33.
КАССИАН
Тишина в этом доме всегда имела свой вес, но сегодня она давила на перепонки с тяжестью могильной плиты. Я вынырнул из сна не плавно, как хищник, почуявший добычу, а рывком, словно кто-то выдернул чеку из гранаты прямо у меня под ухом. Первым, что ударило по сознанию, был холод, который ядовитой змеей прополз под одеяло и коснулся моей кожи именно там, где должно было быть самое горячее, самое родное тепло в моей гребаной жизни. Моя рука метнулась вправо, это инстинктивное, собственническое движение, отточенное месяцами ночей, когда я засыпал, вжимая её в себя. Мои пальцы жаждали ощутить бархат её кожи, изгиб бедра, тепло её дыхания. Но вместо этого ладонь накрыла лишь остывшую, идеально гладкую простынь.
Я распахнул глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем срывается в бешеный галоп, впрыскивая в кровь чистую ярость. Пустота. Место рядом со мной было пугающе пустым. Ни сбитых подушек, хранящих отпечаток её головы, ни едва уловимого аромата её духов, который обычно пропитывал постельное белье. Ничего. Только серый февральский свет, просачивающийся сквозь плотные шторы, и вой ветра за окном, швыряющего волны на скалы Корсики, словно пытаясь разнести этот остров к чертям.
— Цветок?
Ответа не последовало. Я сел на кровати, чувствуя, как внутри начинает разворачиваться тугая пружина паники, которую я тут же задавил привычной агрессией. Мой взгляд, привыкший сканировать пространство на наличие угроз, упал на прикроватную тумбочку. И в этот момент реальность вокруг меня покачнулась. Её телефон лежал там. Она никогда не уходила без него. Я сам приучил её к этому, выдрессировал, как солдата: телефон это мой поводок, моя связь с ней, гарантия её безопасности. Если она шла в гребаную ванную, телефон был с ней. Если она спускалась за водой, она сжимала его в руке, зная, что я переверну мир, если не дозвонюсь. Если телефон остался здесь, а её нет, значит, она ушла не сама. Или её заставили уйти.
В голове щелкнул невидимый переключатель, и мир мгновенно окрасился в кроваво-красные тона. Я вскочил с постели, совершенно не замечая холода мраморного пола под босыми ногами. Я был наг, но чувствовал себя закованным в броню из чистой, дистиллированной ненависти.
— Илинка! — рявкнул я, распахивая дверь в ванную с такой силой, что она ударилась о стену, оставив вмятину на штукатурке.
Пусто. Идеально сухая раковина, зеркало без единого пятнышка пара. Гардеробная встретила меня рядами одежды и отсутствием её любимого шелкового халата. Тапочек тоже не было. Кто-то забрал её. Выкрал прямо из моей постели, как драгоценность из сейфа, пока я спал сном идиота. Я вылетел в коридор, на ходу впрыгивая в брюки, даже не удосужившись застегнуть их до конца. Со стола я сгреб свой верный «Глок», и тяжесть холодной стали в руке стала единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы начать убивать всех без разбора.
В конце длинного коридора маячил Тень. Огромный, дорогостоящий кусок мяса в костюме. Увидев меня, полуголого, с перекошенным от бешенства лицом и взведенным стволом, он побледнел, словно увидел самого Дьявола.
— Где она?
Я подошел вплотную, упер холодное дуло пистолета ему прямо в подбородок, заставляя его запрокинуть голову. Я видел, как пульсирует жилка на его шее. Страх, это хорошо.
— Босс... Мадам... — заикаясь, выдавил он, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. — Она спустилась...
— Когда?!
— Сорок минут назад! Я хотел пойти за ней, но она... она махнула рукой. Приказала остаться на посту.
— И ты остался? — я с размаху ударил его рукояткой пистолета в висок. Не чтобы убить, а чтобы мозги встали на место. Он охнул, согнувшись пополам, хватаясь за голову. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты слушал приказы моей женщины! Я плачу тебе за то, чтобы ты был её тенью! Если она решит спуститься в ад, ты должен быть там первым и проверять температуру котлов, никчемный ублюдок!
