43.
В преисподней не бывает рассветов. Здесь время умирает, задохнувшись в спертом, затхлом воздухе, и распадается на бесконечные, тягучие секунды, каждая из которых весит тонну. В этом бетонном чреве, куда нас бросили, как сломанных кукол, существовал только один цвет — цвет воспаленной, венозней крови. Красные промышленные лампы, расставленные по углам нашего склепа, гудели с назойливостью ратревоженного улья, заливая пространство густым, болезненным багровым свечением. Этот свет проникал под кожу, окрашивал мысли в тона безумия и превращал наши лица в маски мучениц, сошедших со средневековых полотен.
Я сидела, прислонившись спиной к ледяной стене, и чувствовала, как холод бетона медленно, сантиметр за сантиметром, пробирается сквозь тонкую ткань моего платья, пытаясь добраться до позвоночника. Но я не позволяла себе дрожать. Дрожь это признак жертвы, а я, носящая под сердцем наследника Сальтери, больше не имела права быть жертвой. Моя рука инстинктивно легла на живот, защищая ту крошечную искру жизни, что таилась внутри. Малыш не шевелился. Он словно чувствовал, что мир снаружи стал враждебным, полным острых углов и ядовитых взглядов, и решил спрятаться, замереть, слиться с моим дыханием.
— Не бойся, маленький, — шептала я одними губами, и мой голос тонул в гуле вентиляции. — Папа придет. Он самый страшный зверь в этом лесу. Он разорвет глотку любому, кто посмеет подойти к нам. Ты слышишь? Мы под защитой его тени, даже когда он далеко.
Рядом, на брошенном на пол грязном матрасе, зашевелилась Камилла. Зрелище того, что Адриан сделал с ней, каждый раз вызывало во мне волну тошнотворной, горячей ярости. Некогда блистательная, уверенная в себе девушка, чья красота была ее оружием и щитом, теперь напоминала разбитую фарфоровую статуэтку, которую в ярости растоптали сапогом. Её левый глаз заплыл, превратившись в черно-фиолетовую гематому, губа была рассечена так глубоко, что каждое слово причиняло ей боль, а на скуле запеклась корка крови, похожая на ржавчину.
— Илинка... — её голос был похож на шелест сухих листьев. — Воды... Пожалуйста...
Я с трудом поднялась. Тело затекло, мышцы ныли, словно их выкручивали на дыбе, но я заставила себя двигаться. В углу стояла пластиковая бутылка с теплой водой, единственная милость нашего тюремщика. Я опустилась на колени рядом с Камиллой и поднесла горлышко к её разбитым губам. Она пила жадно, давясь, и капли стекали по её подбородку.
— Тише, тише, — я оторвала лоскут от подола своего платья, смочила его и начала осторожно, почти невесомо, стирать кровь с её лица.
Камилла зашипела и дернулась, но я перехватила её руку, сжав её пальцы в своих.
— Терпи, — мой голос прозвучал жестче, чем я ожидала. — Боль напоминает тебе, что ты жива. Пока ты чувствуешь боль, ты не труп.
— Я хочу умереть, — всхлипнула она. Она посмотрела на меня своим единственным здоровым глазом, полным беспросветного отчаяния. — Посмотри на меня, Илинка. Я уродлива. Я сломлена. Роэль... он никогда не посмотрит на меня прежними глазами. Если он вообще придет.
— Замолчи, — я резко провела мокрой тканью по её лбу, смывая пот. — Никогда не смей хоронить мужчину, пока не увидишь его тело. Ты думаешь, Роэль оставит свое? Ты думаешь, он позволит кому-то другому трогать то, что принадлежит ему? Он сожжет этот город дотла, но найдет тебя. И когда он придет, ты должна стоять на ногах, Камилла. Ты должна смотреть ему в глаза, а не ползать в ногах у страха. Ты женщина убийцы, так веди себя соответственно.
Она смотрела на меня с недоверием, словно видела впервые.
— Ты изменилась, — прошептала она. — Раньше ты была... мягкой. Правда что Цветочком. А теперь в тебе есть металл. Ты говоришь словами Кассиана. Ты думаешь его мыслями.
Я горько усмехнулась, чувствуя, как фантомное прикосновение рук Кассиана обжигает мою кожу.
— Когда живешь с драконом, неизбежно начинаешь дышать огнем, — ответила я тихо. — Он научил меня, что слезы это просто соленая вода. Они не ломают стены. Они не останавливают пули. Только ярость имеет значение. И вера.
