46.
КАССИАН
Свет. Блядский, ослепительный, стерильно-белый свет, который выжигал сетчатку даже сквозь закрытые веки. Первой мыслью, лениво проплывшей в моем затуманенном наркотиками мозгу, была до смешного идиотская идея: я умер. Я сдох, и каким-то непостижимым образом небесная канцелярия перепутала папки, отправив меня не в котел с кипящей смолой, а прямиком в Рай. Какой, нахуй, Рай? Если Бог существует, то у него, должно быть, отменное чувство юмора, раз он решил пустить Кассиана Сальтери в свои чертоги. Меня должны были встречать с вилами у ворот Ада, расстелив красную ковровую дорожку из углей. С моим послужным списком, с тем количеством крови, что я пролил, с тем количеством судеб, что я перемолол в фарш ради своих интересов, мне светило пожизненное заключение в самой глубокой жопе преисподней. Тысячу раз пожизненное. Без права на условно-досрочное.
Но здесь было тихо. И пахло... странно. Не серой. Не гарью. Не гнилью. Пахло чистотой. Дорогими медикаментами. И чем-то цветочным. Я попытался сделать вдох, и тут же реальность ударила меня под дых кованым сапогом. Боль. Она вспыхнула в спине, словно кто-то решил поиграть на моем позвоночнике, как на ксилофоне, используя вместо молоточков раскаленные гвозди. Нога отозвалась пульсирующим, ноющим эхом. Голову сдавило так, будто ее зажали в тиски. Рай отменяется. В Раю не болит так, будто тебя переехал товарный поезд. Я жив. Сука, я жив.
Я попытался разлепить веки. Ресницы казались свинцовыми. Мир перед глазами плыл, распадаясь на мутные пятна. Белый потолок. Писк приборов, ритмичный и раздражающий, как комариный писк. Капельница, прозрачная жидкость в которой капала с убийственной монотонностью. Я повернул голову. Шея хрустнула, и новая вспышка боли прошила затылок. Справа от меня, в глубоком кожаном кресле, свернувшись калачиком, спала она. Илинка. Мой Цветок. Она спала в неудобной позе, положив голову на край моей кровати поверх простыни. Её длинные, густые черные кудри рассыпались по белоснежной ткани. Запах её волос цветочный, сладкий, но живой пробивался даже сквозь вонь спирта и антисептиков, заполняя мои легкие. Её рука крепко, до побелевших костяшек, сжимала мою ладонь, словно она боялась, что, если разожмет пальцы хоть на секунду, я растворюсь в воздухе.
Я смотрел на нее, и внутри меня, там, где у нормальных людей находится душа, а у меня выжженная пустыня, вдруг потеплело. Живая. Целая. Мой взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на округлившемся животе, который она инстинктивно прикрывала второй рукой даже во сне. И боец жив.
Я выдохнул, и этот звук в тишине палаты прозвучал как хрип умирающего моржа. В горле было сухо, как в Сахаре. Язык прилип к нёбу.
— Воды... — прохрипел я. Мой голос был похож на скрежет гравия.
Илинка дернулась, словно от удара током. Она мгновенно открыла глаза, красные, опухшие от слез и недосыпа, но такие невероятно, пронзительно родные.
— Кассиан? — её губы задрожали. — Ты... ты очнулся?
Она вскочила, чуть не опрокинув столик с лекарствами, и кинулась ко мне. Её руки, теплые и нежные, коснулись моего лица, проверяя температуру, проверяя реальность.
— Воды, женщина, — повторил я, пытаясь придать голосу хоть каплю властности, но вышло жалко. — Я сейчас сдохну от жажды, а не от пуль.
Она всхлипнула, звук, средний между смехом и рыданием, и схватила стакан с трубочкой.
— Да... да, сейчас... прости...
Она поднесла трубочку к моим губам. Я пил жадно, захлебываясь. Вода казалась вкуснее самого дорогого виски из моей коллекции.
— Тише, тише, не спеши, — шептала она, гладя меня по волосам другой рукой. — Господи... ты напугал меня... Ты так напугал меня, Кассиан...
Когда стакан опустел, я откинулся на подушки, чувствуя, как силы покидают меня. Слабость была унизительной. Я ненавидел быть слабым. Я привык быть тем, кто контролирует ситуацию, а не тем, кому меняют утки и поправляют одеяло.
