Часть 13
Часть 13
Зима наступила как в детстве, в один день. Вечером ещё пахло сыростью, прелыми листьями, землёй, и фонари были тёплыми кругами в кромешной тьме ноябрьской ночи. А утром Надя проснулась от того, что по коридору пронёсся топоток, и через мгновение Маша уже сидела на ней и держала в ладошках её щёки. — Снег! — завопила она счастливо, едва поняв, что Надя точно проснулась. И, с медвежьей деловитостью перевалившись через Райкину, поспешила к окну. Надя, подперев голову рукой, с улыбкой смотрела, как Маша обеими руками подвигает к подоконнику стул, чтобы забраться на него и приплясывать в нетерпении, дожидаясь её, чтобы разделить это невозможное счастье первого снега. Райкина посмотрела на часы, сдержала вздох и подошла, обнимая Машку сзади. — Почему босиком? — спросила Надя строго, но та только прильнула нежно, не отрывая широко распахнутых глаз от окна, и Надя посмотрела тоже. Почему-то снег всё делал красивее, строже, и привычный двор, летом утопавший в зелени, а осенью и весной в грязи, под первым, пушистым, невесомым снежком выглядел как-то празднично. — Пойдём, потрогаем его? — предложила Надя, как будто было не непозволительных шесть утра. Маша счастливо взвизгнула и полетела в свою комнату, одеваться. В детстве Надю бы заставили сначала умыться, потом позавтракать, бросая тоскливые взгляды в сторону окна, и только уже заплетённой и собранной ей можно было выйти на улицу, посмотреть на остатки вдоль и поперёк истоптанного снежного покрывала по дороге в школу. И она Сашку вечно воспитывала в такой же строгости. Сначала суп, будешь много смеяться, потом придётся много плакать, не шуми, веди себя прилично. Та сильнее была, чем Надя, где старшая Райкина обтесалась и втиснулась в нормы, младшая сломала рамку и ускакала на волю. Надя ей гордилась. Но Машу она собиралась воспитывать по-другому. И себя вместе с ней. Они спустились на двор, Надя в пальто поверх ночной рубашки, Маша старательно упакованная в шубку и сапожки, со съезжающей на глаза меховой шапкой, которую она то и дело деловито сдвигала назад. Двор был тихим и нетронутым. Маша вскинула глазёнки, перетаптываясь на месте от нетерпения, Надя улыбнулась и кивнула, и Маша с радостным гиком бросилась вперёд, вытаптывать цепочки тёмных следов, цеплять пальчиками невесомые снежинки, пытаться скатать из них маленького снеговика. Надя участвовала во всём, и старалась гнать от себя мысль — интересно, а в Москве уже снежно? Интересно, что чувствует южанин Боков, утром глядя на наступившую зиму. Он звонил ей несколько раз, и она бросала трубку, едва заслышав его голос. Это глупо было, но Райкина в самом деле не хотела с ним говорить, как будто он мог задурить ей голову по телефону. Хотя, трезво она отдавала себе отчёт — ну и что такого случилось. Боков ей честно предложил, она честно отказала. Глупо было бы надеяться, что взрослый мужик после такого будет лить слёзы в подушку. Отряхнулся и пошёл дальше — это про него как раз. И должно было быть про Надю, только Боков уехал, а она осталась. Проще было бы, если бы тоже уезжать. Занимать голову новыми знакомствами, построением маршрутов, планов, обустройством жилья. А у Нади всё было по-прежнему, всё было предсказуемо. Даже появление Маши не смогло надолго взбаламутить болото её рутины. Надя готовилась к войне, а оказалось, что всё было не так страшно. Да, порой Маруся целыми днями была рассеянной и печальной, да, иногда принималась расспрашивать о маме, а иногда ни с того, ни с сего начинала по-детски путанные рассказы о Петербурге, садике, кукле, море, всё это мешалось в её рассказах в винегрет, и Надя только слушала и водила расчёской по её волосам. Слишком маленькая чтобы осознать смерть, Маша как будто утвердилась в мысли, что родители не могут сейчас быть с ней рядом, но не поняла до конца, что это навсегда, и порой Надя не знала, что