41.
Темнота в кузове фургона была не просто отсутствием света, она была осязаемой, плотной субстанцией, пропитанной запахом бензина, старой пыли и металлическим привкусом запекшейся крови. Этот запах забивался в ноздри, оседал на языке горечью, от которой хотелось выплюнуть собственные легкие. Нас швыряло из стороны в сторону, словно мы были не людьми, а сломанными марионетками, брошенными в коробку после неудачного представления. Фургон уже давно съехал с ровного асфальта трассы и теперь пробирался сквозь какую-то глушь, подпрыгивая на ухабах, заставляя металл скрипеть, как стонущий от боли зверь.
Я лежала на холодном, ребристом полу, свернувшись в тугой узел вокруг своего живота. Мои руки, ставшие единственным щитом для Дариана, судорожно сжимали ткань платья, пытаясь создать хоть какую-то амортизацию, хоть какую-то иллюзию безопасности для маленькой жизни внутри меня. Каждый удар колес о камень отдавался в моем позвоночнике вспышкой страха, но я не смела разжаться. Я была коконом. Я была крепостью, стены которой рушились, но гарнизон которой отказывался сдаваться.
Рядом, прижавшись ко мне дрожащим плечом, лежала Камилла. Моя яркая, смелая Камилла, которая всегда казалась мне птицей высокого полета, недосягаемой для грязи этого мира. Сейчас её светлые волосы спутались и потемнели от крови, стекающей с рассеченной брови. Удар прикладом, который она получила, пытаясь защитить меня, превратил половину её прекрасного лица в кровавую маску. Она тихо, прерывисто всхлипывала, и каждый её всхлип резал меня по живому больнее, чем нож Адриана.
А с переднего сиденья, отделенного от нас тонкой металлической перегородкой с зарешеченным окошком, доносилось пение. Это было самое страшное. Не угрозы, не удары, не холод дула у виска. Страшнее всего был этот веселый, беззаботный голос, напевающий популярную французскую мелодию, которую знают все туристы, гуляющие по Парижу.
— Au soleil, sous la pluie, à midi ou à minuit...
На солнце, под дождем, в полдень или в полночь...
— Il y a tout ce que vous voulez aux Champs-Elysées...
На Елисейских полях есть все, что вы хотите...
Он пел о прогулках, о любви, о беззаботности, в то время как вез нас в ад. Этот диссонанс между солнечной лирикой и мраком нашего положения заставлял мой рассудок балансировать на грани безумия. Он был счастлив. Искренне, по-детски, чудовищно счастлив.
— Ками... — прошептала я, едва шевеля губами, боясь, что звук моего голоса разрушит эту хрупкую иллюзию его спокойствия и заставит его снова вспомнить о ноже. — Ты как? Пожалуйста, скажи мне, что ты не отключаешься.
Камилла медленно открыла здоровый глаз. В полумраке он блестел влагой, в нем плескалась боль, смешанная с глубоким, разъедающим сожалением.
— Я в норме, — её голос сорвался на хрип. Она попыталась коснуться разбитой брови, но поморщилась и уронила руку. — Просто... голова раскалывается. Будто кто-то забил мне в висок раскаленный гвоздь.
Она сжала мою ладонь, её пальцы были ледяными, тонкими и хрупкими, как фарфор.
— Я была такой дурой, Илинка, — прошептала она, и по её щеке, смывая корку крови, скатилась слеза. — Господи, какой же я была идиоткой.
— Не говори так, — я погладила её по спутанным волосам, пытаясь передать ей хоть немного своего тепла, которого у меня самой почти не осталось. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты бросилась на него. Ты защищала нас.
— Нет, — она мотнула головой, и это движение явно причинило ей боль. — Я не об этом. Я о жизни. О том, на что я её тратила. Я мечтала о Париже, о подиуме, о вспышках камер... Я думала, что счастье это когда твое лицо на обложке «Вог», когда все хотят быть тобой. Я изводила Роэля капризами, строила из себя недотрогу, играла в эти глупые игры «поймай меня, если сможешь». А теперь...
Она судорожно вздохнула, глядя в темноту потолка фургона.