— Хватит сырости, Цветок, — проворчал я, глядя, как по её щекам снова катятся слезы. — Я жив. Меня лопатой не убьешь. Где мы?
— В Марселе, — ответила она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — В твоей клинике.
— Сколько я валялся?
— Три дня, — она села на край кровати, осторожно, чтобы не задеть меня. — Тебя оперировали шесть часов. Адриан выстрелил три пули в спину, Кассиан. Одна прошла в сантиметре от позвоночника. Врачи сказали... они сказали, что ты родился в рубашке из кевлара.
— Я родился в бронежилете, — поправил я её. — Где Адриан?
Вопрос повис в воздухе. Илинка замерла. Её взгляд стал жестче. Она прошла через Ад, и этот Ад закалил её. Она больше не была той испуганной девочкой, которую я украл год назад. Она была женой Босса.
— Мертв. Роэль... он позаботился об этом.
Я кивнул, чувствуя удовлетворение. Дверь в палату распахнулась без стука. В проеме стоял Роэль. Он выглядел так, словно подрался с мясорубкой и победил по очкам. Левая рука на перевязи, на лбу красовался огромный пластырь, под глазом цвел живописный синяк, переходящий всеми оттенками фиолетового на скулу. Но его самодовольная ухмылка была на месте.
— О, глядите-ка! — воскликнул он, заходя в палату походкой победителя, хотя и прихрамывал на ногу. — Спящая Красавица соизволила открыть глазки! А я уж думал, мне придется целовать тебя, чтобы разбудить. Поверь, брат, я был близок к этому, но Илинка сказала, что это перебор.
— Пошел ты, — буркнул я, но уголки моих губ дрогнули. Видеть эту рожу живой было лучшим обезболивающим.
Роэль подошел к кровати и плюхнулся в кресло, которое только что освободила Илинка.
— Я, кстати, уже начал собирать Совет из Капо. Хотел выдвинуть свою кандидатуру на пост Босса всея Франции. Подготовил речь, заказал новый костюм. Даже автопарк твой уже поделил. Присмотрел себе твой черный «Роллс-Ройс Фантом». Подумал, тебе он на том свете без надобности, там пробки всё таки меньше.
— Тронешь мою машину, и я тебе ногу прострелю, — пообещал я ласково. — И яйца оторву. Будешь фальцетом в церковном хоре петь.
Роэль рассмеялся, запрокинув голову.
— О, узнаю этот тон! Кассиан вернулся! — он хлопнул себя по колену.
— А Совет тебя все равно не выбрал бы, — добавил я язвительно. — Ты слишком страшный для обложек Forbes. И рожей не вышел. С таким лицом только детей в Хэллоуин пугать.
— Эй! — Роэль притворно обиделся, касаясь своего синяка. — Это боевые шрамы! Женщинам нравится. Спроси Камиллу.
Упоминание Камиллы заставило меня стать серьезным.
— Как она? Сильно досталось?
Улыбка сползла с лица Роэля. Он потер переносицу здоровой рукой.
— Жить будет, — сказал он тихо. — Рассечена бровь, сильный отек глаза. Но врачи здесь волшебники. Сказали, соберут лицо так, что даже шрама не останется. Через пару месяцев будет как новенькая.
— Хорошо. Пусть делают всё, что нужно. Пластику, реабилитацию, психологов. Всё.
— Спасибо, — Роэль кивнул. — Она держится. Моя девочка сильная. Она даже пыталась рваться сюда, к Илинке, но я приказал вколоть ей успокоительное.
— Правильно.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Мне нужно было знать детали.
— Где тело Адриана? Я хочу видеть фото. Я хочу убедиться, что эта тварь не дышит.
Роэль почесал затылок.
— Ну... с фото могут быть проблемы...
— В смысле? — я напрягся, пытаясь приподняться на локтях, но боль в спине прострелила меня до пяток, заставив со стоном упасть обратно.
— Я выпустил в него полный магазин из тридцати пуль. Он превратился в дуршлаг еще до того, как упал на пол. А потом... ну, мы с парнями решили не заморачиваться и вытащили его тушу в центр бункера, облили бензином и сожгли.
