Глава 19
Вернувшись с похорон, Ульяна сама чуть не сделала для себя тот конец, под которым погребла себя Настя. С момента ее смерти прошло три долгих, ужасных, черных дня. Ульяна почти не спала, не ела, не занималась уроками...
Она впервые в жизни винила себя настолько сильно.
– Ты ведь могла поднять эту чертову трубку! – почти кричала она в момент, как только стоило ей остаться одной на протяжении этих дней. – А что? Или такая глупая обида была важнее жизни твоего близкого человека? – и вновь заливалась она слезами. – Какая же я мразь...И ведь я знала...знала!
Что же могло измениться после похорон? Могло ли стать еще хуже? Могло, конечно. Все-таки впервые за период их близкой с Настей дружбы она смогла поговорить с ее матерью.
– Ты же Ульяна, так? – аккуратно подошла к ней во время отпевания женщина в возрасте. – Моя дочь рассказывала о тебе. Много.
Ульяна сразу определила в ней мать подруги: короткие губы, глаза, боязливые движения и цвет волос. Сначала она растерялась и вновь чуть было не расплакалась, но сумела сдержать себя хотя бы в это мгновенье.
– Спасибо, – отвечала она. – Это я. Примите мои соболезнования.
– Благодарю... И, не сочти за грубость, могу ли я тебя спросить о том, почему моя дочь могла так поступить...? Наоборот, в последние дни перед...этим всем она выглядела куда лучше, чем в последние два месяца. Как? Ты ее близкая подруга, скажи, умоляю! – ее лицо стало таким жалким, что Серова почти отвернулась от нее. – Не может человек мне рассказывать о том, как все похорошело в ее жизни, а потом идти прыгать с крыши собственной школы!
– Я думаю, дело в вашей семье, – честно отвечала она, желая уже наконец перекинуть на кого-то свое чувство вины за тот вечер.
– Это как еще? – искренне удивилась она.
– Ваша дочь очень сильно переживает развод родителей.
– В каком смысле?
– Из-за этих разборок в семье она страдает, а тут еще и родители вымещают все свои проблемы на и без того травмированную дочь. В таком осознанном возрасте это сильно сказывается на психике. – вспоминала она сама, что смерть подруги ей показалась в этом возрасте намного трагичнее и ярче, нежели родного отца давным-давно.
– О чем ты вообще говоришь, Ульяна? Мы с моим бывшем мужем развелись шесть лет назад!
И с этих слов Ульяну как стрелой пронзило... Шесть гребанных лет прошло. У Насти была совершенно иная проблема. Та, о которой она так никому и не рассказала.
– Да и проблем с разводом-то и не много было! – продолжала мать погибшей. – Он мне изменил, и я быстро избавилась от него: теперь прибухивает где-то в Омске с любовницей. А что насчет переживала... Веришь или нет, но Насте было так все равно, что я и сама уже запереживала. Не особо-то ему и дочь нужна была; я ему даже о ее смерти не сообщила. Так что? Какой развод?
Ульяна не ответила: она уже плавала в непонимании и отвращении к себе. Она вспоминала, как постоянно отталкивала Настю и игнорировала ее слова, предупреждения... Что же теперь удивляться тому, что Настя в ее самые сокровенные тайны не посвятила? Так проблема была в буллинге? Ульяна с первого же дня это поняла, но потом, как только нашлось удобное оправдание в виде родителей, у нее моментально закрылись глаза.
Хотелось вырвать волосы, закричать на весь храм, развалиться на полу и провалиться под землю. К сожалению, ничего из этого не свершилось.
Теперь же она плакала в своей комнате, а на кухне плакала и ее мать. Из-за дочери. Сначала ее постоянные проблемы со школьным насилием, а теперь и ее очевидная депрессия. Она хотела записать Ульяну к психологу, но та даже разговаривать с ней не хотела. Такое вышло время, что страдали теперь все.