— Теперь, когда я думаю, что могу умереть в этом лесу, мне плевать на обложки. Мне плевать на платья Живанши и на карьеру модели. Я просто хочу, чтобы он был здесь. Я хочу, чтобы Роэль обнял меня своими огромными ручищами и наорал на меня за то, что я надела мини юбку или что-то в этом духе. Я даже не сказала ему... — она запнулась, её голос дрогнул. — Я ни разу не сказала ему, что он нравится мне, Илинка. Я думала, это сделает меня слабой. Я думала, что если признаюсь, то он победит. А теперь я понимаю, что проиграла всё.
— Ты скажешь ему, — твердо произнесла я, хотя внутри меня всё сжималось от ужаса. — Они ищут нас, Кассиан и Роэль. Они перевернут этот остров. Ты же знаешь их. Они не остановятся, пока не сожгут этот мир дотла.
— Я надеюсь, Роэль убьет его, — прошипела Камилла с неожиданной яростью. — Я надеюсь, он будет резать его медленно. За тебя. За малыша. За то, что он сделал с моим лицом.
— Тихо, — я прижала палец к губам, услышав, как пение за стеной стихло.
Но Адриан лишь сменил пластинку, начав насвистывать что-то более медленное, похожее на колыбельную. Я закрыла глаза, пытаясь унять тошноту. Мои мысли, как испуганные птицы, метались в поисках опоры и находили её только в одном. В Кассиане. Я вспоминала наш последний разговор. Его голос в телефоне, теплый, собственнический, любящий. «Я хочу видеть тебя через двадцать минут. Я соскучился». Я представляла, как всё должно было быть. Как я выхожу к нему в свадебном платье. Не в том пышном, которое навязывали каталоги, а в простом, струящемся, подчеркивающем жизнь внутри меня.
— Знаешь, — прошептала я, чувствуя потребность говорить, чтобы заглушить страх. — Я ведь тоже многого не успела. Я никогда не говорила Кассиану, какой свадьбы я на самом деле хотела.
Камилла повернула голову ко мне, слушая.
— Какой? Наверное, что-то грандиозное? Кассиан бы закатил пир на весь мир ради тебя.
— Нет, — я слабо улыбнулась. — Я бы не хотела пира. Я бы хотела тишины. Я мечтала о маленькой старой часовне где-нибудь в горах. Только мы вдвоем и священник. И может вы с Роэлем, как свидетели. Может быть, еще Марта с Эммой, потому что они стали мне родными. И... — я хихикнула, вспоминая недавние события, — Может быть, я бы позвала тех суровых Боссов, которых Кассиан собирал на клятву верности. Просто чтобы посмотреть на их лица, когда они будут плакать от умиления. Хотя, это навряд ли.
Камилла издала слабый смешок, переходящий в кашель.
— Представляю Роэля в роли шафера. Он бы наверняка пришел с пистолетом за поясом и проверял бы святую воду на наличие яда.
— А потом... — я положила руку на живот, чувствуя толчок. Дариан не спал. Он чувствовал мой адреналин. — Я мечтала, как родится наш сын. Я крутила этот момент миллион раз в своей голове, перед сном. Кассиан берет его на руки... Знаешь, его руки всегда казались мне орудием убийства. Но я видела, как он держит малыша, бережно, словно хрусталь. У нашего сына были бы его глаза. Черные, бездонные, как ночь над Корсикой. Глаза Сальтери.
Слезы всё-таки прорвались, горячими дорожками стекая по вискам в волосы.
— Он должен был жить в той голубой комнате, Ками. В той самой, которую Кассиан сделал за три часа. А не здесь... не в этой железной коробке.
Машина резко затормозила, прерывая мои грезы. Нас бросило вперед.
— Приехали! — раздался веселый голос Адриана.
Сердце ухнуло в пятки. Я ждала звука моря или шума ветра в скалах. Но снаружи была мертвая, звенящая тишина. Ни звука цивилизации. Только лес. Двери фургона распахнулись. Резкий свет фонаря ударил в глаза, ослепляя.