— Вера? — Камилла истерически хохотнула, но смех перешел в кашель. — В кого? В Бога? Бог забыл этот адрес, Илинка. Здесь правит Дьявол.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, иррациональное пламя. — Бог везде, даже в аду. Точнее особенно в аду. Потому что только здесь молитва становится настоящей.
Я отложила тряпку и выпрямилась, встав на колени. Красный свет заливал меня, но я закрыла глаза, вызывая в памяти другой образ. Лик Богородицы с иконы в спальне моей мамы. Строгий, печальный, всепрощающий. Мне нужно было зацепиться за что-то большее, чем этот бункер. Мне нужен был мост, по которому наши мужчины смогут пройти через тьму.
— Что ты делаешь? — спросила Камилла испуганно.
— Строю маяк, — прошептала я. — Чтобы они нашли дорогу.
Я сложила руки перед грудью и начала говорить. Не шепотом, нет. Вслух. Громко и четко, чтобы каждое слово ударялось о стены и возвращалось ко мне усиленным.
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него...
Слова древнего псалма, которые я учила в детстве, всплывали из глубин памяти, как спасательные круги. Они были на церковнославянском, языке, который казался магическим заклинанием против тьмы. Камилла сначала смотрела на меня как на сумасшедшую. Но по мере того, как мой голос набирал силу, наполняясь вибрацией веры, я видела, как меняется её лицо. Страх отступал, уступая место чему-то хрупкому, похожему на надежду. Она сползла с матраса, морщась от боли, и села рядом со мной на колени. Она не знала слов, но она взяла меня за руку.
— Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися... — шептала я, чувствуя, как по щекам текут горячие, соленые дорожки. Это были не слезы слабости. Это были слезы очищения, смывавшие с души липкий страх.
— Помоги им... — вдруг прошептала Камилла, вклиниваясь в древний ритм псалма своим сбивчивым, земным, полным боли голосом. — Пожалуйста... Если Ты есть... Спаси Роэля. Я знаю, он плохой. Я знаю, что его руки по локоть в грязи. Но он мой. Не дай ему умереть сегодня. Пусть его рука не дрогнет. Пусть он убьет их всех, Господи! Пусть он перережет глотки каждому, кто встанет у него на пути! Пусть он зальет этот лес их кровью, но вернется ко мне!
— Камилла! — я резко сжала её ледяные пальцы, обрывая этот поток исступленной ярости. — Замолчи! Нельзя такое говорить Богу! Ты не можешь стоять на коленях и просить Его о смерти других. Это грех!
Она дернулась, поворачивая ко мне свое разбитое лицо. В её единственном открытом глазу полыхнуло отчаяние пополам с безумием.
— А что мне просить, Илинка? — сказала она, и с её рассеченной губы сорвалась капля крови. — Чтобы Роэль их простил? Чтобы он предложил им мир? Очнись! Мы в аду! Если он не убьет их, они убьют его. Ты хочешь, чтобы твой Кассиан был святым мучеником в гробу или живым мужчиной рядом с тобой? Как иначе, Илинка?! Как?! Скажи мне!
Я замерла. Её слова ударили меня наотмашь, как пощечина. Я смотрела в её искаженное болью лицо и понимала страшную, уродливую истину. Она была права. В мире, куда нас притащили, нет места милосердию. Здесь «простить» означает «сдохнуть». Мы не могли просить о мире. Мы могли просить только о победе. А победа Кассиана всегда пахнет смертью.
Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри что-то надломилось и перестроилось. Моя праведность уступила место звериному инстинкту самки, защищающей свое гнездо.
— Ты права, — прошептала я, вновь сжимая её руку, но теперь в знак согласия. — Как иначе...
Я подняла глаза к бетонному потолку, за которым, где-то очень высоко, было небо, и продолжила, но теперь мой голос звучал иначе.
— Господи, — я перешла на свой родной язык, вкладывая в слова всю боль и всю тьму своей души. — Спаси и сохрани раба твоего Кассиана. Я знаю, что он грешник. Я знаю, что его душа чернее этой ночи. Но Ты видишь его сердце, Господи, Ты видишь то, что скрыто от всех. Не суди его сегодня. Дай ему силу Самсона. Сделай его тело железом, а его волю камнем. Направь его гнев, как Ты направляешь грозу. Пусть он станет Твоим карающим мечом. Защити его от пули, от ножа, от предательства. Пусть он пройдет сквозь огонь и не сгорит. Верни его мне... Верни мне отца моего ребенка, какой бы ценой это ни досталось. Аминь.
