Часть 4
Часть 4
Спрашивать, чья это машина, Райкина не стала, прежде Боков передвигался на машине Злобина, но теперь, видимо, с этим были проблемы. Не то чтобы Надя считала, что её утренняя сцена, где она играла кота Леопольда, на что-то повлияла, но всё же теплилась какая-то смутная надежда. Потому что ей нравилось то, как это было. До приезда Бокова Райкина в отделе милиции чувствовала себя одиноко, она ни с кем не заводила близкой дружбы и предпочитала, чтобы к ней обращались по имени-отчеству, боялась, что иначе сотрудники не будут воспринимать всерьёз, и не зря, судя по закрепившемуся прозвищу ИО. Она даже немного подражала манерам Морозова поначалу, вспоминала, как он покрикивал на летучках, ударял кулаком по столу и выдёргивал поимённо, чтобы наказывать и миловать — невиданное дело для века коллективной ответственности. Она более-менее близко общалась только со Злобиным, потому что он как будто сам тянулся к ней, и в его отношении не было обычной мужиковатой сальности, сохранялась уважительная дистанция. Надя думала, может, ему тоже одиноко. И позволяла приставать с вопросами, обращаться за помощью и рассуждать, даже если самой казалось, что Ваня говорит глупости. Он как будто тоже не до конца понимал статус их отношений, они были коллегами и держали дистанцию куда большую, чем держали бы двое мужчин, но при этом Ваня мог подвозить её вечером до дома или заезжать поздно ночью, если нужно было выезжать на место преступления, и Райкиной сложно было отрицать, что она ему немного покровительствует. Ване как будто это было приятно и неприятно одновременно, вероятно, мужскую гордость такое отношение ущемляло, но он был совсем юным, и тянулся за одобрением, любил похвалу. Из- за этой двойственности он то в рот Райкиной заглядывал, ловя каждое слово, и старался отираться рядом так упрямо, что Наде становилось неловко, то неделями держал дистанцию, поглядывал исподлобья и что-то себе там думал. Иногда Райкиной казалось, что она завела себе сына-подростка. А потом появился Боков, и сходство стало почти болезненным. Как Злобин расцвёл, как потянулся сразу к Евгению Афанасьевичу, повторял это, и не заплетался же язык. А потом стал горделиво говорить «Женя», он был единственным, кто был допущен, и после истории о том, как это произошло, Райкина хотела отчитать обоих, но Бокова не решилась, а одного Злобина было как-то несправедливо. До неё дошли разговоры про ментов, которые совсем страх потеряли, и приехали залупиться прямо на Очаковку. Едва прижатый Злобин тут же радостно раскололся и взахлёб рассказывал про то, как они с Женей ездили выпустить пар. Райкина очень отчётливо ощущала себя матерью, которая не понимает настоящих мужских забав. И, конечно, разбираться на Очаковку пришлось ехать самой, и выслушивать досадливое «Надежда Семёновна, ну это уже беспредел». И даже нельзя за это было никому надрать уши. Для неё самодовольный Боков пробыл Евгением Афанасьевичем ещё целые сутки. До того, как они стали Надей, отчитывающей его как загулявшего мужа, и Женей, оправдывающимся и недовольным. Надя повернула голову на подголовнике и улыбнулась, рассматривая хмурый профиль Бокова. Рулил он уверенно, руки на руле держал крепко. Райкина погладила взглядом сильную шею, чуть ссутуленные плечи, засмотрелась на кисти, острые костяшки, выступающие по тыльной стороне ладони вены. Женя поиграл на руле длинными пальцами, спустил правую руку и вдруг накрыл ей Надино колено. — Ты чего? — сразу садясь ровнее, почти испугалась она, потому что была свято уверена, что Боков, погруженный в свои мысли, даже не замечает её разглядываний. — А ты чего? — сверкнул улыбкой в полумраке