Заслужить?

Конец школьного дня подошел незаметно. Ульяна была настроена в этот день злобно: услышала на перемене, что Дима пригласил Вику встретить сегодня первый снег. Прогноз погоды показывал, что вероятность снега стопроцентная. Не то что бы Ульяна все так же слезно грезила о Диме, но обида все-таки присутствовала. На Диму. На Вику. На свое ничтожество. Ей хотелось, чтобы она тоже была кем-то. Чтобы ее кто-то любил. Достойный. Хотелось пойти за парочкой и хотя бы издалека посмотреть, как прекрасны любовные отношения, и что она упустила. «И почему не я?» – за этот вопрос она себя ненавидела. Вроде Вика тоже та еще тварь, которая делала вещи, казавшиеся Ульяне намного хуже, чем творила она сама, но вот получает Краснова такого красивого парня (хоть и аморального). Она задумалась о том, смогла ли бы встречаться, если бы он предложил.

– Конечно, смогла бы, – шепотом говорила она, смотря на Диму, который переодевал сменную обувь в гардеробе рядом с готовой, по-настоящему счастливой Викой. Со стороны они выглядели слишком уж мило. Их улыбки, прикосновения по всему телу, смех, горящие глаза – все это выводило главную их наблюдательницу из себя. Она хотела пойти следом: сама не знала, зачем. Может, чтобы понять, что есть такого в Вике, чего нет в ней. А может, просто посмотреть на то, чего у нее никогда не будет.

В итоге она достала телефон, чтобы позвонить Насте и пригласить погулять в первый снег до того, пока не придет пора идти в отделение на сдачу теста. Она не ответила, но прислала сообщение: «Я не могу говорить. Разговариваю с мамой. Потом перезвоню. Через полтора часа пойду в школу: мне надо сдать английский.»

Серова тоскливо убрала телефон обратно в карман и пошла гулять одна, затаив мелкую обиду на Настю: «Могла бы и ответить, – подумала она, уже потеряв какой-либо интерес к прогулке с ней. – Пойду одна, раз так. Сиди и дальше игнорируй. И без того настроение ужасное. Больше никуда не приглашу!»

Понятное дело, что злилась она не на Настю, а на свое положение: никому не нужное. И до того оно было ненужным, что она отказалась от последнего человека, который ее понимал.

Спустя почти два часа, уже вечером, когда Ульяна застала появление первых снежинок, на ее телефон позвонили. Она нехотя посмотрела, кто.

– А, Настя. Ясно, – и убрала его обратно, так и не ответив. – Я тоже с кем-то разговариваю, так что не могу ответить. И поздновато уже вместе идти гулять. Все.

Она подняла голову вверх, подставив лицу освежающему снегу и теплому, мягкому небу. Гулять по городу оказалось не так интересно одной, как если бы кто-то был рядом. Серова успела сходить и в кафе, и в магазин за сладостями и аксессуарами. Потом она ждала этот чертов первый снег. И так с его приходом ей стало легче! Она его восприняла за символ перемен; что это к новой эре в ее жизни. Те самые хорошие времена, о которых она говорила Насте. Они настают.

И уже спустя минут пять обида на подругу совсем улетучилась. Ульяна взяла телефон и набрала ей. Улыбка не слезала с ее лица, а глаза не спускались со сказочного явления снега. Но гудки шли, а она все никак не отвечала.

«Привет, ты где? Может, сходим прогуляемся?» – написала она Насте, но даже спустя полчаса она не удостоила ее ответом.

Ульяна расстроенно выдохнула, и стала смотреть на свои руки, куда падали белоснежные хлопья и тотчас же растворялись. Так она и провела свой очередной одинокий вечер.

Спустя еще полчаса она пошла в отделение, чтобы сдать тест на наркотики. На удивление, справилась она довольно быстро, а потом поехала домой на автобусе, борясь с целым ураганом внутри.

Вика с Димой, тем временем, очень весело проводили время в центре города. Они целовались время от времени, держались за ручки, обнимались, шутили – в общем, наслаждались подростковой жизнью. И кто бы вообще мог подумать, что эти сладкие ребята, так страстно и нежно любящие друг друга, могут сидеть часами над пытками своих сверстников?

– Нет-нет, так не считается, – сказал Вике Дима, когда она игриво отпрянула от него. – Поцелуй нормально. Не в щечку.

– Да? – посмеялась она, заглядывая в его острые глаза. – Может, ты тогда?

