38.
Майское утро на Корсике имело вкус меда и ленивой, тягучей неги. Солнце, уже успевшее раскалить черепичные крыши, теперь нагло вторгалось в нашу спальню через распахнутые настежь французские окна, путаясь в тяжелых шторах и рисуя на паркете причудливые золотые узоры. Ветер, пропитанный солью и ароматом цветущих лимонов, лениво перебирал край простыни, словно невидимый любовник, дразнящий кожу. Я лежала, утопая в подушках, и чувствовала себя огромной, неповоротливой и абсолютно, неприлично счастливой. Кассиан был рядом. Он не спешил вставать, что было для него редкостью. Обычно его утро начиналось с резкого рывка в реальность, с проверки телефона и раздачи приказов, от которых зависели жизни и миллионы. Но сегодня он позволил времени замереть. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и его темный, тяжелый, осязаемый взгляд скользил по моему телу. Его большая ладонь покоилась на моем животе, который за последние недели превратился в уверенную, твердую сферу. Он не просто касался меня, он владел. Его пальцы медленно, гипнотически очерчивали контуры новой жизни, словно скульптор, проверяющий свое лучшее творение.
— Ты не спишь.
— Я пытаюсь понять, не снится ли мне это, — прошептала я, накрывая его руку своей. — Тишина. Ты никуда не бежишь. Никто не стреляет.
— Наслаждайся, пока можешь, — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, которые делали его лицо менее жестоким, но не менее опасным. — Сегодня у нас плотный график. В два часа дня нас ждет Элена. Пора этому парню показать паспорт и предъявить доказательства, что он Сальтери.
Я закатила глаза, но улыбка сама собой коснулась губ.
— Ты снова говоришь «парень». Кассиан, твоя самоуверенность когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку. Вдруг там девочка?
— У меня не бывает «вдруг», Илинка, я не играю в лотерею. Я создаю реальность. Там сын. И сегодня ты в этом убедишься. А потом...
Он сделал паузу, многозначительную и дразнящую.
— Потом? — переспросила я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство, смешанное с опаской.
— Вечером, после врача, тебя ждет сюрприз.
Я застонала, откидывая голову на подушку.
— Кассиан, нет, пожалуйста. Хватит с меня сюрпризов.
— Хватит? — он приподнял бровь, и его пальцы чуть сжали мой бок, вызывая волну мурашек. — Ты устала от моих подарков?
— Я устала от того, что каждый твой подарок это спецоперация, — честно призналась я, поворачиваясь к нему лицом. — Бронированная машина, которую ты расстрелял. Свадебный организатор, который, кажется, работает на разведку. Кнопки, от которых у меня скоро разовьется нервный тик. Ты сделал слишком много. Ты становишься... Неисправимым романтиком.
Кассиан фыркнул. Этот звук был настолько пренебрежительным, что мог бы заморозить ад.
— Я не романтик, Цветок. Запомни это раз и навсегда. Романтики дарят вялые розы, пишут стихи на салфетках и обещают достать луну с неба, пока их женщины моют посуду. Я стратег.
Он навис надо мной, его лицо оказалось в сантиметре от моего, и воздух между нами наэлектризовался.
— Я строю империю. Крепость, в которой моей семье будет безопасно. Машина это не подарок, это транспортное средство выживания. Свадьба это легитимизация власти. А то, что будет вечером... это просто следующий ход на шахматной доске. Это прагматизм, Илинка. Чистый, дистиллированный прагматизм.
— Прагматизм, который пахнет как очень дорогие духи и выглядит как одержимость, — прошептала я, проводя пальцем по его нижней губе.
Он перехватил мой палец и прикусил его, глядя мне прямо в душу.
— Называй как хочешь. Главное, что ты моя. И то, что внутри тебя — моё. Вставай, наследник не любит ждать.
Дорога до клиники прошла в привычном для нас напряженном молчании. Кассиан вел машину сам, отказавшись от водителя, и его руки на руле сжимались с такой силой, что кожа на костяшках белела. Он был спокоен внешне, но я чувствовала, как внутри него бурлит лава. Второй скрининг. Момент истины.