Боков. — Думаю, зачем ты к морю ездил, — полуправдой ответила Райкина, потому что сказать, что засмотрелась на него так, что в жар бросило, было стыдно. Женя вскинул бровь, она пояснила лениво: — Морем пахнешь. Местные многие так пахнут, но ты обычно нет. — Вот как, — кивнул Боков, и зачем-то сразу ткнул в больное, — То есть и в тот раз знала? Надя сощурилась и стала смотреть на дорогу. Ехали лесом, как назло, не было даже встречки, чтобы был повод призвать Женю не отвлекаться. Тот раз... Он сказал это так, как будто это было просто. Как будто это тогда для Райкиной ничего не значило. Как будто она не передумала трижды за вечер и ещё десяток раз за утро, ехать или нет. Это же ничего не значило, верно? Или значило. Боков предлагал перемирие, нужное, выгодное. Боков одобрял, восхищался даже. И при этому скользил взглядом по телу так, что Наде хотелось дать ему пощёчину. Или не пощёчину дать, она запуталась тогда в своих чувствах, потому что не до Бокова было. Они ребёнка спасли, она влезла в кабалу взаиморасчётов с преступным миром Курортного, она топор, занесённый над шеей, на время притормозила, и от всего этого было столько мыслей, сколько Надя не могла за пару минут переварить. А Боков паузы не давал, не давал даже покурить спокойно. И она поддалась, подумала — и ладно. Подумала — почему нет. Он красивый, властный, и то общее в развороте плеч, в волосах стриженых, в глазах колючих... Это ведь ни к чему не обязывало, просто завтрак. Она решилась, и, стоя утром перед зеркалом в прихожей, ненавидела себя и стыдилась за пристальный, оценивающий взгляд, за желание ему понравиться. И он теперь спрашивал так, будто это ничего не значило. Как будто в самом деле там был и ждал с цветами. Как будто не продинамил её. Как будто не пялился потом злым взглядом, когда она с Козыревым уходила и нарочно до последнего не отводила глаз. — Это было в морге, Боков. Я тебе что, поисковая собака? — огрызнулась Райкина и сама услышала, как сердито и болезненно это прозвучало. Захотелось потребовать остановить машину и выйти подышать, но это было глупо. Оставалось только сидеть, купаясь в своём унижении. Боков коротко поморщился, стрельнул глазами по зеркалам, сказал ровно: — Да был я там, Надь. Просто так вышло, пришлось уйти. И что, идти к тебе, говорить, мол, давай по-новой? — Решил найти кого подоступнее и нашёл, проститутку, с которой Злобин спал? — уточнила Надя с мазохистским удовольствием. Она увидела, как дёрнулась у Бокова щека и спросила с улыбкой, добивая: — Что, Жень, носим ношеное, ебём брошенное? Боков вызверился мгновенно, крутанул руль, съезжая на обочину, рванул ручник, повернулся к ней, глаза его горели опасно. — Блять, я тебе говорил, что за такие шутки бывает? Райкина его почему-то совершенно не боялась, ни капли, ни мгновения. Вроде, малознакомый мужик, лес, они вдвоём тут. Но она только продолжала елейным голосом, ловя его взгляд своим чёрным, диким: — Да в отделе только и разговоров о том, как Боков Злобина на следственном эксперименте отмудохал, что, и меня хочешь? — Хочу, — вдруг хрипловато отозвался Боков, и Райкина, заведённая, купающаяся в своей злости, Райкина поплыла. Она заморгала часто, растерявшая весь свой азарт, хотела переспросить, но не успела, Боков ладонью сгрёб её за затылок, на себя потянул, перегибаясь навстречу, губами столкнулись почти больно, будто в самом деле ударил. Но следующий поцелуй, после её болезненного вздоха, вышел уже сладким. Райкина думала на банкете, как это вообще у них теперь будет, днём станут как прежде работать, задираться, обмениваться остротами, а вечером ложиться в одну постель? Будь Надя помоложе, сказала бы, что