ответить на её «давай сделаем бусы, подарю маме, когда она вернётся». Она решила не спорить и во всём поддерживать Машу, и то же ей говорил психолог в садике, куда Маша стала ходить, потому что, к сожалению, Боков в очередной раз был прав — таскать с собой ребёнка в отдел, где постоянно кто-то кричал, угрожал, требовал, висели фото жертв и преступников, Наде не хотелось, а оставлять малышку с соседкой оказалось затруднительно для них обеих. В саду Маше нравилось куда больше, и, хотя пришлось провести беседу с родителями ребёнка, который попытался лезть к Маше с расспросами, всё было хорошо. Всё было как у всех, а этого Райкиной не хватало. К ним перевели следователем молодого парня из Сочи, Жилина. Надя прошерстила его личное дело, сделала запрос в паспортный стол и допросила с пристрастием. Тот только улыбался недоуменно, Райкина слышала, как он на перекуре спрашивал у дежурного, всех ли она так шерстит, или он такой особенный. «Гляди, особенный, званием ей маловат, ей меньше майора и не подходи», — хохотнул дежурный, и добавил ещё что-то, понизив голос, Надя не расслышала, и, наверное, к счастью. Боков позвонил снова на следующий день. Рявкнул в трубку «прокуратура, Москва», и у Нади рука не поднялась сразу положить телефон. Он запросил материалы по делу, занудно переспрашивал про число жертв и места, где их находили, так, будто не знал сам, будто не был на каждом месте преступления. Надя не выдержала наконец. — Боков, ты издеваешься? — Я скучаю, — отозвалась трубка после короткого молчания, и раздались долгие гудки. Когда Варя вошла в кабинет, Райкина обнимала трубку ладонями и, закрыв глаза, дышала часто, как будто пытаясь надышаться. Днями было ничего. Днями она занимала себя настолько, чтобы не думать вообще ни о чём постороннем, и это было довольно просто. Курортный стоял и до Бокова. По ресторанам она просто так не ходила, служебные волги с ним не ассоциировались, а тот как-то затесавшийся в штат внедорожник Райкина обходила десятой дорогой. В дороге в садик, игре с Машей, бытовых делах с ней не было ничего от него, к счастью, он не успел отравить собой и это. Хотя, Маруся всё равно спросила пару раз требовательно, где Боков, но короткая детская память вскоре стёрла воспоминание о нём. Хотела бы и Надя так же легко забывать. Трудно было дома. В ванной, в кухне, в постели. Трудно было засыпать без сильных рук, прижимающих к себе надёжно и крепко. Трудно было очнуться от мучительных кошмаров, когда ей снились похороны, и долгая процессия, и собственное отражение в зеркале, которое она завешивала тканью. Это всё с ней было, она помнила, это было в самом деле, и потому сны были детальными до тихого стука подвески у ритуальной машины, до запаха могильной земли. А потом она видела в гробу Бокова, и просыпалась, в мгновение пробуждения вспоминая — нельзя кричать, нельзя пугать Машу. И лежала, задыхаясь, всхлипывая, давясь слезами, ища его слепо рукой рядом и никогда не находя, убеждая себя бессильно: он жив, с ним всё хорошо. Это сон, просто дурной сон. В эти моменты спасала злость. Никакие мысли о хорошем никогда не срабатывали, никакие представления того, как Женя ругается с Козыревым или гуляет свою незнакомую Наде собаку. Всё казалось, бредит, как это было прежде, когда она придумывала себе, что Морозов в командировке, что он бросил её, но жив, далеко, с другой, но жив. А вот с Женей очень хорошо срабатывало представить, как, пока Райкина тут скулит, он трахает свою Любочку, как Женя умеет, чувственно, долго, глубоко, так что у неё на каждом движении глаза закатываются и рот открывается в беззвучном крике. Или почему беззвучном, она, наверное, отрабатывает как Женя любит, погромче, бесстыже. От этих мыслей Райкина свирепела, потом быстро успокаивалась, думала «и хер с тобой», переворачивалась на другой бок и засыпала. Лишь однажды её