Ульяна как-то после похорон вспоминала свою жизнь – остановилась на нескольких эпизодах с Ирой. Для нее было вообще удивительно, что ее лицо в памяти не забылось: обычно так происходило, когда-то с кем-то пути расходились. Даже Даша с Лерой поплыли в образах ее сознания.
А тут она сначала вспомнила конкретный эпизод, как ненависть начала просачиваться из самого сердца.
–...Может, мы вместе? – спросила ее Ира, глядя на нее честным, открытым взором, из которого словно жизнь вытекала.
– Что «вместе»? – грубовато переспросила ее Ульяна, явно прослушав ее вступительную часть, потому что была занята рассматриванием ее пропорционального, светленького лица.
– Ну, задание по литературе вместе сделаем. Как ты на это смотришь?
«Сама делай, раз вся из себя такая состоятельная – так я на это смотрю!» – быстро пронеслось ответом у нее в голове, прежде чем сказать что-то вслух.
– Не знаю, я договаривалась заранее. С Дашей.
– А, правда...? – она опустила свои глазки в пол, и ее лицо приняло растерянный, замкнутый вид; шелковистые волосы целой копной упали на парту. – Блин, завтра уже защита... Надо кого-нибудь найти срочно...
«И что мне с этого? Это твои только проблемы. Ой, или тут ты уже не такая самостоятельная и идеальная? Как же бесит твоя эта типа невинная детская рожа. Какое лицемерие. А я уверенна: ты та еще мразь. Раздражает.»
Потом в памяти всплыло самое жесткое, что она вообще делала с ней. Со своими подружками в школьном туалете.
– Я сказала тебе сыграть; ты глухая? – со всей силы пнула Ульяна Иру ногой, отчего та, лежа на полу, еще больше сжалась и зарыдала. – Давай. По словам говори.
– Не... Не надо! – рыдала Ира, но все так же отказывалась выполнять эти унизительные требования. – Я сделаю все, что попросишь! Только не это... – ее трясущиеся глаза умоляюще заглядывали в Ульянины, что погрязли в вечном насмехательстве и безумии.
– Ты правда дура.
Руки Серовой сомкнулись на тонкой, уже жилистой шее Иры и начали сжимать и трясти ее. Та задыхалась давилась, мокро всхлипывала, пыталась вырваться – все тщетно. Вокруг были лишь смех и забава. Кто поможет? Кто может помочь?
Потом Лера подошла к окну, на подоконнике которого сохла тряпка, взяла ее, опустила в дряхлый унитаз и подошла к Ульяне.
– Отпусти – давай ее этим! – рассмеялась еще больше она.
– Идея получше моей будет! – резко вдруг отпустила Серова свою жертву, отчего та повалилась лицом вниз, а потом, пытаясь отдышаться, начала подниматься.
Но через долю секунды ее лице встретилось с мокрой, воняющей тряпкой. Со страшным хлестком. И так еще много-много раз. Пока не надоело слушать больные вопли.
От этого воспоминания Ульяне стало так тяжко, что стоило ей опуститься на кровать, как ее мозг тут же провалился в сон, которого сам не знал уже несколько дней. Тяжесть накопилась, а яркое воспоминание добило окончательно. Где-то на задворках она задавала сама себе вопрос «зачем?», но в ответ не получала ничего. Особенного удовлетворения это не приносило, и всегда ей Ирининых унижений не хватало – она не никак могла насытиться. Просто входила во вкус.
Прошла неделя, и случилось еще кое-что. Очень привычное и неизбежное.
На улице побелело полностью, но в силу отсутствия минусовой температуры снег скоро должен был растаять. Но Ульяна отчетливо помнила, как ее школьные туфельки тонули в нем и почти застревали. Промозглый холод бил и под обувью, и по всему телу в целом. Ее под руки вело два человека – Карина и Вика (Таня в школе не появлялась неделю). Вернее даже сказать, они тащили.
В отличие от компании Карины, Ульяна была без верхней одежды – так ее вывели из школы.