Я схватил его за лацканы пиджака, встряхивая так, что у него лязгнули зубы.
— Кто еще выходил? Кто из гостей покидал свои норы?
— Русский... Демьян Соболев. Он вышел на улицу двадцать минут назад.
Время остановилось. Демьян. Этот гребаный русский медведь. Тот самый, кто вчера сверлил её своим тяжелым, непроницаемым взглядом. Тот, кто приехал без спутницы. Тот, чье слово весило столько же, сколько пепел на ветру. Илинки нет. Русского нет. Пазл в моей голове сложился мгновенно, и картина, которую я увидел, заставила кровь вскипеть в жилах. Он забрал её. Он воспользовался моментом, пока дом спал, и забрал самое дорогое, что у меня есть. Может, решил, что законы гостеприимства на него не распространяются? Или решил проверить меня на прочность?
Я отшвырнул охранника к стене, не удостоив его даже взглядом. Мне не нужны были доказательства. Мне не нужен был суд. Мне нужна была кровь. Я летел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, и каждый удар сердца отдавался в висках набатом: "Убью. Разорву. Уничтожу".
Я ворвался в зимний сад, выбив двери пинком. Дерево жалобно хрустнуло, петли едва выдержали. Картина, представшая передо мной, была достойна кисти безумного художника. Завтрак в преисподней. Они сидели там, мои так называемые «партнеры», короли преступного мира, наслаждаясь кофе и выпечкой, словно ничего не произошло.
Тьяго Веласкес, одержимый испанский психопат, сидел, вцепившись в руку своей жены, словно она была его личным сортом героина. Он что-то шептал ей, нависая над ней, как коршун над добычей, а Изабелла, святая невинность, смотрела на него с пугающим обожанием. От их приторной идиллии меня затошнило.
Ульрих фон Дорн, немецкий ледяной ублюдок, сидел с прямой спиной, словно проглотил лом. Он пил кофе и читая что-то на планшете, не выражая ни единой эмоции. Идеальный механизм в человеческой оболочке.
Алистер Кейн, британский клоун с садистскими наклонностями, лениво ковырял вилкой завтрак, пока его монашка Грейс беззвучно шевелила губами, вознося молитвы Богу.
Алессио Висперти, итальянский кобель, не ел. Он вертел головой, сканируя персонал, явно выискивая мою служанку, на которую положил глаз вчера вечером.
И один стул был пуст. Стул Демьяна. Ярость накрыла меня горячей, удушливой волной. Я чувствовал, как пульсирует вена на виске. Я шагнул в центр комнаты, поднимая «Глок» на уровень глаз.
— Где он?
Все замерли. Семь пар глаз уставились на меня. Я стоял перед ними, босой, полуголый, покрытый шрамами и потом, с оружием в руке. Я знал, что выгляжу как сама смерть, пришедшая собрать жатву, и мне было плевать на их мнение.
— Где. Русский. Ублюдок? — повторил я, наводя ствол на пустой стул, а затем медленно переводя его на присутствующих.
Алистер первым нарушил тишину, растянув губы в улыбке Джокера.
— О, браво! Утренний спектакль! — воскликнул он, откладывая приборы. — Грейс, закрой глаза, сейчас мозги украсят эти чудесные обои. Кассиан, ты забыл рубашку, но пушка тебе определенно идет. Это сорок пятый калибр?
— Завали ебало, Алистер. Или я проверю калибр на твоей пустой голове.
Я перевел пистолет на Тьяго.
— Ты видел его?
Испанец среагировал со скоростью кобры. Его рука скользнула под пиджак, и на свет появился длинный хищный нож. Он мгновенно закрыл собой Изабеллу, и в его глазах вспыхнуло ответное бешенство.
— Убери ствол, Сальтери. Моя жена не любит оружие за завтраком. Напугаешь её, и я вскрою тебе горло раньше, чем твой палец дрогнет на спуске.