— Выходите, леди, — Адриан стоял в проеме, сияя, как гостеприимный хозяин. В одной руке он держал фонарь, в другой пистолет. — И пожалуйста, без глупостей. Илиночка, осторожнее, там высокий порог. Не оступись.
Я выбралась наружу, помогая Камилле. Ноги подкашивались, тело затекло. Мы были в лесу. Густом, древнем лесу, где деревья смыкались кронами, закрывая небо. Никакой виллы. Никакого дома. Никаких руин. Только земля, усыпанная хвоей, и странный холм, поросший мхом.
— Где мы? — прошептала Камилла, озираясь с ужасом. — Адриан, ты собираешься нас здесь... закопать?
— Закопать? — он рассмеялся, и эхо его смеха отразилось от стволов деревьев. — Ну что ты, Кукла. Ты всегда такая драматичная. Роэль тебя избаловал. Мы не будем никого закапывать. Мы будем здесь жить.
Он подошел к холму и откинул слой дерна, под которым обнаружился массивный стальной люк. Это выглядело как вход в бомбоубежище времен войны, только модернизированный. Электронный замок пискнул, повинуясь его ключ-карте, и люк с тяжелым гидравлическим шипением отворился, открывая темный зев лестницы, уходящей вниз, в недра земли.
— Прошу, — он сделал приглашающий жест пистолетом. — Добро пожаловать в наш новый дом.
Нас заставили спуститься. Ступени были бетонными, холодными. Воздух внизу был спертым, профильтрованным через системы очистки. Это был бункер. Огромный, профессионально оборудованный бункер, спрятанный от глаз всего мира. Мы прошли через длинный коридор, освещенный тусклыми лампами дневного света, и Адриан остановился перед тяжелой дубовой дверью.
— Я готовил это место месяцами, — гордо сообщил он, глядя на меня. — Я знал, что этот день настанет. Я знал, что заберу тебя у него.
Он толкнул дверь. Я шагнула внутрь и задохнулась. Камилла за моей спиной судорожно втянула воздух. Это была спальня. Огромная, роскошная спальня, которая могла бы находиться в любом дворце, если бы не одно «но». Она была кроваво-красной. Стены были обиты алым бархатом, поглощающим звук. На полу лежал густой ковер цвета артериальной крови. Огромная кровать под балдахином, застеленная шелковым бельем оттенка вина. Тяжелые портьеры, скрывающие отсутствие окон. Этот цвет давил на психику. Он кричал об опасности, о безумии, о страсти, перешедшей в патологию. Но самым страшным было не это. Посреди этого красного ада, как бельмо на глазу, стояла белоснежная детская кроватка. С нежным кружевным пологом, с каруселькой игрушек, готовая принять младенца. Этот контраст невинно-белого и порочно-красного, вызвал у меня приступ дурноты.
— Нравится? — Адриан подошел ко мне сзади, его дыхание коснулось моего уха. — Красный цвет жизни, Илиночка. Цвет любви. Тебе он очень идет.
— Ты больной... — прошептала я, отшатываясь от него. — Ты чудовище, Адриан.
— Я влюбленный мужчина, и заботливый отец. Смотри, я даже предусмотрел место для подружки.
Он кивнул на матрас в углу комнаты, брошенный прямо на пол, словно подстилка для собаки.
— Кукла может спать там. Пока я не решу, куда её деть.
В этот момент в кармане его пиджака зазвонил телефон. Адриан нахмурился, доставая телефон. Он взглянул на экран, и его лицо озарилось торжеством. Он нажал кнопку громкой связи, явно желая похвастаться.
— Слушаю, — произнес он властно.
— Месье де Валуа, мужчины на месте. Красная «Феррари» и джип сопровождения. Они вошли в периметр виллы «Эсперанс».
Мое сердце остановилось. Кассиан поехал по следу, который, как он думал, вел к нам.
— Они внутри? — спросил Адриан, и в его голосе звенело предвкушение.
— Ещё нет. Сальтери и его цепной пес готовятся к штурму. С ними группа поддержки на подходе, вертолет кружит в квадрате.
Адриан рассмеялся. Это был смех победителя, который только что поставил шах и мат самой судьбе.
