она пережила такую гамму страха, разочарования, стыда, злости, сожаления, будто внутри неё, ещё недавно такой спокойной, пронесся шторм, поднявший со дна всё, что, казалось, было там погребено. А сейчас ощущалось совсем иначе. Как будто трескалась корка лежалого льда, и в трещины, подмывая его основание, бежали ручьи. Райкина подумала — какое дурацкое, сентиментальное сравнение. Женя потрогал особенно неприятный, вспухший порез на её ступне большим пальцем и спросил: — У тебя аптечка где? — На кухне, в нижнем ящике, — ответила Надя, и, когда он поднялся, разделась совсем, забралась в ванную, включила воду. Подумала запоздало — что, если нет горячей, у них по ночам её часто не было, или сливать нужно было полчаса. Но кран плюнул воздухом и вода полилась, если не горячая, то по крайней мере не холодная. Райкина заткнула слив и подтянула колени к груди. Мысль о том, чтобы быть перед Боковым нагой не в постели, когда это определено смыслом их занятия, всё ещё была смущающей, сколько бы он ни делал вид, что всё в порядке вещей. — У тебя коньяк есть? — крикнул он с кухни. От открытой двери в коридор тянуло прохладой. Райкина отозвалась насмешливо и немного ворчливо: — Обижаешь. Конечно, есть. Там, на холодильнике коробка. — Кучеряво живёте, — через минуту одобрил Боков, звякнул бутылкой обо что-то, стакан, наверное. Так и было, Боков вернулся с двумя гранеными стаканами, наполовину полными коньяком, и без свитера. Подмышкой он нёс кожаный несессер отца, который с незапамятных времён служил им аптечкой. — Магарыч? — спросил Боков, протягивая ей стакан. Надя приняла, кивнула, обхватила его ладонью. — Ага. Задобрить кое-кого, но уже не надо. Так что выпьем сами. Женя сел на пол, устроил чемоданчик между своих ног, салютнул ей стаканом. Тостов говорить не стал, а Райкина опасалась, что начнёт что-нибудь про то, что она молодец. Она про себя и так всё знала, и где права была, и где слепая. Подтверждения было не надо. Ей хотелось просто выпить, и Боков, жестом показав, что одобряет это намерение, первым сделал большой глоток. Коньяк обжёг рецепторы приятно, не как та дрянь бодяженная в «Огнях», всё-таки Валентина Ивановна толк знала. — Хороший коньяк, — подтвердил её мысли Боков, стакан отставил и стал копаться в аптечке. Райкина вытянула ноги и, откинувшись спиной на бортик, прикрыла глаза. Так можно было и уснуть, мерно шумела вода, тихо шуршал, перекладывая просроченный аспирин, Женя. Надежда сделала ещё глоток и подумала с удовольствием — живая. А ещё что Боков мог бы этим на кухне заниматься, там и удобнее за столом. Но, наверное, ему просто хотелось быть рядом. Она дотянулась и погладила мокрыми пальцами его ёжик. Боков глянул в ответ вопросительно, а потом понял, что это просто ласка, хмыкнул. Получив такое дозволение, Райкина продолжила его гладить и почёсывать, Женя от своего занятия не отрывался, только едва заметно крутил головой, подставляясь. Когда коньяк был выпит, а Боков нашёл всё, что хотел, и даже успел накрутить на спички ваты, чтобы окунать их в зелёнку, Надя приподнялась и попросила: — Выйди. Боков как будто задумался на мгновение, а потом предложил, глядя ей прямо в глаза, чтобы она не подумала, что он сомневался: — Хочешь, я помогу тебе голову помыть? Это чем-то очень личным было. Не в том плане, как прочее, что они разделяли, а просто Наде с глубокого детства никто не мыл голову, и ей стало неловко от того, что Женя предложил, и очень захотелось согласиться, поэтому она согласилась. Боков кивнул, как будто и не сомневался в ответе. Он потребовал — на просьбу это мало походило — чтобы Надя намочила волосы, деловито взял шампунь, зачем-то посмотрел на этикетку, налил немного в свою большую ладонь, и принялся взбивать на её голове пену. Это было слишком хорошо. Сильные пальцы Бокова касались аккуратно, массировали кожу, Райкина сдерживалась, шумно дышала и кусала губы, но в какой-то момент всё же не выдержала и застонала тихо. Боков хмыкнул самодовольно. Надя подумала — он ведь предложил не потому, что у неё болели руки, а потому, что знал, что сделает ей этим приятно. И как будто сам от этого получал удовольствие. Женя сам старательно смыл с её волос пену, собрал все свои