– Могу и я, конечно. Но я тебя весь вечер целую.

– Я стесняюсь.

– Ты? – спросил он, мягко притягивая ее к себе за талию и зарываясь в ее пышные черные волосы. – О боже, ты смущаешься? Да ладно тебе.

– А что еще мне делать? Столько времени прошло после нашего последнего нормального свидания. Остальное вес такое...токсичное было. Одни скандалы.

– Зато какие эмоции были.

– Ты издеваешься? Хочешь сказать, что эмоция ревности для тебя приятна?

– Можешь смеяться сколько угодно, но именно когда я ревную, могу трезво оценить всю твою значимость и любовь к тебе.

– Уж не знаю, – на этот раз она его поцеловала в губы, но быстро отстранилась. Все-таки она осознавала, насколько для нее этот человек ценен. До дрожи в коленях. – Когда я ревную, мне хочется убить тебя и заодно объект твоего внимания. Так понятнее? Или ты любишь меня такую?

– Я люблю тебя любой, но ревнивую – особенно. Как я уже и говорил, это хороший знак того, что между нами все серьезно.

– А вот тут ты не прав.

– Это еще почему?

– Ревновать можно вообще кого угодно. Даже мелкого друга – от характера зависит. Если ты слишком самовлюбленный, то, конечно, будешь ревновать любую вошку, которая посмела вежливо говорить не с одним тобой.

– Но это же совершенно разные чувства. Ты говоришь про ревность, а в пример приводишь эгоизм.

– А как ты отличаешь? Тебе стыдно признаться в своей самовлюбленности? Я честно говорю, что я эгоистка, потому что очень хорошо знаю об этом. И ревность, и эгоизм связаны. Ревность – мой недостаток от страха, что ты можешь бросить меня ради кого-то другого, как бы я ни была уверена в твоей любви, признаюсь. Никак не могу совладать с этим. И как ты это любишь? Это просто ужасно, когда твой мозг плавает в этой ненависти.

– Да ну? Ты что-то путаешь. Ревновать – нормально.

– Когда-нибудь я убью тебя из соображений ревности и посмотрю на твою милую, а главное нормальную реакцию.

– Это будет очень романтично.

– Правда? – рассмеялась еще громче она, представляя такую сцену. – Спасибо за одобрение: иногда очень хочется

– Я вполне серьезно.

– Посмотрим. Честно, так хотелось, когда твоя Дианочка чуть ли к тебе на шею не залезла.

– Ну, вот оно опять началось, – он взял ее за руки и так нежно посмотрел на нее, что любой намек на очередное недопонимание был исчерпан. – Она не моя. Никогда не была, не есть и не будет. Она – не ты. У нее нет ни твоего голоса, ни глубоких глаз, ни твоей честности, ни твоей общей красоты, ни твоего ума. Она с тобой и рядом не стоит.

– А зачем тогда слушал Артема?

– Я его не слушал. То, что он там про тебя говорил, – белый шум теперь. Зачем ему было такое говорить про тебя, не знаешь?

– Очень хорошо знаю. Но говорить не буду.

– Нет, скажи.

– Ты будешь ревновать.

– Мне насрать, Вика. Говори, какая у этого нарко-щенка причина говорить такие плохие вещи про тебя.

– Он был какое-то время назад влюблен в меня, – робко начала она, словно стыдясь того эпизода, в котором она невиновна. Почувствовав быстро нарастающую злость Димы, она поторопилась: – Я его достаточно резко отшила. Вот он и затаил на меня обиду.

– А на что этот ублюдок вообще рассчитывал? – грубо усмехнулся он, поправляя свою светлую укладку. – На тебя? Он? На тебя? Я всегда знал, что он мнит о себе много чего лишнего, но вот так...Хорошо, что он пропал, иначе я бы прямо сейчас пошел и размочил его мерзкую рожу на мраморных ступеньках моего дома. Вот гнида... И бегал он за нами только ради тебя?

– Получается так.

– Тогда мне ясны все его эти жалкие попытки испортить наши отношения. У меня слов нет.

– Ладно-ладно, – она его погладила по руке. – Он в прошлом. Забудем.

–Да у меня злости не хватает – как забыть-то?

– Подумай о том, что он больше перед нами не появится. Наверное.

– И слава богу.