Боков пользуется ей — удобно, есть, где жить, столоваться и потребности удовлетворять. Но Надя была взрослой девочкой и понимала, что вариант не самый плохой — никаких неловкостей на работе, никаких ненужных последствий в виде разговоров о будущем и отношениях, а потребности и у неё самой были, и, как они уже проверили, Боков с ними отлично справлялся. Грубоватый до хамства днём, ночью Боков был чутким, угадывал её желания по тональности стыдливых вздохов, стонать советская девочка Надя себе позволить не могла. Сашка в другой комнате, и соседи, вдруг услышат, вдруг узнают, что она не начальник милиции, а женщина, будет неловко. Боков тоже был тихим, дышал шумно носом и только. В его старательности, в его уверенном знании, как сделать приятно, Райкина угадывала руку женщины, которая Женю очень любила, и которую любил он, и эти наглухо запертые двери их прошлого, куда не надо было друг друга пускать, тоже были аргументом в пользу этой связи. Конечно, Надя знала про умершую и горячо любимую жену Бокова, конечно, ему уже донесли любимую сплетню ущемлённых её назначением мужиков, каким местом она эту должность заработала. Но они оба делали вид, что не в курсе. Потому что нужно быть застрявшим в пубертате Злобиным, чтобы ткнуть человека в такое и не ожидать, что в ответ откусят лицо. Боков мудаком был, дураком не был, и сохранял в таких вопросах осторожность. Губы у него были горячие, твёрдые, Надя скользнула по ним кончиком языка, и почувствовала, как Женя улыбнулся. — Да ты пьяная, Райкина. Знаешь, как говорят, пьяная баба пизде не хозяйка. — Я тут всему хозяйка, — фыркнула Райкина, только подтверждая правоту Бокова, трезвая она бы, конечно, никогда такой глупости не сказала. Женя коротко хмыкнул и потянулся к ней снова, но она прижала пальцы к его губам, взглянула в упор в глаза. — Так зачем ты ездил к морю? Боков засмеялся, обжигая горячим дыханием ладонь. — Пьяная, а до фактов жадная. Шо, до сих пор думаешь, не я ли девушку прирезал, на которую мы едем? Райкина не думала. То есть думала, но искренне надеялась, что это не Боков. Наверняка, на часть эпизодов у него было алиби, но слишком много было неувязок, наверняка он работал не один. Мог бы даже подстроиться под уже существующие преступления, получить реальное письмо от Ершовой, приехать и убить её, а потом... — Просто хочу убедиться, что это не ты, — кивнула Райкина, обрывая судорожный поток мыслей и погладила его губы пальцами. Боков поймал её запястье, она сначала не поняла, зачем, а потом он сказал: — Нужно было с Любой поговорить, — и Райкина из его руки рванулась, но он без труда удержал, прикрикнул, — Да послушай меня! От удивления Надя затихла. Боков вообще эмоции редко проявлял, купался в своём болотце ехидства, только глаза выдавали, что способен на большую глубину. Заиндевелый он был, припорошенный, вон даже виски посеребрило. А тут вдруг вспыхнул ярко, и она послушно замолчала, поджала губы — обидно стало, что он кричит. Женя погладил большим пальцем бьющуюся жилку на её запястье, сказал хмуро: — Надо было узнать, как часто к ней Злобин заходил. — И всё? — спросила Надя, ненавидя себя за этот вопрос. Наверное, если бы она с Боковым планировала какое-то долго и счастливо, она бы имела право спросить. Наверное, а сейчас точно нет, и это бесправие было болезненным, острым, било по и так истерзанному самолюбию. Сейчас Боков засмеётся, переведёт тему, или молча тронется с места, и что тогда, хватит у неё сил перед ним дверь закрыть, не пустить, зная, что тогда будет холодная пустая постель и одиночество, зная, как хорошо и крепко он обнимает, прогоняя кошмары? — Всё, — ответил Женя, глядя в глаза. Не