Клиника встретила нас прохладой и стерильной тишиной. Доктор Элена Валери, уже привыкшая к манерам Кассиана, ждала нас в кабинете. Она улыбнулась мне тепло, ободряюще, но при виде моего спутника её улыбка стала чуть более формальной.
— Добрый день. Готовы увидеть малыша?
— Мы готовы узнать, кто там, — отрезал Кассиан, вставая у изголовья кушетки. Он скрестил руки на груди, напоминая надзирателя в тюрьме строгого режима. — И я надеюсь, сегодня ваша техника не будет играть со мной в загадки.
Я легла на кушетку, чувствуя, как холодный гель, который, слава богу, Элена подогрела заранее, помня прошлый скандал, касается живота. На экране монитора, в черно-белой дымке, проступили очертания. Он вырос. Господи, как же он вырос. Я видела профиль, крошечный нос, лоб, пальчики на руках, которыми он закрывал лицо.
— Развитие идеальное. Позвоночник, сердце, почки... Все в норме. Вы хотите узнать пол?
Мое сердце пропустило удар. Я посмотрела на Кассиана. Он не смотрел на меня. Он смотрел на экран с такой интенсивностью, словно хотел прожечь его взглядом.
— Говорите, — произнес он глухо.
Элена улыбнулась, наводя курсор на определенную область.
— Мистер Сальтери, ваша интуиция вас не подвела. И генетика тоже. Это мальчик. Стопроцентный мужчина.
Комната погрузилась в тишину. Я выдохнула, чувствуя, как по щекам катятся слезы облегчения и счастья. Мальчик. Сын. Я повернула голову к Кассиану, ожидая увидеть триумф, радость, хоть какую-то эмоцию. Но его лицо оставалось непроницаемым. Он медленно, очень медленно кивнул, словно ему только что подтвердили, что вода мокрая, а земля круглая.
— Я знал, — произнес он тихо, но в этом тихом голосе было столько самодовольства, что его можно было резать ножом. — Сальтери не делают осечек.
Он наклонился ко мне, стер большим пальцем слезу с моей щеки и посмотрел в глаза взглядом победителя.
— Я же говорил тебе, Цветок. Я всегда получаю то, что заказывал.
Затем он резко выпрямился и достал телефон. Не говоря ни слова, он отошел к окну, спиной к нам.
— Мальчик, — бросил он в трубку. Голос был жестким, командным. — Да, запускайте. У вас три часа. Если не успеете, я вас замурую в эту стену заживо.
Он сбросил вызов и сунул телефон в карман, возвращаясь к нам с таким видом, словно ничего не произошло. Я села на кушетке, вытирая живот салфеткой.
— Кому ты звонил? Что значит «запускайте»? Кассиан, ты опять что-то взорвал?
Он помог мне спуститься.
— Фейерверки, Цветок, Собирайся, мы идем гулять. Я хочу мороженое, и я хочу отпраздновать рождение наследника.
— Он еще не родился.
— Для меня он уже родился. Он уже есть. И он уже мой.
Вечер опустился на Бонифачо мягким, персиковым закатом. Жара спала, уступив место приятной прохладе, которая приносила с моря запах йода и жареной рыбы. Мы шли по набережной, смешиваясь с толпой туристов, но при этом оставаясь в абсолютном вакууме. Охрана держалась на почтительном расстоянии, метров десять, не меньше, создавая невидимый периметр безопасности, но давая нам иллюзию нормальной жизни. Кассиан купил мне фисташковое мороженое, мое любимое. Сам он взял черный кофе на вынос, который выглядел странно в его большой руке, привыкшей держать рукоять пистолета. Мы шли медленно, подстраиваясь под мой темп. Я чувствовала себя странно. Обычной. Просто женщина, которая идет с любимым мужчиной, ест мороженое и ждет ребенка. Не заложница, не жена мафиози, не цель для киллеров. Просто Илинка.
Я неловко лизнула шарик мороженого, и капля сладкой массы осталась у меня на носу. Кассиан остановился. Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул темный огонек, от которого у меня внутри все переворачивалось. Он протянул руку, стер каплю большим пальцем, а затем медленно, глядя мне в глаза, слизал её. Это было интимнее, чем поцелуй.