— Прекрасно. Просто прекрасно! Кассиан так предсказуем. Он всегда ищет призраков прошлого, пока я строю будущее. Он побежал к руинам моего детства, думая, что я сентиментальный идиот.
Он посмотрел на нас с Камиллой, наслаждаясь нашим ужасом.
— Кончайте их, — приказал он в трубку. Легко, буднично, словно заказывал пиццу. — Дайте им понять, что там пусто. А когда они расслабятся, когда поймут, что ошиблись... Открывайте огонь. Расстрелять всех! Я хочу видеть фото трупа Кассиана, и желательно без головы.
— Принято, месье.
— Нет!!! — крик вырвался из моего горла раньше, чем я успела подумать.
Я бросилась к нему, забыв о страхе, забыв о животе, забыв обо всем, кроме Кассиана, который сейчас, за десятки километров отсюда, шел в ловушку.
— Не трогай его! — я вцепилась в лацканы его пиджака, тряся его. — Отмени свой приказ! Ты слышишь меня?! Не смей его трогать! Он убьет тебя! Он найдет тебя даже с того света!
Охрана дернулась ко мне, но Адриан остановил их жестом. Он легко, одной рукой, перехватил мои запястья и отшвырнул меня на красную кровать. Я упала на мягкий бархат, задыхаясь от рыданий.
— Он не найдет меня, Илиночка. Потому что мертвые не ищут. Кассиан Сальтери умрет сегодня ночью. И Роэль тоже.
Камилла, скорчившаяся в углу, зарыдала в голос, закрывая лицо руками.
— Ты мстишь ему... — прохрипела я, глядя на него сквозь пелену слез. — Ты мстишь ему за Ариадну? Он любил её! Он страдал, когда она погибла! Он убил моего отца ради мести!
Адриан замер. Его лицо вдруг стало серьезным, почти печальным. Он склонил голову набок, разглядывая меня, как любопытный экземпляр.
— Мстил? За Ариадну? — переспросил он тихо. А потом его губы растянулись в улыбке. Страшной, всезнающей улыбке. — Глупый, глупый Кассиан. Он всегда был таким слепым. Он винил твоего отца, этого жалкого цыгана? Какая ирония.
Он присел на край кровати, рядом с моими ногами, и погладил покрывало.
— Ариадна была плохой сестрой, Илиночка. Она хотела уехать. Она хотела бросить меня. Она стала скучной. Она забеременела от него и говорила только о пеленках и о том, как они счастливы в своем особняке. Она забыла, кто был с ней рядом всю жизнь. Кто любил её по-настоящему.
Меня сковал ледяной холод. Я перестала дышать.
— Что ты говоришь?.. — одними губами спросила я.
— Тот грузовик, — Адриан мечтательно закатил глаза. — Водитель фуры... хороший парень. Ему просто нужны были деньги. Я нашел его, заплатил, объяснил задачу. Он должен был просто въехать в них на перекрестке.
Он пожал плечами.
— Его посадили, конечно. Но я вытащил его через полгода. Новые документы, счет в банке... Он сейчас живет где-то в Аргентине.
— Ты... — я смотрела на него, и мой мир, выстроенный на боли и вине, рассыпался в прах. — Это ты убил её? Ты убил свою сестру? И её ребенка?
— Она осталась со мной навсегда, — жестко сказал он, и в его глазах вспыхнуло безумие. — В моей памяти. Она больше не могла меня бросить. А Кассиан... Я хотел, чтобы он страдал. Я хотел, чтобы он потерял всё. И еще я хотел насолить отцу, который так мечтал породниться с Сальтери. Двух зайцев одним ударом грузовика.