обязан был, но ответил. Не отшутился, не выставил заслон, даже не отстранился, так и сидел вполоборота. Райкина хотела спросить, зачем Бокову эта информация, но почувствовала, что не ответит. А ещё гуляющий в крови алкоголь потребовал сказать от неё другое. И она сказала, с весёлым пьяным азартом: — Пошли назад? Женя моргнул удивлённо, и Райкина засмеялась от удовольствия, ей ещё ни разу не удавалось его так озадачить. Он посмотрел на заднее сидение, на неё, брови задрал. Пауза затянулась, и Надю это разозлило. — Всё, Жень, я пошутила, не делай такое лицо, не хочешь — пиздуй по холодку, я тебя уговаривать что ли буду? Боков открыл водительскую дверь, вышел, и на мгновение Райкина засомневалась, пошёл он курить и думать, что это было, или куда-то ещё, но через мгновение хлопнула задняя дверь, и Боков, стягивая свитер, спросил: — Шо, долго тебя ждать? Райкина подумала, что, наверное, покраснела, так загорелись её щёки, благо в полумраке это некому было разглядеть. Она выбралась из машины, Боков её даже не заглушил, даже фары не выключил. Холод улицы обжёг пылающее лицо, она подумала — как хорошо, что Морозов любил её в юбках, и ни одних брюк с ним в её гардеробе не осталось. Быстрым, вороватым движением Райкина задрала юбку и стянула бельё, сунула в карман пальто, не пытаясь изображать из себя девочку, которая не понимает, зачем они пересели. Пальто тяжелой грудой свалилось на переднее сидение, а она влезла назад, и, не давая себе задуматься или ему сказать очередную глупость, потянулась, ладонью прошлась по стриженому затылку, в губы поцеловала напористо. Боков тут же перехватил инициативу, вжал её в себя так, что охнула, жадно вылизал её рот, бедро сжал сильными пальцами сначала через ткань, нащупал подол и вверх повёл, оглаживая и заголяя. — Да куда, — зашипела Райкина, поняв, что он пытается опрокинуть её на спину, и Боков замер, выражение его лица было сердитым и озадаченным. — Не поместимся так, сверху надо, — пояснила Райкина, — У тебя что, в машине никогда не было? Как будто хотела поддеть, но в самом деле удивилась. У Райкиной не было других вариантов, не домой же вести случайного мужика. Не в гостиницу, чтобы на следующий день весь город шептался. А потом поняла — Боков же мужик, ему такое за доблесть, если и будут говорить, что он каждый день с новой, только уважать станут больше. Это ей нужно было балансировать между тем, чтобы не быть слишком женщиной, чтобы не шептались, и не перестать быть женщиной, чтобы опять не осудили. Боков не ответил, и она поняла, какую глупость сморозила, и благодарно прижалась к его губам. Погладила подтянутый живот, сунулась пальцами ниже, но Женя поймал руку, потянул её на себя. Темперамент у него был бешеный, и Наде это непривычно немного было. Что не нужно было сначала рукой постараться, что в процессе для него она продолжает существовать целиком, не фокусируется в одной точке, что он может продолжать и целовать, и гладить её, и нежным быть, думать о её удовольствии, а не гнать скорее к разрядке. С Игорем так было, после нет, она не особенно огорчалась, не считала, что случайный секс должен быть хорошим, эмоциональная разрядка, как там говорят, лучший отдых — это смена деятельности. Подумала вдруг — как это со стороны выглядит. Стыдно, пошло было, и красиво, пожалуй, в самом деле красиво. Как Боков её одной рукой обнимал, другой себя придерживая, пока она опускалась медленно, распахнув глаза будто от изумления, вцепившись до побелевших пальцев в его сильные плечи. Как играли у него мышцы, рельефные, очерченные тенями на мощном торсе. Как она не сдержала стона, короткого, испуганного, задушенного тут же, когда