приготовления и ушёл, притворив дверь. Райкина вымылась быстро, завернулась в два полотенца и вышла, балансируя на носках, распаренные порезы разболелись сильнее. Но ей хотелось курить и не хотелось снова перед ним показаться беспомощной. Из кухни она услышала, как Боков прошёл в ванную, зашумела вода. Надя с наслаждением выкурила сигарету, прикрывая глаза на каждой затяжке, захватила бутылку и с ней поковыляла в комнату. Она переоделась в длинную ночную рубашку и высушила волосы полотенцем, устроилась на кровати со стаканом. Усталость наваливалась тяжело, ей хотелось закрыть глаза, но Бокова дождаться хотелось сильнее. Он быстро вернулся, в одних спортивных штанах, босой, кивнул одобрительно на протянутый стакан, отпил и скомандовал: — Задирай ноги, будем в доктора играть. Райкина немного пьяно хихикнула. — И охота тебе. Но Боков был настроен вполне серьёзно. Он устроился в ногах, разложил рядом найденные пластыри, скрученные марлевые тампоны, зеленку и спички, и начал с её ног. Надя поморщилась, когда порез обожгло болью, но только отпила ещё коньяка. Женя стрельнул глазами, замешкался на мгновение и на следующий подул, едва по коже прошлось обжигающее касание. Надю затопило нежностью, и, не в силах её выместить, она толкнула его свободной ногой в плечо. Боков усмехнулся, но дуть на ранки не перестал. Самый большой порез он плотно затянул под пластырь, кивнул успокаивающе. — Нормально, шить не придётся, так заживёт. — У тебя есть братья или сёстры? — зачем-то спросила Надя. Боков кивнул. — Сестра есть, старшая. Она в Шахтах, учительница. Райкина почему-то знала, что есть, и что именно старшая сестра, было в Бокове что-то такое, дающее это понять. Может, то, что женщина для него не была каким-то невиданным космосом. Или что он не боялся быть нежным, при всей его напускной грубости. Но не стала, не хотелось слушать его очередные присказки. Женя закончил с ногами, взял её за руки, так же старательно извозил все пальцы в зелёнке и один посчитал заслуживающим пластыря, после чего всё убрал, выключил свет и завалился на кровать рядом. Они потягивали коньяк и молчали. — Спасибо, — сказала Райкина потолку. Она сама не знала, за что именно Бокова благодарит. За то, что вообще приехал в Курортный, встряхнул их, землю рыл, не давал свернуть не туда, заряжал своими злостью и азартом. Или за то, что в её жизни появился, перевернув всё с ног на голову. Или за сегодняшний день, самый долгий день в её жизни, что прошёл через всё это с ней и унял свой острый язык — невиданное дело, кто бы раньше знал, что он умеет, могли бы жить душа в душу. Впрочем, с Боковым вряд ли было интересно жить душа в душу. С ним собачиться было хорошо, сладко. Собачиться... — Рад, что вернёшься к своей собаке? — спросила Надя, поняв, что на благодарности Боков отвечать не планирует. Женя промычал что-то неопределённое, потом спросил вдруг: — Поехали со мной? Райкина засмеялась. Потом поняла, что он, кажется, не шутит, приподнялась на локте, посмотрела удивлённо. Боков смотрел прямо ей в глаза. — Забористый коньяк, да? — усмехнулась Надя, и, подчиняясь желанию, подалась ближе, устроилась на его плече. Женя обнял таким естественным, привычным жестом, будто всегда только так и лежали с ним. Наде стало тепло, и глаза почему-то защипало. — Я серьёзно, — сказал он, касаясь губами её волос, — Едем в Москву. Надя вздохнула и спрятала лицо на его груди. — Не говори глупостей. — Надь, — начал он, но она торопливым жестом прижала замотанный палец к его губам. — Не надо, Боков. Поругаемся. Я тебе раз скажу, а ты послушай. Я не девочка уже, сказкам верить. Уволюсь я тут, поеду с тобой. Наиграемся, а дальше что? С поджатым хвостом назад бежать будет некуда. В Москве мне в твоей конторе делать нечего, сразу припомнят, что Злобин у меня год работал, прежде чем ты приехал героически его разоблачить. Тут, может, и дыра, но это моя дыра, и я тут на своём месте. И тут у меня семья. Боков дёрнул щекой. Не то спорить хотел, не то что-то из Надиных слов его задело. Он выдохнул недовольно: — Ладно, давай спать. Райкина хотела отстраниться, но он тёплой ладонью придержал, прижимая ей к себе, и она подчинилась, проваливаясь в сон в его сильных руках.