накрыло так сильно, что никакие мысли о разлучнице не могли справиться с её дрожью. Райкина тихо встала, зажгла в кухне свет, выпила воды, выкурила сигарету, хотя с появлением Маши и старалась не курить больше в доме. Но ничего не помогало, явственно перед глазами стояла картина, как Злобин стреляет, и Женя падает. И свитер его она помнила. И вкус крови на его губах. Тогда Надя сдалась, и, ненавидя себя за эту слабость, набрала его домашний номер телефона. В Москве, как и у них, была глубокая ночь, но Боков ответил после второго гудка. Голос его был хриплым и сонным, ожёг, заставил волну мурашек прокатиться по телу. — Боков. Райкина сглотнула и задержала дыхание. — Говорите, ну, — раздражённо сказал он, она зажмурилась, и уже убрала трубку от уха, когда услышала сказанное тихо, с сомнением, — Надя? Она торопливо швырнула трубку на рычаг. Сердце пойманной птицей колотилось в горле, и уснуть ей не удалось ещё долго. А утром это всё снова казалось сном. Утром было печенье, намазанное сливочным маслом, и новости по телевизору, и неумелые пока Машкины косички, и привычная беготня. Только теплилось что-то внутри, глупая какая-то надежда, и та от времени выцвела, поизносилась, поблекла. Декабрь шёл своим чередом. Взяли домушника, который успел здорово наследить в пригороде. Новый парень — как назло, как издёвка какая-то, тоже Ваня — обживался, попытался приударить за Варей, встретил отпор Живого, и предложил проводить Райкину до дома. Райкина отказалась, конечно, не хватало только. У неё ребёнок. И вообще. А потом подумала со злостью, и что теперь, до Машкиного совершеннолетия ни с кем? Она, между прочим, молодая женщина, у неё потребности. Не с этим, конечно, но вообще, она же не должна себя теперь похоронить в воспоминаниях. Она всё равно вспоминала часто, чаще, чем хотелось бы. Натыкаясь на зажигалку Бокова, забытую на кухне, которую рука не поднялась выкинуть, в кабинете, когда казалось временами, вот-вот зазвучит его ехидный, поддразнивающий голос. Ей даже однажды показалось, что увидела его в толпе на рынке, но мало ли стриженых мужиков в кожанках, в самом деле. Надя думала — мерзавец, ублюдок, такой же, такой же как все мужики. Надя думала — а что если бы она от него забеременела, и какой-то сладкой мучительной тоской сжималось сердце, и хотелось поверить, хоть ненадолго. Конечно, обошлось. Конечно, к счастью. В середине декабря Варя притащила из дома дождик и мишуру, и, хотя Райкина пыталась призвать всех к порядку, они с Жилиным стали украшать кабинет и лепить на стекло вырезанные из салфеток снежинки. Живой, который после всей истории к Райкиной стал относиться куда теплее, чем прежде, даже пригласил Надю на их отмечание, праздновать собирались вместе, Жилин был одиноким, и друзей в городе завести не успел, а Варя и Володя делали вид, что просто случайно решили составить ему компанию. Райкина вежливо отказалась. Ещё не хватало выпивать с подчинёнными. ***
Ей хотелось, чтобы этот год поскорее закончился, казалось, что ничего хуже в нём случиться уже не может, когда дверь кабинета распахнулась, и Жилин прошептал театральным шёпотом: — Надежда Семёновна, там проверка приехала из Москвы! Прокуратура! Райкина взметалась. Она вскочила, нервно убирая волосы за уши. Снова села, поправила телефон, облизала нервно губы. Сердце колотилось в груди так громко, что совершенно оглушало. Надя попыталась заглянуть в зеркало, снова рванулась к своему месту. Жилин наблюдал с интересом, но не вмешивался. Потом отвернул куда-то в сторону голову, сказал громко: — Да, новенький. Здравия желаю. «Он», — пульсировало в горле сдерживаемым криком, — «Сдержаться, смолчать, стеной стой, камнем. Он! Он! Он!» Дверь открылась. На пороге показался улыбающийся Козырев. Надя выдохнула так шумно, что он рассмеялся. — Вот так тёплый приём! Не вижу радости, королева. — Прости, Валер, — искренне