— Ты невозможна, — прошептал он. — Даже мороженое ешь так, что мне хочется поставить тебя на колени прямо здесь.
— Кассиан, здесь люди!
— Плевать на людей, — он взял меня за руку, переплетая пальцы. — Давай поговорим о важном? Об имени для ребенка.
— Имя, — кивнула я с набитым ртом. — Я думала, у тебя уже готово свидетельство о рождении, где в графе «Имя» написано просто «Босс Младший» или «Повелитель Вселенной».
— Смешно, — он закатил глаза, но уголок губ дрогнул. — Я серьезно. У него будет французское имя, точно не цыганское. Мы на Корсике, наши корни здесь. Но оно должно звучать мощно, как выстрел гаубицы.
— Только давай без гаубиц. Я рожаю ребенка, а не танк.
— Как насчет Наполеон? — выдал он, гордо расправив плечи. — Великий корсиканец. Поставил всю Европу раком. Наполеон Сальтери. Звучит?
Я поперхнулась мороженым и закашлялась.
— Наполеон? Ты серьезно? Чтобы его в школе дразнили тортом? «Эй, слоеный, иди сюда!»
— Тортом? — Кассиан нахмурился, искренне оскорбленный за императора. — Это имя величайшего полководца!
— Это имя коротышки с комплексом неполноценности, который умер в изгнании на острове. И потом, ты видел его портреты? Он носил лосины. Мой сын не будет носить имя мужика в лосинах.
— Ладно, аргумент про лосины принят. Тогда Людовик, королевское имя. Луи Сальтери.
— Ага, отличный вариант. Особенно если вспомнить, что почти всем Людовикам во Франции отрубили головы на гильотине. Ты хочешь такой кармы для сына?
Кассиан скривился, словно глотнул скисшего молока.
— Ты невыносима. Ты отвергаешь историю Франции. Хорошо, давай что-то более современное, но жесткое.
— Ну... Мне нравится имя Антуан. Красиво, мягко...
Кассиан тут же помрачнел. Его лицо превратилось в каменную маску.
— Нет. Никаких Антуанов.
— Почему? Святой Антоний, покровитель...
— Антуан был тем ублюдком, который пытался кинуть меня на поставках. Я лично отрезал ему пальцы по одному, пока он пел мне гимн Франции. Я не смогу смотреть на руки своего сына и не вспоминать это месиво. Следующее.
Я сглотнула, глядя на него с легким ужасом.
— Окей... Поняла. Ассоциативный ряд это важно. Как насчет Филипп? Звучит благородно. Филипп Сальтери.
Кассиан скривился еще сильнее, будто у него заболел зуб.
— Исключено. Был один Филипп в Марселе. Стукач. Мне пришлось скормить его свиньям.
— Господи, Кассиан! — я остановилась посреди набережной, привлекая внимание прохожих. — Есть во Франции хоть одно мужское имя, которое ты не убил, не расчленил и не скормил животным?!
— Я работаю в агрессивной среде, Цветок, — он невинно пожал плечами, отпивая кофе. — У меня богатая биография. Предлагай дальше.
— Матье?
— Задушен струной от рояля в Ницце.
— Лоран?
— Утоплен в бочке с цементом.
— Кристоф?
— Взорвался в машине вместе с любовницей.
— Ты маньяк! — простонала я, закрывая лицо рукой. — Мы назовем сына Безымянный. Или дадим ему номер: Агент 001. Этого ты точно не убивал.
— Не драматизируй, — он усмехнулся, довольный моей реакцией. — Должны же быть нормальные имена. Давай что-то брутальное. К примеру Гастон.
Я замерла и начала истерически хихикать.
— Гастон, как в «Красавице и Чудовище»? Самовлюбленный качок, который пел про свое волосатое тело, и ел четыре дюжины яиц на завтрак?
— Я не смотрю мультики, Илинка, — ледяным тоном ответил Кассиан, хотя в глазах плясали веселые искры. — Я смотрю котировки акций и списки должников. Гастон это старое, сильное имя.
— Нет! — я вытерла слезы смеха, размазывая тушь. — Я не буду рожать Гастона! Я не хочу, чтобы он вырос, носил красные лосины и пел песни перед зеркалом, целуя свои бицепсы!