— Сукин сын... — прорычал я. — Он сдох слишком легко. Слишком быстро! Он даже пули не заслужил, Роэль! Я хотел притащить его живым в наш подвал. Я планировал расчленить его по кусочкам. Я хотел, чтобы он умирал неделю!
Я ударил кулаком по матрасу.
— Я даже думал Ульриха из Германии позвать на это шоу! Ты же знаешь этого психа, он любит такие развлечения. Он бы оценил. Мы бы устроили вечеринку! А ты... ты лишил меня удовольствия. Ты просто сжег его, как мусор.
Роэль пожал плечами, ничуть не раскаиваясь.
— Нервы сдали, брат, извини. Когда я увидел, что он сделал с тобой, и что он хотел сделать с Илинкой... у меня планка упала. Я просто хотел стереть его с лица земли.
Я вздохнул. Ладно. Мертв и хрен с ним. Главное результат.
— Ладно, прощаю. Но с тебя ящик виски. Моего любимого, сорокалетнего.
— Заметано, — усмехнулся Роэль.
Он встал.
— Пойду я. Камилла проснется скоро. А вам... — он перевел взгляд с меня на Илинку, которая все это время стояла у окна, стараясь не мешать нашему «мужскому» разговору. — Вам надо поговорить. Без лишних ушей.
Роэль подмигнул мне и вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина в палате стала другой. Тягучей. Напряженной. Я смотрел на Илинку. Она стояла ко мне спиной, глядя на залитый солнцем Марсель. Её плечи были опущены. Внутри меня зашевелилось то самое чувство, которое я так старательно топил в виски и крови. Стыд. Я вспомнил свои последние слова в бункере, которые были адресованы ей. Сука. Я надеялся, что сдохну и мне не придется вести этот разговор. Но я выжил. И теперь мне нужно было смотреть ей в глаза. Я Кассиан Сальтери. Я не оправдываюсь. Я не прошу прощения. Но сейчас... сейчас я чувствовал себя идиотом. Опасным, смертоносным, но идиотом, которым манипулировали.
— Илинка.
Она медленно повернулась. В солнечном свете она казалась почти прозрачной. Я отвел взгляд. Я смотрел на свои руки, лежащие поверх белого одеяла. На костяшках остались ссадины. Эти руки убивали людей. Эти руки убили её отца.
— Я облажался, Цветок, — произнес я, глядя на капельницу. — Крупно. Твой отец... он был невиновен.
Слова давались тяжело, словно я выплевывал камни.
— Адриан рассказал мне это. Это был он. Это он подстроил аварию Ариадны. Он убил свою сестру. А улики... он подбросил их так, чтобы они указывали на твоего отца. Он использовал меня. Он использовал мою ярость как оружие, чтобы убрать конкурента и замести следы.
Я сжал кулаки так, что побелели пальцы.
— Твои родители мертвы из-за меня, Илинка. И мать, и отец. Они ни в чем не были виноваты. Я убийца, да. Но мой нож всегда находил только тех, кто перешел дорогу, кто заслужил расплату. Я не убиваю ради кайфа, не убиваю ради развлечения. Я не трогаю невиновных. Но твоих родителей я убил.
Я замолчал, ожидая взрыва. Я ждал, что она начнет кричать. Что она бросится на меня с кулаками. Что она скажет, что ненавидит меня и заберет ребенка. Я был готов принять этот удар. Я заслужил его. Но она молчала. Я услышал тихий шорох шагов. Она подошла к кровати.
— Посмотри на меня, — сказала она тихо.
Я не хотел. Мне было стыдно. Впервые в жизни мне было стыдно перед кем-то.
— Кассиан. Посмотри. На. Меня.
Я поднял глаза. В её взгляде не было ненависти. Там была боль, да. Глубокая, застарелая боль. Но там было и что-то еще. Понимание? Прощение? Она протянула руки и взяла мое лицо в свои ладони. Её пальцы были прохладными.
— Ты совершил ошибку. Страшную ошибку. Но ты искупил её, Кассиан.
— Чем? — хрипло спросил я. — Тем, что купил тебе шмотки и хорошенько трахнул?
— Нет. Тем, что ты сделал в бункере. Ты закрыл меня собой. Ты принял три пули в спину ради нас. Ты был готов умереть, чтобы я жила. Ты убил моих родителей, будучи обманутым. Но ты отдал свою жизнь за меня осознанно.