«Аминь». Это слово упало в багровую тишину бетонного склепа, как тяжелая печать на договоре с самой судьбой. Я все еще стояла на коленях, чувствуя, как холод пола пробирается сквозь колени, но моя душа была уже далеко. Она вырвалась из этой клетки и устремилась в ночной лес, к нему. Я зажмурилась до боли, до цветных вспышек перед глазами, отчаянно пытаясь визуализировать, притянуть к себе будущее, в котором мы выжили. Я должна была верить, что цена, о которой я только что просила, не будет его жизнью. В моей голове, измученной страхом и красным светом, начали вспыхивать картинки. Вот рушится дверь бункера, и в проеме появляется его массивная фигура. Не окровавленная, не сломленная, а цельная. Несокрушимая скала, о которую разбиваются все волны этого грязного мира. Он входит, его глаза ищут меня, он подхватывает меня на руки, прижимает к своей широкой груди, и я снова чувствую этот запах пороха, сандала, дорогого одеколона и опасности, который стал для меня запахом дома. Он вырвет нас отсюда. Он спасет нашего малыша.
Мысли метнулись дальше, в то невозможное «потом», которое мы заслужили, если переживем эту ночь. Свадьба... Я попыталась представить Кассиана у алтаря, и горькая, нервная улыбка тронула мои губы. Это казалось сюрреализмом. Кассиан Сальтери, человек-шторм, король теней, привыкший брать свое силой, стоящим в светлой церкви, в смокинге, смиренно ожидающим невесту? Мое воображение буксовало. Я не могла представить на его жестком лице мягкую, взволнованную улыбку жениха. Скорее всего, он будет стоять там с видом нетерпеливого хищника, который пришел официально оформить права на свою самую ценную добычу. Он будет смотреть на священника так, словно готов пристрелить его, если тот будет говорить слишком долго. Но даже эта мысль согрела меня. Пусть так. Пусть он будет собой. Лишь бы он стоял там. Живой. Мой.
А потом... потом появился образ, от которого у меня защемило сердце так сладко и больно, что перехватило дыхание. Кассиан с ребенком на руках. Это было еще сложнее представить, чем свадьбу. Его огромные, мозолистые руки, которые я видела в крови, руки, привыкшие сжимать горло врага и рукоять «Глока», держат крошечный, хрупкий сверток. Нашего сына. Будет ли он бояться раздавить его? Будет ли он смотреть на это маленькое существо с той же холодной расчетливостью, с какой смотрит на мир? Или в этот миг в его ледяных глазах появится что-то... теплое? Что-то человеческое, что я видела лишь пару раз на дне его зрачков? Господи, я готова была отдать все, пройти через любой ад, только бы увидеть этот момент. Увидеть, как зверь склоняется над колыбелью своего детеныша.
— Вернись ко мне, — прошептала я в пустоту, прижимая ладони к животу, чувствуя, как под ними замерла новая жизнь. — Вернись и стань тем, кем ты должен быть. Нашим защитником. Моим мужем и отцом нашего малыша. Только вернись.
Мы сидели в луже кровавого света, две женщины, сломленные, но не побежденные, и молились за жизнь наших палачей. Мы просили Бога благословить убийство. Мы просили Его направить пули в сердца врагов. Это было богохульством для церковных канонов, но это было единственной истиной для женщин мафиози.
В этот момент я физически ощутила, как пространство вокруг нас сгущается. Словно наша молитва создала невидимый купол, через который не могло проникнуть зло. И именно в этот момент зло постучалось в дверь. Лязг тяжелого металлического засова. Мы вздрогнули, но не разомкнули рук. Массивная дверь со скрежетом отворилась, впуская полосу холодного воздуха из коридора. И на пороге возник он. Адриан. Он был безупречен. Идеально скроенный темно-синий костюм, белоснежная рубашка, начищенные туфли, в которых отражался красный свет ламп. Он выглядел так, словно только что вышел с заседания совета директоров, а не спустился в подвал, чтобы мучить женщин. В руках он держал изящную плетеную корзину и бутылку вина.
Этот контраст, его лоск и наша грязь, его спокойствие и наш ужас, был чудовищным. Он замер на пороге, оглядывая нас. Его губы тронула легкая, снисходительная улыбка, от которой у меня внутри все похолодело.