опустилась на его бедра и захлебнулась чувствами, их слишком много стало. — Надь, — попросил Боков, выдохнув горячо в подбородок, и она как-то поняла, чего он хочет, двинула бёдрами и, уже не сдерживаясь, всхлипнула, отчаянно и громко, Женя выдохнул шумно, довольно. Стонать было так непривычно, и стыдно, и так хорошо, она запрокинула голову, двинулась ещё, его руки везде были, оглаживали, мяли, подталкивали, он упирался ногами в пол и подавался к ней короткими, мощными толчками, и Надя бесстыже и громко сообщала ночному лесу, как же это хорошо. Было жарко и голова кружилась от обилия ощущений, касаний, звуков, запахов. Боков зарылся сильными пальцами в волосы, наклонил её голову, в губы впился, Надя отозвалась с отчаянными жаром, задрожала от накатывающего удовольствия, вжалась лбом в его лоб, зажмурилась, прошептала торопливо, просяще: — Женя, Женечка... Перед глазами полыхнуло белым, на мгновение перебило дыхание, она дрогнула, подалась к нему, чувствуя, как крепко он держит, и выдохнула устало, счастливо. Боков шлёпнул ладонью её по бедру — слезь. Сам догнался ладонью в несколько грубоватых торопливых движений, Надя потянулась помочь, но он только оттолкнул со смешком её руку. Выдохнул шумно сквозь зубы, повернул ладонь, чтобы не пачкать салон, стал рыться по карманам спущенных джинсов в поисках платка. Надя сидела, прижавшись щекой к спинке сидения, и смотрела на его профиль. В теле была приятная слабость, а в голове пусто-пусто. Она подумала, что, даже если Боков маньяк, может, и не страшно, и тихо засмеялась от этой мысли. Боков улыбнулся тоже, просто от её смеха, и это почему-то показалось ей очень приятным. Женя тщательно обтёр пальцы, скомкал платок и сунул обратно в карман, посмотрел на неё, коротко, нежно тронул пальцами щёку. Надя молча приласкалась к руке. Сказала тихо: — Давай, перекур и едем. Сказала и снова вспыхнула, собственный голос показался охрипшим, как будто теперь каждый встречный узнает, от чего это, поймёт всё. Впрочем, в машине пахло так, что не понять было в самом деле трудно. И окна все запотели. Надя оправила одежду непослушными пальцами, но при Бокове надевать бельё было как-то неловко, и она решила оставить так. Ей тоже хотелось вытереться, но было стыдно о таком сказать, Боков угадал сам. — Там в бардачке салфетки, если надо. Райкина кивнула, вылезла из машины, дверь не стала закрывать, чтобы немного проветрить. Боков остался внутри, переводил дыхание и искал выпавшие на пол сигареты. — Боков, — позвала она, когда неловко обтерлась под защитой двери и, одевшись, почувствовала себя куда увереннее, — Если серьёзно, пахнет от меня? — Сексом? — оскалился Боков, но, поняв, что она в самом деле серьёзно, пожал плечами, выглядывая из машины, — Ну, пахнет, думаешь, тебя кто-то там нюхать будет? — Не будет, — покачала головой Райкина, подкурила, обняла себя рукой поперёк живота. От контраста жара в машине и холода снаружи её немного потряхивало. — У нас тут не как в Москве, всё же провинция, нравы свободнее, — продолжила она задумчиво, молча протягивая выбравшемуся наружу Жене пачку, — У меня недавно на рабочем месте половина отдела перепилась до отключки. — Это когда? — спросил Боков, прикурив. Райкина задумалась, считая в голове. — Да вот, накануне того, как Живой пропал. Я пришла, а Варя с Живым спят на столах. Очередной развод Злобина отмечали, он проставился. Боков тупо посмотрел на неё, приоткрыв рот, а потом застонал: — Надяяяя, — одновременно как будто ему очень хорошо стало, и очень плохо. — Да объяснишь ты мне уже наконец, что происходит? — разозлилась она. Боков нахмурился, погладил себя по голове и с какой-то досадой кивнул.