отозвалась она, поднимаясь ему навстречу. Ждала, что пожмёт руку, но он поцеловал в щёку, дискомфортно близко вторгшись в личное пространство. Райкина прижала подбородок к груди, будто в самом деле боялась, что он полезет целоваться дальше. — Я ненадолго, Надюш, не по твою душу, не переживай, — Козырев не полез, огладил ладонью по плечу и отступил, — С Валентиной ваши дела-делишечки. Забежал пригласить тебя вечером выпить по стаканчику в ресторане, расскажешь, как у вас тут налаживается. Он вкусно пах морозцем и чем-то сладковато-иностранным, наверняка жутко дорогим, из парфюма. — Отказы не принимаются, — предупредил он, сверкнул улыбкой, не знала бы Райкина, подумала бы, что шутит. — У меня ребёнок, — сказала она тихо, не особенно надеясь, что его это остановит. — Ребёнок — это замечательно, — согласился Козырев, — Но ребёнка лучше уложить спать пораньше, у нас же разговоры взрослые, не для детских ушек. Он дёрнул рукой, взглянул на часы, кивнул. — Заеду за тобой в девять, как раз «Спокойной ночи, малыши» закончатся. Райкина кивнула как-то безразлично, безнадёжно. Она была у Валеры под колпаком с первой их встречи, и вряд ли имела варианты это изменить, кроме как уволиться из органов вовсе. Вечером она уложила Машу, поправила ей одеяло, повторила соседке, чтобы заходила проверять каждый час, и что она ненадолго, и спустилась. Козырев был уже на месте. Он сразу приобнял её за талию, Валера вообще не любил терять времени. И Надя подумала с испугавшей её саму решимостью: не дамся. Вот и свободная женщина с потребностями. Татьяна Ларина, не меньше, другому она отдана. Райкина сидела, окаменев, и злилась на себя, но Козырев понял по-другому, руку убрал, погладил по коленке нежно. — Да ладно, не напрягайся, поболтаем, как старые друзья. Райкина только кивнула. Знала она пословицу, куда таких друзей, но озвучивать не стала. В ресторане Валера сразу взял ей коньяк, и запомнил же, какой ей нравится, и заговорил первым, про то, какие курорты отгрохают в Курортном, и что тут — это, конечно, информация не для внешнего пользования — будут дачи нового правительства, так что деньги рекой потекут. Райкина слушала вполуха. Оживилась она только когда Козырев сказал с досадой: — Говорю Бокову: езжай, занимайся, деньги будешь грести. Упёрся, как баран, не хочу и всё. Гордый он у нас, людям хочет помогать. Дурачок. Козырев выпил водки, посмотрел на неё исподлобья и погрозил пальцем. — Чего, заблестели глазки, Надежда? Райкина промолчала. Спорить было жалко, соглашаться унизительно. — Я так и не понял, что у вас тут случилось, честно говоря, — сказал Валера, закусив, — Боков молчком, ты молчком. Он как привидение, ты от его имени шарахаешься. Ладно, не моё дело. Он утёр губы, склонился к столу, улыбнулся. — Пойдём ко мне в номер, а, Надь? Как говорит Боков, с тебя чулки, с меня эмоции. Не говорил больше так Боков, Райкина могла квартиру ставить. После того, как с Надиных ног кровавые чулки скатывал, больше и не говорил, но откуда это было Козыреву знать. Она выпила свой бокал до дна, хотела сказать «а, пошли», только слова в горле застряли. Глупость какая. Женю там ничего не останавливает. А Валерка полезный, щедрый, удобный. Надя зажмурилась, сглотнула, попыталась снова, и выдохнула только: — Прости. Когда она открыла глаза, Валера почему-то не выглядел ни оскорблённым, ни расстроенным. Довольным Валера выглядел. Он подозвал официанта, заказал себе сразу графинчик, и Наде обновить, и кивнул: — Рассказывай. Если подумать, рассказывать было в самом деле нечего. И, если бы Райкина даже захотела кому-то рассказать, кому-то несуществующе близкому, кто смог бы понять, она бы даже ему не смогла выговорить этого унизительного «побоялась». Кажется, того, что это было всерьёз, побоялась сильнее, чем обмана и насмешки. Но через пару бокалов коньяка она что-то подобное