— Аминь? — спросил он насмешливо, делая шаг внутрь. Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком. — Как это трогательно, — он прошел к столу, поставил корзину, движения его были плавными, почти театральными. — Заблудшие овечки взывают к пастуху. Но ваш пастух вас не слышит, милые. Небесная канцелярия сегодня закрыта.
Он подошел ближе, и я почувствовала запах его парфюма, сложная смесь кожи и чего-то сладковатого. Запах дорогой смерти.
— Я принес вам ужин, — он жестом фокусника достал из корзины виноград, сыр и плитку шоколада. — Вы должны питаться. Особенно ты, Илиночка. Ребенку нужны силы. Я ведь не варвар, чтобы морить голодом свою семью.
Камилла попыталась встать, но ноги подвели её, и она осела обратно, издав сдавленный стон.
— Не нужно резких движений, — Адриан погрозил ей пальцем, словно непослушному ребенку. — Ты выглядишь утомленной, Кукла. Тебе стоит поберечь силы для финала.
Он перевел взгляд на меня. Его голубые глаза, холодные, как осколки льда, впились в мое лицо, ища следы страха.
— Ты молилась, Илиночка? — спросил он мягко, присаживаясь на корточки передо мной, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — За кого? За Кассиана?
— Да, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Я не отвела взгляда. Я знала, что зверь нападает, когда видит страх. — За своего будущего мужа.
Адриан рассмеялся. Это был сухой, неприятный звук, похожий на треск ломающихся веток.
— Будущего мужа? — он покачал головой. — Он не будет тебе мужем, глупая. Он твой хозяин. Твой тюремщик. Твой... — он сделал паузу, смакуя слово, — Палач.
Я почувствовала, как внутри натягивается струна. Он что-то задумал. Он пришел не просто покормить нас. Он пришел, чтобы ударить.
— Скажи мне, Илинка, — его голос стал вкрадчивым, бархатистым, как яд, стекающий в уши. — Каково это просить Бога спасти того, кто убил твоих родителей?
Мир замер.
— Ты ведь знаешь это, — продолжал он, не сводя с меня глаз. — Ты знаешь, кто нажал на кнопку детонатора. Ты знаешь, кто заложил взрывчатку под машину твоих любимых родителей. Это был он. Твой герой. Твой Кассиан.
Боль, старая, знакомая, тупая боль ударила меня в грудь. Я помнила тот день. Огонь. Запах горящего металла и плоти. Крики, которые застряли в моем горле. Да, я знала. Я жила с этим знанием каждый день. Я делила постель с убийцей своих родителей. А сейчас я ношу его ребенка. Это был мой крест, мой личный ад, в котором я сгорела и возродилась.
— Ты лицемеришь, дорогая, — шептал Адриан, видя, как краска отливает от моего лица. — Ты стоишь на коленях и просишь спасения для того, кто превратил твоих родных в пепел. Как ты думаешь, твой отец смотрит на тебя сейчас с небес? Что он думает о своей дочери, которая раздвигает ноги перед его убийцей? Которая шепчет ему слова любви теми же губами, которыми целовала щеки отца перед смертью?
Это был расчетливый, хирургически точный удар. Он хотел сломать меня виной. Он хотел, чтобы я возненавидела себя. Камилла сжала мою руку так, что мне стало больно, но я даже не поморщилась. Я смотрела на Адриана. Я смотрела на его идеальное лицо, на его ухоженные руки. И вдруг я увидела то, чего не замечала раньше. Мелкая деталь. Почти невидимая. Его левая рука, которой он опирался о колено, едва заметно подрагивала. На виске, у линии идеально уложенных волос, блестела капелька пота, хотя в бункере было холодно. И его глаза. Они бегали. Он не смотрел на меня неотрывно. Его взгляд то и дело метался к двери, к запястью, где поблескивали дорогие часы. Зачем он здесь? Зачем он тратит время на разговоры, на психологические игры, если он победил? Победители не оправдываются. Победители не приносят виноград своим жертвам, чтобы поговорить по душам. Победители пьют шампанское на трупах врагов. Он ждал. Он ждал звонка. Звонка, которого не было. Озарение вспыхнуло в моем мозгу яркой вспышкой, выжигая страх.
— Твои люди молчат, — произнесла я тихо.
Адриан замер. Его маска высокомерия на секунду треснула, обнажив что-то жалкое и испуганное.
— Что?