— Ладно-ладно, никаких Гастонов. Хотя яйца на завтрак это полезно, белок.
— Жан-Клод? — предложила я с сарказмом.
— Ван Дамм? Слишком девяностые. Он будет садиться на шпагат между фурами? Несерьезно.
— Цезарь?
— Салат. И его зарезали друзья, плохая примета.
Мы прошли еще метров двадцать в молчании. Кассиан хмурился, перебирая в уме варианты, достойные его империи, и отсеивая тех, кого он уже отправил на тот свет.
— Люцифер? — вдруг с надеждой предложил он.
— Кассиан!!!
— А что? «Несущий свет», красиво же.
— Священник утопится в купели! Нет!
Он тяжело вздохнул, допил кофе одним глотком и смял стаканчик в кулак с такой силой, словно это была шея очередного врага.
— Дариан.
Я замерла, пробуя имя на вкус.
— Дариан... — повторила я медленно.
— Означает «обладающий», «владеющий», — быстро пояснил он, видя, что я не начала смеяться. — Древнеперсидские корни, но звучит абсолютно по-европейски. Жестко, но не грубо. Дариан Сальтери.
Я перебрала в голове ассоциации.
— Ты убивал кого-нибудь по имени Дариан? — подозрительно спросила я.
Кассиан на секунду задумался, глядя в небо.
— Нет, Дарианов в моем списке нет. Чистый лист на это имя.
— И это не салат?
— Нет.
— И не диснеевский злодей?
— Нет.
— Дариан... — я улыбнулась, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло. — В этом есть сила. И... какая-то темная элегантность. Как у тебя.
— Это имя победителя, — кивнул он довольным тоном, обнимая меня за талию и притягивая к себе, не обращая внимания на мое липкое от мороженого лицо. — Имя того, кто берет свое.
— И сокращенно красиво. Дар.
— Никаких сокращений! Он будет Дарианом. Даже когда будет просить поменять подгузник. Никаких сюсюканий. Мой сын не будет «Дариком» или «Дарюшей».
— Ты неисправим, — я рассмеялась и ткнула его пальцем в твердую грудь. — Но мне нравится. Дариан. Красиво.
— Еще бы тебе не нравилось. Это же я придумал. После того, как ты забраковала всех королей Франции.
— Я спасла нашего сына от гильотины и лосин. Скажи мне спасибо.
— Спасибо, — он наклонился и поцеловал меня в кончик носа, слизывая остатки фисташки. — А теперь пошли домой. Три часа почти прошли.
— Какие три часа?
— Время на подготовку сюрприза.
Особняк встретил нас странной, зловещей тишиной. Когда ворота открылись, пропуская машину, я заметила, что в доме темно. Абсолютно темно. Ни одного огонька в окнах, ни подсветки фасада, ни привычных ламп в саду. Черная громада дома возвышалась на фоне звездного неба, как спящий зверь. Охраны у входа тоже не было. Обычно нас встречали двое у дверей, но сейчас крыльцо было пустым.
— Кассиан... — я инстинктивно сжала его руку, когда мы вышли из машины. — Почему так темно? Что случилось? Электричество отключили?
— Нет, я приказал выключить всё. И я приказал всем уйти. В доме никого нет, кроме нас.
— Зачем? — холодок пробежал по спине. Темнота всегда пугала меня. Она напоминала о подвале, о боли, о том времени, когда я была пленницей.
— Чтобы ты увидела то, что должна увидеть, — он подвел меня к массивным дубовым дверям и открыл их.
Внутри была непроглядная тьма. Холл, который я знала наизусть, превратился в черную дыру.
— Закрой глаза.
— Кассиан, мне страшно. Пожалуйста, включи свет. Я не хочу...
— Тшшш, — он встал сзади, его горячая грудь прижалась к моей спине, создавая живой щит. — Я здесь. Я твоя тьма и твой свет, помнишь? Со мной тебе нечего бояться. Закрой глаза. Доверься мне.
Я зажмурилась, подчиняясь его воле. Его большая ладонь мягко легла мне на глаза, закрывая обзор окончательно.
— Дай мне руку.