– Можешь ногами шевелить? – сказала явно брезгующая Вика.
– Я тебя не заставляла меня вести, – бездушно отвечала Серова, шмыгая носом.
– Да ты совсем охренела?
И она ударила ее ботинком под коленку, отчего та вскрикнула и завалилась на землю, едва не прихватив за собой остальных. Карина с Викой вовремя отпустили ее онемелые, распухшие от холода руки.
– А что? – почти заплакала Ульяна, но даже не попыталась встать. – Я говорю неправду? Вас никто не заставлял!
– Ты меня сейчас заставишь ударить тебя по лицу раньше времени, – недовольно шипела Карина. – Совсем одурела?
Ульяна не желала останавливать сопротивление: ненависть кипела в ней. За себя и Настю. За Настю особенно. Хотелось вцепиться в глотку Карины и выгрызть ее. Потом высосать сердце вместе с ее помертвевшей душой.
– Да сколько можно? – закричала она, ударив красной ладонью по утрамбованному снегу. – Насти тебе не хватило? Это все ты сделала! Ты убила ее! Ты! Ты!
Карина резко развернулась и смерила ее неуверенным взглядом. Она не успела сказать и слова, как Вика опередила ее:
– Ты что несешь? Решила вспомнить еще одно ничтожество и приплести Карину? Ты такая тупая. У меня слов нет. Твоя Настенька сама сбросилась. Сама. Ее кто-то заставлял? Нет. Какие-то еще вопросы?
– Она ничтожество? Она? Да это ты ничтожество! И ты! – она кивала и на Карину, и на Вику, и на рядом стоящего Диму, который стоял молча и лишь забавлялся любопытным зрелищем. – Что вы о себе возомнили вообще? Она сбросилась, потому что вы ее затравили!
– А что-то не так? – с наигранным сожалением спросила Демидова, потирая свою шею под воротником. – У тебя совсем друзей не осталось, да? Поэтому ты такая злая и истеричная? Одна умерла, другие в тюрьме...
Серова открыла рот от удивления и посмотрела прямо в ее темнеющие от удовольствия глаза, пытаясь выяснить, откуда она знает.
– А... Откуда я знаю? – будто прочитала она ее мысль, усмехаясь. – Я все о тебе знаю. А еще знаю, за какую статью они просрут лучшие годы своей жизни. Хотя какая там у них жизнь? Они вечно какой-то херней и с тобой занимались. Не так ли? – она откашлялась и продолжила: – Так вот... Каннабис и героин – где же они могли такое взять...?
И тут до Ульяны дошло осознание... Это она сделала. Карина. Ненависть заменилась еще большим страхом: Карина могла сделать все. Она способна посадить в тюрьму невиновных по своему желанию. И ей ничего это не стоит... Она способна на все. Она безумна.
– Что? – пустил смешок наконец Дима, таращась на подругу. – Кто в наше время курит каннабис?
– Ты-то, извини, в каких слоях вырос, – отвечала она. – У нас каннабис точно так же не принят, как и амфетамин у них. Дело в бюджете. Сравнил конечно их и нас. Лучше бы спросил, откуда героин у такого нищего слоя.
– А ты знаешь?
– Кто, если не я?
– Да брось... Ты что ли им кинула?
– Ульяна, ты как думаешь? – тихо спросила она, смотря на обледеневшую Серову. – Откуда это у них?
– От тебя! – рыкнула она, пытаясь сдерживать гнев.
– А ты даже мысли не допускаешь, что твои образцовые подружки – наркоманки? Мило, понимаю. Или ты не веришь, что у них и героин нашли? Им даже доза во сне не светит, а там небольшой брикет. Так... Во что ты там не веришь? Я не поняла.
– Они бы никогда до такого не опустились.
– А куда еще ниже опускаться-то? Тебе напомнить, чем вы занимались? – и здесь ее голос приобрел опасные нотки. – Отбрось это свое лицемерное благородие: тебе даже намек на него не к лицу.