— Твои люди. Ты нервничаешь, Адриан. У тебя дрожат руки. Ты потеешь, как свинья перед убоем.
Он резко выпрямился, его лицо исказилось.
— Ты бредишь, — выплюнул он. — Мои люди лучшие наемники в Европе. Кассиан уже мертв. Его труп остывает в лесу.
— Нет, — я улыбнулась. — Если бы он был мертв, ты бы принес мне его голову на блюде. Или швырнул бы мне какую-то его вещь. Но у тебя ничего нет. Только твой страх. Он воняет, Адриан. Он воняет сильнее твоего одеколона.
Я сделала шаг к нему, и он, о чудо, инстинктивно отступил на полшага назад.
— Ты спрашиваешь, как я могу молиться за убийцу своих родителей? — спросила я, и мой голос звучал пугающе спокойно даже для меня самой. Каждое слово падало в тишину тяжелым камнем. — Да, он убил их. Я знаю это. Я приняла это. Я сплю с этим знанием каждую ночь, и оно разрывает меня.
Адриан усмехнулся, собираясь что-то возразить, но я перебила его, сделав шаг вперед.
— Но он сделал это, потому что был слеп от горя. Он мстил за любимую жену, Адриан. За Ариадну, которую убил ты.
Улыбка сползла с его лица, словно её стерли наждачкой. Он побелел.
— Ты создал эту ложь. Ты убил свою сестру, а потом, как трус, указал пальцем на моего отца. Ты скормил его ярости Кассиана, чтобы прикрыть свой грех. Ты знал, что Кассиан зверь. Ты знал, что он разорвет любого за семью. И ты просто бросил ему кость моего отца.
Я смотрела в его расширившиеся зрачки и видела там отражение своей ненависти.
— Кассиан нажал на кнопку, да. Он убийца. Но ты архитектор этой бойни. Ты использовал его боль как оружие, чтобы замести следы. Ты убил моих родителей его руками, просто чтобы выйти сухим из воды. Ты гниль, Адриан. Ты хуже убийцы. Ты кукловод, который дергает за нитки, стоя на могилах.
— Заткнись! — рявкнул он, замахиваясь.
Я не дернулась. Я не зажмурилась. Я смотрела прямо в его расширенные зрачки. Его рука замерла в воздухе, он не ударил.
— Ударишь? — прошептала я с пугающим спокойствием. — Давай. Но запомни: за каждый синяк на моем теле Кассиан отрежет от тебя кусок мяса. И ты это знаешь. Ты знаешь, что он идет.
— Он не придет! — заорал он, срываясь на визг. Его самообладание рассыпалось в прах. — Я замурую этот вход! Вы сдохнете здесь!
— Твои псы молчат, Адриан. А знаешь почему? Потому что они уже в аду. Они не отвечают на твои звонки, потому что у них перерезаны глотки. Кассиан уже здесь. Я чувствую его запах. Запах крови и пороха.
Он смотрел на меня с ужасом, словно увидел призрака. Он понял, что я права. Он понял, что его идеальный план рухнул. Адриан схватил со стола корзину с фруктами и с яростным криком швырнул её в стену. Бутылка вина разбилась, и красные брызги разлетелись по комнате, как свежая кровь, смешиваясь с красным светом ламп.
— Сука! Ты пожалеешь об этом.
Он развернулся и вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог. Дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Лязгнули замки. Мы снова остались одни в тишине. Силы покинули меня так же внезапно, как и пришли. Ноги подогнулись, и я сползла по стене, тяжело дыша. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица.
— Илинка... — прошептала Камилла. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось восхищение пополам с ужасом. — Ты... ты видела его лицо? Ты говорила с ним, как... как Кассиан.
Я закрыла глаза и положила обе руки на живот. Малыш толкнулся. Сильно, уверенно, словно подтверждая мои слова.
— Они близко, — прошептала я в пустоту. — Я не врала ему, Камилла. Я чувствую их.
Где-то там, за метрами бетона и земли, сейчас творилось насилие. Где-то там лилась кровь. И я знала, что это не кровь моего мужа. Я знала, что зверь вышел на охоту, и он идет по следу, оставляя за собой горы трупов.
— Молись, Камилла, — сказала я тихо, глядя на разбитую бутылку вина, растекающуюся алой лужей по полу. — Молись, чтобы они оставили хоть что-то от Адриана. Потому что когда Кассиан увидит нас... этот мир захлебнется в крови.