Я вложила свои дрожащие пальцы в его ладонь. Он повел меня вперед. Мы шли в полной темноте. Я слышала только звук наших шагов по паркету и его ровное дыхание над ухом. Но по мере того, как мы продвигались вглубь дома, мои чувства обострились. Запах. Сначала это был едва уловимый аромат, но с каждым шагом он становился сильнее. Резкий, химический, но при этом странно свежий. Запах новой мебели. Запах стружки. И... запах краски. Свежей, еще не высохшей краски.
— Чем это пахнет? Кассиан, ты затеял ремонт?
— Молчи и иди, — прошептал он, и в его голосе я услышала улыбку. — Еще несколько шагов.
Мы поднялись по лестнице. Я считала ступеньки, пытаясь угадать, куда мы идем. Второй этаж. Правое крыло. Там были гостевые комнаты, в которые мы редко заходили. Мы остановились. Я услышала, как открылась дверь.
— Готова?
— Да.
Кассиан убрал руку с моих глаз. Я открыла их, но вокруг все еще была темнота.
— Кассиан, включи свет! Мне страшно!
Щелчок выключателя прозвучал как выстрел. И мир взорвался светом. Я заморгала, привыкая к яркости, и когда картинка сфокусировалась, у меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле, и я забыла, как выдыхать. Это была детская. Но не та плюшевая, бежевая комната, которую я рисовала в своих мечтах. Это была комната для маленького принца, будущего короля. Стены были выкрашены в невероятный, глубокий, но в то же время нежный небесно-голубой цвет. Краска была настолько свежей, что казалось, если коснуться её, палец останется синим. Посреди комнаты стояла массивная кроватка из темного, почти черного дерева, того же цвета, что и во всем нашем доме. Она выглядела не как колыбель, а как трон. Резные бортики, тяжелые ножки. На темном дереве был вырезан герб, лев, стоящий на дыбах. Герб Сальтери. Рядом стоял комод из такого же дерева, пеленальный столик, кресло-качалка с синей бархатной обивкой. На полу лежал пушистый ковер цвета слоновой кости. А на стене, прямо над кроваткой, висела огромная, написанная маслом картина, карта мира, выполненная в винтажном стиле, где Корсика была отмечена золотой звездой. Я стояла, не в силах пошевелиться. Запах краски кружил голову.
— Ты... — я обернулась к Кассиану. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с торжествующей, самодовольной улыбкой дьявола, который только что сотворил чудо. — Ты сделал это сейчас?
— Пока мы ели мороженое. Бригада из двадцати человек работала здесь как проклятая. Они вынесли старую мебель, перекрасили стены, занесли новую, которую я заказал у итальянских мастеров месяц назад, и установили всё это. Я дал им три часа. Они справились за два сорок пять.
— Месяц назад? Но мы же не знали пол! Мы узнали только сегодня!
Я посмотрела на него в шоке.
— Кассиан, а если бы была девочка? Что бы ты делал с этой голубой краской?
Кассиан подошел ко мне. Он встал сзади, обнял меня, положив обе руки на мой живот, и прижался щекой к моей голове.
— Тогда стены были бы нежно-розовыми, — прошептал он. — А мебель была бы из белого дуба.
— Но... как?
— У меня стояла вторая бригада в гараже, — ответил он просто, словно речь шла о запасном колесе. — С розовой краской, белой мебелью и розовыми шторами. И вторая машина с грузчиками. Я был готов к любому исходу.
Он развернул меня к себе, заглядывая в глаза.
— Но я знал, что вторая бригада не понадобится. Я знал, что там сын. Я чувствовал это с того момента, как вошел в тебя той ночью в Опере.
Я смотрела на него, и слезы снова брызнули из глаз. Это было безумие. Это была мания величия, помноженная на безграничные возможности. Это было так по-кассиановски, подготовить два варианта реальности, чтобы в нужный момент просто щелкнуть пальцами и выбрать правильный.
— Ты ненормальный, — всхлипнула я, уткнувшись в его грудь. — Ты сумасшедший, великолепный псих.
— Я будущий отец, и этот парень будет жить в комнате, достойной его фамилии. Добро пожаловать домой, Дариан.
Мы стояли в центре голубой комнаты, пахнущей краской и будущим, и я знала: наш сын будет самым защищенным ребенком в мире.