Козыреву и вывалила. Тот был на удивление хорошим слушателем, кушал водочку, курил и не перебивал. Только когда она закончила, сказал как-то мрачно: — Прости, Надь, но следователь ты и правда херовый. — Я тебе сейчас колено прострелю, — ласково отозвалась Надя. — Ты в самом деле не можешь отличить, где мужик просто, языком мелет, лишь бы в койку затащить... — Вроде как ты делаешь, — вставила Райкина, но Козырев и бровью не повёл, продолжая: — А когда в самом деле. Это ж Боков, ты от него чего ждала, чтобы он тебе под окном серенады пел? Он разве что может заставить кого-то это делать за себя. Но вот я тебе скажу, хоть он меня и не любит, а я — самый лучший ему друг. Женя, может, и говно человек, только сердце у него — во! Валера широко развёл руки, как рыбак, хвастающий размером пойманной рыбы. — Больше только хуй, конечно, — неловко отшутилась смущённая Райкина, всё ещё не понимающая, почему они вообще об этом говорят. — Не знаю, не пробовал, — съязвил Козырев, выпил ещё и спросил требовательно, взмахивая в её сторону рукой, — И что, жалеешь теперь? Надя задумалась над ответом. Жалела она? Нет. Хотела, чтобы Боков рядом был? Страшно. Признаться себе сейчас, и как утром смотреть в глаза отражению. Как ненавидеть его. Как убеждать себя, что у неё всё хорошо, и ей никто, совсем никто, не нужен. — Какая разница, — ушла она от ответа, — Боков быстро утешился. Козырев посмотрел недоуменно, и Надя зло хохотнула. — Что, не хвастался тебе, что привёз себе Любовь из Курортного? Что ты мне сердце рвёшь, Валер, если эго мужское потешить, то не переживай, Боков уже справился. — Дура ты, — брезгливо как-то сказал Козырев, — Он серый весь. А ты себе придумала хрень какую-то и поверила. Ну привёз он какую-то девчонку, на фабрику её устроил, общежитие там ей дали. И что с того, всё, измена Родине, приговаривается к расстрелу? Райкина смотрела испытующе, но Козырев, кажется, не врал. Смысла ему не было врать. Он шумно выдохнул, опрокинул последнюю стопку и поднялся. — Ладно, раз любви мне не достанется, пойду я спать. Что Бокову передать? — Рыбки нашей, сушеной, передай, он любит, — сказала Райкина механически. Валера поцеловал её в макушку и шепнул: — Дура. Водителю скажи, он в входа, отвезёт тебя. Давай, Надежда, до скорых встреч. Той ночью Женя впервые снился ей живым. Нежным снился, целовал пальцы и в глаза заглядывал с тоской. Надя проснулась с похмельем и мутью на душе, которую не могла разогнать ни холодная минералка, ни новое дело о кражах. Накануне празднования они всё равно посидели немного в отделе, Жилин сыграл на гитаре, Живой начал было травить байки, но слишком во многих звучало имя Злобина. Выпили молча, тихо, не чокаясь, и стали расходиться. Надя подумала — как страшно, как тоскливо было бы в этот вечер возвращаться домой, где бы её никто не ждал, и на душе стало хорошо от мысли о том, что там есть ёлка, и подарки, и ещё со вчера они с Машей вместе готовили оливье, и Райкина наконец ощутила долгожданный покой. Маша в садике нарисовала ей открытку, на которой ёлка была украшена криво выкрашенными комьями ваты, и Надя совершенно искренне сказала, что не видела ничего красивее в своей жизни. Когда в дверь позвонили, по ОРТ как раз закончилась заставка программы «Время», и Надя с Машей переглянулись. — Кто бы это мог быть, — зачем-то сказала Райкина вслух и пошла взглянуть в глазок. — Это дед Мороз, — свистящим шёпотом сообщила Маша, которая до этого момента уже клевала носом, а теперь неожиданно взбодрилась. — Точно, — скептически согласилась Надя, но в глазке в самом деле обнаружился дед Мороз. Почесав переносицу, раздумывая, как бы не разочаровать ребёнка, что волшебник ошибся дверью, Надя решила тихонько высунуться и объяснить ситуацию, но в звонок затрезвонили снова, и из-за двери донеслось весело и пьяненько до боли знакомым голосом: — Райкина, открывай, я по окнам вижу, что ты дома. Надя со вздохом открыла. Валентина Ивановна, наряженная в голубой халат, кокетливо поиграла наклеенной на брови ватой и вломилась внутрь, потрясая мешком и оттесняя Надю от двери. — Я сегодня к Вам пришёл, Радость, смех с собой привёл. И подарки Вам принёс. Кто я дети? — Дед Мороз, — завизжала восторженно Маша так, что у Нади зазвенело в ушах, и она со смехом показала в кухню. — Ладно, дедушка, проходи, раз пришёл. Валя рассмеялась и, взяв её под локоть, с напором танкера поволокла её с собой. — Ты была хорошей девочкой, Надя? У меня и для тебя есть подарочек. — Я была очень, очень плохой девочкой, — с удовольствием подтвердила Райкина и в кухне налила в два стакана коньяка. Но Валентина Ивановна имела стойкость сначала выслушать Машенькин стишок с табуретки и вручить ей хрустящую картонную коробку с Барби. Ребёнок был отправлен играть в комнату, и только тогда Валя стянула на подбородок бороду, почесала щёку и кивнула. — Твоя очередь. — На табурет не полезу, — предупредила Райкина, закуривая. Валя рассмеялась снова, и Райкина сжала её руку. — Спасибо. Между ними было всякое. И всё же, Надя очень ценила эту неожиданную дурь, казалось, давно повзрослевшей Валентины Ивановны. — Говорят, под Новый год, что ни пожелается, всё всегда произойдёт, всё всегда сбывается, — выговорила глава города скороговоркой и опрокинула бокал, по-гусарски, дном вверх. Райкина попыталась повторить, задохнулась, зажмурилась на мгновение, а, когда снова открыла, увидела за спиной Вали ещё одного деда Мороза, на этот раз в красном халате, и с носом тоже красным. — Выпила ещё не так много, а деда Мороза уже два, — сказала Райкина с нервным смешком, отводя взгляд, потому что сердце тревожно заколотилось в горле. — Ну, мы тогда себе ещё по одной разольём, а ты из пузыря дуй, — разрешила Валентина Ивановна. — Ты знаешь, кто это? — спросила Надя тихо, всё ещё боясь поднять глаза. — Конечно, — легкомысленно отозвалась Валентина Ивановна, стащила с тарелки кусочек сыра, занюхала им и выдохнула, — Дед Мороз. Райкина наконец посмотрела снова. Дед Мороз молчал и смотрел знакомыми тёмными глазами насквозь. — Ладно, — сказала Валя, облизнув пальцы, — Мне ещё весь город поздравлять. Она протиснулась в коридор, забасила там: — Пока, Машенька, будь хорошей девочкой. Надя молчала. Дед Мороз прошёл, сел на табуретку рядом. Стянул колпак и знакомым жестом пригладил от макушки короткие волосы. — В общем, шо, садик для Маруси я организовал. Козырев на повышение пошёл, я на его место, ты, значит, на моё. У меня там маньяк как раз в Москве, всё как ты любишь. Дальше шо... А, руку давай. — Какую? — растерянно спросила Райкина. — Не тупи, Надь, — попросил Боков, стягивая через голову свою бороду. Он полез под халат, порылся, потребовал: — Глаза закрой. Зажмурившаяся послушно Райкина почувствовала, как он неловко натягивает ей на палец кольцо. Привычно горячие руки его немного дрожали, и Надя сжала их своей рукой. — Нравится? — спросил он серьёзно. Надя посмотрела. Кольцо было в самом деле, кажется, даже золотое, она большего не смогла бы разобрать, в глазах всё помутнело вдруг, и, боясь позорно разреветься, она спросила совсем не то, что собиралась. — Тебе Козырев подсказал? — Такому подсказчику хуй за щеку, — немного нервозно отозвался Боков, стукнул ребром ладони по столу, — Ну, шо? В самом деле же волновался, смотрел исподлобья, хмурый, седой мальчишка. — Глупость же это, — сказала Надя, подаваясь к нему, чтобы сесть на колени. Он сгрёб обеими руками, вжал в себя так, что она ощутила, как часто и глухо стучит его сердце. — И шо? — спросил Боков хмуро. — Ничего, — ответила Надя, утыкаясь губами ему в висок, — Я согласна. В соседней комнате надрывался телевизор. Курортный тихо утопал в снегу, наступал новый год. А у Надежды Райкиной в душе цвела весна.