– Ладно... Хорошо. Но...Я уверена, что это ты. Зачем ты это сделала? Ответь просто! Почему ты их подставила?
– Потому что они не перевелись вместе с тобой в эту школу.
Ульяна непонимающе выгнула бровь.
– Мне долго до них тянуться. Они же тоже травлей невинных занимались, так? А справедливость должна коснуться всех. Как-то несправедливо, не так ли? Что ты одна здесь получаешь. Теперь получили все три.
– Там срок под десять лет!
– Правда? – она опять наигранно выдавило из своего лица жалость. – Мне очень жаль... Правда, очень жаль... Всего под десять...? Надо было мне что-то потяжелее придумать, раз им так мало дадут.
– Это нихрена не мало...
– Зато справедливо.
– О чем ты вообще? – совсем потеряла она контроль надо собой, и теперь ее красные щеки обжигало слезами. – Какая справедливость? Что ты несешь?! Вы довели бедную Настю до суицида! И вам вообще все равно на это! Ты не имеешь права говорить о справедливости. Чем она заслужила это, раз так справедливо всегда поступаешь?
Вика скучающе зевнула, подошла к Ульяне вплотную и врезала ей рукой по лицу с огромной силой. Та вскрикнула и прижала руку к рассеченной губе.
– Сколько можно? – грубо спрашивала она. – Ты правда такая тупая или прикидываешься? Точно такая же, как и она. Нет, хочешь, скажу, за что твою Настюшу так? Мы же такие мрази конченые; позор нам.
Ульяна не смогла и слова вымолвить: на немевшем по чуть-чуть языке задержался привкус крови.
– А я скажу, – продолжала она. – За стукачество.
– На... На что она настучала? – еле задала вопрос Серова.
– Она постоянно стучала на то, что мы покуриваем на школьной территории.
– У нее астма! Она не могла дышать этой хренью! Ты...
– А почему мне должно быть не насрать? – резко перебила ее Краснова, смотря на нее с явным непониманием. На фоне согласился Дима, сказав, что она говорит все правильно, а потом закурил. – Если она такая больная, то могла и перевестись в школу для особенных. И почему она этого не сделала? Она же такая бедненькая... Обычного запаха табака не выносит... то есть не выносила, прости. Ей бы в жизни пришлось очень нелегко.
– Это просто...
– Эй, – недовольно встряла Карина, присев перед ней на корточки. – Это ты еще будешь кому-то из нас морали читать? Ты? Завались и возникать даже не смей. Ты кто такая, а? Лучше бы так Иру выгораживала. – она взяла ее за волосы, притянула к себе и продолжила уже шептать: – Помнишь, как я сказала тогда в актовом зале? Что будет, если ты меня не убьешь?
Ульяна постаралась кивнуть, и Карина быстро приняла этот положительный ответ.
– Ну вот и отлично. В таком случае...– она оттолкнула ее со всей дури, а потом схватила ее заднюю часть черепа и припечатала лицом к снегу. – Надо научить эту идиотку манерам. Вика, подойди-ка.
– А я? – вовлечено спросил Дима, скрестив руки на груди.
– А ты запоминай и наслаждайся.
...
Ульяна открыла глаза только спустя минуты три, когда они уже уходили. Кровь текла со всего лица: из носа, с губы, со лба, со щеки. Она подняла голову, и пара красных капелек украсила мокрый, белейший снег, оставив больную память на слое недолговечной природы. Голова зудела; тело пекло от обморожения. Говорить сил почти не было, но из всего, что осталось, она смогла крикнуть Карине:
– Да я тебя сама посажу в тюрьму! Я прямо сейчас пойду в полицию и все расскажу! Я добьюсь для тебя пожизненного!
Карина лениво обернулась через плечо (никто из ее компании больше не обернулся), остановилась и ответила с мягкой улыбкой на такой тональности, чтобы Ульяна услышала:
– Знаешь, есть такая поговорка: хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах.
И пошла дальше. Последний предохранитель был снят.
_______________