Она прижалась лбом к моему лбу.
— Мы квиты, Кассиан. Ты забрал жизнь в моей семье, но ты и сохранил жизнь моей новой семье.
Я выдохнул. Казалось, бетонная плита, которая давила мне на грудь последние дни, наконец-то треснула и рассыпалась. Мы квиты. Я не стал святым. Я не отмылся от крови. Но я получил прощение от единственного судьи, который имел значение. Я высвободил руку из-под одеяла и накрыл её ладонь на своей щеке.
— Я клянусь тебе, — прошептал я. — Я построю нам крепость. Ни одна тварь больше не подойдет к тебе. А если подойдет я сожгу этот мир дотла во второй раз, и мне будет плевать, виноваты они или нет. Я уничтожу любого, кто косо посмотрит в твою сторону.
Илинка улыбнулась сквозь слезы.
— Я знаю.
Я опустил руку ниже, на её живот. Тепло. Жизнь.
— Как там боец? — спросил я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.
— Пихается, — шмыгнула носом Илинка. — Весь в тебя. Характер дрянной. Не дает мне спать, требует внимания. Ждал своего папу.
— Правильно делает, — я погладил живот. — Папа вернулся.
Я попытался поерзать, устраиваясь удобнее, но боль снова напомнила о себе.
— Слушай, — сказал я, морщась. — Звони Луке.
— Зачем?
— Пусть готовит машину. Я не собираюсь валяться здесь месяц и нюхать хлорку. Мне нужно домой, на родную Корсику. Мне нужно проверить дела и раздать пиздюлей тем, кто расслабился.
Я попытался сесть, опираясь на локти.
— Лежать! — рявкнула Илинка, и в её голосе прорезался тот самый командный тон, который она переняла у меня. Она уперлась руками мне в грудь, толкая обратно на подушки.
Я опешил.
— Ты что творишь, женщина? Я Босс, а не пудель!
— Ты пациент с тремя дырками в спине! — отрезала она, нависая надо мной. — Ты никуда не поедешь, пока врач не разрешит. И пока я не разрешу.
Она смотрела на меня с вызовом. Её глаза сверкали. Моя девочка. Моя Королева. Я ухмыльнулся, сдаваясь. С ней спорить было бесполезно. И мне это нравилось.
— Как скажешь, моя будущая жена, — поднял я руки. — Твоя взяла.
Илинка рассмеялась. Звонко, чисто. Этот смех был лучшим звуком, который я слышал за всю свою жизнь. Лучше выстрелов, лучше стонов врагов, лучше шелеста купюр, лучше хлюпанья минета.
Она наклонилась и поцеловала меня. Осторожно, нежно, в губы.
— С возвращением из Ада, любимый, — прошептала она, касаясь губами моего лба.
Я замер. Словно кто-то нажал на стоп-кадр во всей вселенной. Боль в спине, шум в ушах, писк приборов всё исчезло. Осталось только одно слово, которое эхом отразилось от стенок моей черепной коробки. Слово, которого я не ждал. Слово, которого я, убийца и чудовище, не заслуживал.
— Повтори, — хрипло потребовал я, перехватив её запястье.
Илинка моргнула, удивленно глядя на меня.
— Что?
— То, как ты меня сейчас назвала, — я впился взглядом в её глаза, сканируя их, ища там хоть тень лжи или иронии. Но там было только чистое, как слеза, чувство. Она улыбнулась, и эта улыбка ударила меня в солнечное сплетение сильнее, чем разряд дефибриллятора.
— Любимый.
Я дернул её на себя. Резко, игнорируя вспышку ослепляющей боли в простреленной спине, я впился в её губы жадным, собственническим поцелуем. Это был не нежный поцелуй выздоравливающего пациента. Я целовал её так, словно хотел выпить её дыхание, присвоить каждое её слово, вплавить его в свою ДНК. Когда я оторвался от неё, тяжело дыша, наши лбы соприкоснулись. Я смотрел в её расширенные, затуманенные глаза и чувствовал, как мое сердце, орган, которого у меня якобы нет, пропускает удары.
— Всегда, — прорычал я ей в губы, и это звучало как самый важный приказ в моей жизни. — Всегда называй меня так. Слышишь?
Она кивнула, гладя меня по щеке.
— Хорошо, любимый.