Я закрыла рот рукой, сдерживая крик ужаса. Мой папа... Моя бедная мама. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнула та сцена: огонь, пожирающий машину, крики, запах горящей резины и плоти. Кассиан нажал на кнопку детонатора, уверенный, что карает убийцу своей жены. Он верил, что совершает правосудие. Он жил этой местью, дышал ею, и я ненавидела его за это каждой клеткой своего тела. А оказалось... Оказалось, что мы все были просто пешками в гнилой игре этого улыбчивого ублюдка. Всё было зря. Каждый километр моего побега. Каждая ночь в дешевом мотеле, где я спала в обнимку с ножом, вздрагивая от каждого шороха. Тот день в Болгарии, когда я пыталась купить пистолет, и меня едва не сдали полиции. Я унижалась, я голодала, я убивала людей. Я, черт возьми, убила Стояна садовым секатором! И всё это время я думала, что бегу от монстра. Я винила Кассиана. Я проклинала его имя каждую ночь. Я считала его дьяволом, который разрушил мой мир. Но Кассиан был честен в своей жестокости. Он мстил за любимую женщину. Его ярость была священной, пусть и направленной по ложному следу. Я могу понять его. Я могу оправдать его. Боль потери способна превратить любящего мужчину в зверя, и в этом есть своя страшная, но логика. А это существо передо мной? Я открыла глаза и посмотрела на Адриана. Золотистые волосы, небесно-голубые глаза, улыбка ангела, сошедшего с полотен Рафаэля. Как? Как в такой красивой оболочке может жить такая черная, гниющая душа? Он не мстил. У него не было горя. Он просто... передвинул фигуры на доске. Скучно стало, и решил убрать сестру, потому что она стала «неудобной», а от этого пострадал мой отец. Трусливая, расчетливая крыса. А ведь когда-то он делал мне предложение. Он держал кольцо, и я почти согласилась... Боже, меня сейчас стошнит от самой себя. Я ведь всерьез думала, что смогу его полюбить. Я смотрела на него и видела спасение. Я думала: «Вот он, моя тихая, безопасная гавань». Я примеряла его фамилию, я представляла наших детей. Столько смертей. Мои родители. Ариадна. Её нерожденный ребенок. Драго. Стоян. Все эти жертвы просто мусор под ногами Адриана де Валуа. Просто побочный эффект его эгоизма. Обида это слишком слабое слово. Это было разочарование вселенского масштаба. Ощущение, что тебя вываляли в грязи, а потом сказали, что это была просто шутка. Злая, бессмысленная шутка психопата. Я посмотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, она должна была прожечь в нем дыру.
— Ты не человек, — прошептала я, чувствуя, как слезы высыхают, уступая место холодной пустоте. — Ты даже не зверь. Звери убивают ради еды или защиты. А ты... ты просто ошибка природы. Красивая, пустая ошибка.
— Я создатель, — поправил он. — Я создаю наш мир.
Он встал, поправляя пиджак.
— Ну вот и всё. С прошлым покончено. Кассиан мертв. Ариадна мертва. Твой отец мертв. Остались только мы.
Он обвел рукой комнату.
— Ты будешь хорошей девочкой, Илиночка? Ты родишь мне сына. Нашего сына. Мы назовем его... скажем, Габриэль. Красивое имя. Мы будем жить здесь, пока всё не утихнет. А потом уедем.
Он перевел взгляд на Камиллу, которая сжалась в комок, боясь даже дышать.
— А ты, Кукла... — он скривился. — Ты мне не нужна. Но ты красивая вещь. У меня есть друзья в Марокко, они очень любят блондинок. Если будешь вести себя тихо я продам тебя им. Будешь жить в гареме, кушать сладости. А если будешь шуметь...
Он наклонился к ней и прошептал:
— Закончишь как Ариадна. В придорожной канаве.
Он выпрямился и направился к выходу. У двери он нажал на выключатель. Яркий свет погас. Осталась только красная, зловещая подсветка по периметру пола, которая превратила комнату в залитую кровью преисподнюю.
— Спокойной ночи, вдовы, — бросил он через плечо. — Отдыхайте. Завтра начинается наша новая, счастливая жизнь.
Тяжелая дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Мы остались одни в красном аду, погребенные заживо под толщей земли, с осознанием того, что наши мужчины, наши защитники, наши любимые... мертвы. Или скоро будут мертвы. Я сползла с кровати на пол, туда, где сидела Камилла, и мы обнялись, воя от безысходности, пока красные тени плясали вокруг нас свой безумный танец.