На следующий день в школу Ульяна пришла впритык: за три минуты до звонка. В кабинете математики все сидели тихо даже без учителя. Только пришедшей ученице такое серое всеобщее настроение показалось дурным знаком. Она взглянула на пустующую вновь парту Насти, потом на сильно вдумчивую Алину, точно такую же по настроению Катю и остальных учеников, включая компанию Карины.

Первая мысль Ульяны: Артема нашли. И, скорее всего, мертвым. Она вспоминала похороны своего отца и лица присутствующих там: точно такие же, какие сейчас у ее одноклассников. Она бы узнала траур везде – настолько сильно в ее голове отличалось от других это состояние. Было страшно спрашивать у других. Смерть никогда и никого ни к чему хорошему не приводила. Пусть Артем и был жалким, мерзким, высокомерным и злым, но смерть же не выход, ведь так...? Но был некий момент, сильно смущавший ее: почему все-все в классе так сильно скорбят по такому идиоту? Даже если отпустить то, что он умер? Неужели все такие правильные и всепрощающие?

Совсем скоро зашла учительница – все встали. На и без того морщинистом ее лице появились новые складки, едва удерживающие в себе растерянность и грусть. Она долго пыталась подступиться к началу речи, но каждая новая попытка срывалась вместе с ее дрожащим голосом.

– Вы, наверное, знаете, – наконец получилось вымолвить у нее несколько слов, – что произошло вчера... К сожалению, жизнь такая штука, что не все могут справиться с ее испытаниями. Все мы рано или поздно умрем. Надеюсь, что не по своему собственному решению. Но мы не имеем право осуждать. Давайте в честь нашей дорогой, покойной ученицы, Настеньки Русаковой, проведем минуту молчания. 

А дальше ее слова пошли волной и забылись среди ужасного горя. Ульяне показалось, что она сейчас летит вперед с бешеной скоростью – именно так ее потрясло от новости о Настиной смерти. Взгляд потерялся, а сама она чуть ли не потеряла опору; ноги сделались ватными. И всю их минуту молчания в честь памяти Насти ее выворачивало наизнанку. Слезы ручьем спускались по ее щекам и тотчас же оказывались на полу или ее школьных туфлях. Это злосчастное имя перерезало ей дыхание, но позволить себе закричать она так и не смогла...

Весь урок она прослушала мимо ушей. Все эти уравнения, единичные окружности с промежутками – да провались оно все. В тетради она даже тему урока не дописала; и то эту недописанное нечто разъело слезами.

После урока она, превозмогая внутреннюю боль, подошла к Кате, с которой иногда общалась Настя, чтобы спросить, что вообще произошло и каким образом она могла умереть.

– А что произошло? – истерично, но очень тихо спросила она. – Ты знаешь?

– Да, знаю: Настя вчера сбросилась со школьной крыши, – грустно отвечала Катя, крутя ручкой. – Полиция подтвердила, что был суицид.

– Как суицид? Как сбросилась?!

– Тише, успокойся. И так все на взводе. Где-то в часов шесть вечера это произошло. Она заходила к учителям, чтобы сдать задания на оценку, а потом, видимо, пошла на крышу. Да и Настя в последние месяца очень сильно переменилась... Наверное, не вытерпела. А ты не видела? В группу класса вчера вечером написали. И даже в новостях городских.

– Боже-боже, – еще сильнее разрыдалась она, почти задыхаясь. – Нет, не видела... Я вчера вообще в телефоне почти не была...Неужели все так из-за родителей?

– А что из-за родителей?

– Ее родители разводились и постоянно давили. Ей было очень тяжело это пережить. Боже, бедная...

– Ужас какой-то.

Катя отвернулась, и тогда разбитая вдребезги Ульяна пошла прочь из этого кабинета, сильно, но совершенно случайно задев плечом Вику.

– Эй, рехнулась что ли? – недовольно фыркнула Краснова, отряхивая рукав пиджака. – Дура! Больно же. Вернись живо!

– Да не трогай ее, – тут же холодно сказала Карина, даже не посмотрев на уходящую Ульяну. – У нее лучшая, считай, единственная подруга умерла.

– Да мне насрать как-то! Это ей какое-то особое право дает?

– Вика, ну все уже, – погладил ее по голове Дима. – Все в порядке же. Не бери в голову. Что-то ты нервная сегодня.

– Еще бы! Она просто достала меня.

– Не думай о ней, – добавил он, смеясь. – Она еще свое не получила, но очередь тоже дойдет.

И с таким налетом гневного настроения вся компания покинула кабинет и направилась на следующий урок.

___________________