— Мне насрать на твои угрозы, Тьяго. Моей женщины нет, и русского нет! Сложи два и два, если твой мозг еще не расплавился от спермотоксикоза!
Ульрих даже не шелохнулся. Он медленно отложил планшет, снял очки и посмотрел на меня своим ледяным, анализирующим взглядом.
— Кассиан, уровень твоей паранойи превышает все допустимые нормы. Включи логику, если она еще осталась. Зачем Демьяну похищать твою беременную женщину из твоего же дома, напичканного охраной и главами пяти кланов? Это нерационально и похоже на суицид.
— Русские не знают слова «рационально»! — я взвел курок. Сухой металлический щелчок прозвучал в тишине оглушительно. — Алессио, ты видел её?!
Итальянец поднял руки, демонстрируя пустые ладони, и на его губах заиграла ленивая, издевательская ухмылка.
— Эй, брат, остынь. Этой ночью я спал один, к сожалению. А на этого русского... мне плевать, где он. Убери пушку, ты выглядишь как истеричка в ПМС.
— Я уберу её, когда увижу труп Соболева. Или когда он вернет мне Илинку. Если он тронул её... Если он хоть волосок с неё уронил... Я вас всех здесь положу и сожгу этот дом дотла.
В этот момент дверь с террасы с грохотом распахнулась. В комнату ворвался ледяной ветер, несущий запах соли и разъяренного моря. Свечи погасли, скатерть взметнулась белым саваном. На пороге стоял Демьян. Я резко развернулся, наводя ствол ему прямо в грудь. Он был в одних плавках. Мокрых, черных плавках, облепляющих его мощные бедра. Босиком. Его огромное тело, похожее на скалу, было красным от холода. От него валил пар, окутывая его ореолом тумана. Капли воды стекали по татуировкам, теряясь в жестких волосах на груди. Он только что вышел из моря. Он зашел внутрь, спокойно закрыл за собой дверь, отсекая вой стихии, и посмотрел на нас. На направленные стволы, на нож Тьяго, на меня, готового превратить его в решето. На его лице не дрогнул ни один мускул. Абсолютное, пугающее спокойствие зверя, который знает свою силу. Я шагнул к нему, сокращая дистанцию до минимума. Я с силой упер дуло «Глока» ему в мокрую, горячую грудь, прямо туда, где под грудой мышц билось его сердце.
— Где она, сука? Куда ты её дел?
Демьян скосил глаза на пистолет, потом поднял тяжелый взгляд на меня. В его глазах читалось такое спокойное, ленивое презрение, что мне захотелось размозжить ему череп прикладом.
— Кто? Жена твоя?
— Не прикидывайся идиотом! Тебя не было здесь, и её тоже.
Демьян фыркнул. Он медленно протянул руку и взял со стола зеленое яблоко. Смачно откусил, полностью игнорируя тот факт, что я держу его на прицеле. Хруст яблока прозвучал как пощечина.
— Не видел, я плавал. Вода хорошая, бодрит. Ты чего орешь, француз? Нервы лечи, водки выпей.
— Ты плавал? — я надавил стволом сильнее, вдавливая металл в его кожу. — Зимой? В шторм? Ты кого лечишь, ублюдок?
— У нас так принято, закалка, — он равнодушно пожал плечами. — А тут жара, плюс десять. Прямо таки курорт.
— Ты издеваешься надо мной? Я сейчас прострелю тебе колено, а потом спрошу еще раз!
— Демьян, — подал голос Ульрих, не отрываясь от кофе. — Кассиан считает, что ты похитил его женщину. Убеди его в обратном, пока он не испортил мне аппетит твоими мозгами на ковре.
Русский посмотрел на меня как на назойливую муху.
— Я чужое не беру, Сальтери. Западло. И баб беременных не трогаю. Убери игрушку, пока я её тебе в задницу не засунул. И поверь, мушку я спиливать не буду.
Я смотрел в его глаза. Холодные, пустые, честные глаза убийцы. Он не врал. Этот танк просто не умел врать. Но тогда, черт возьми, где она?! Холод в моей груди сменился новой волной, от которой подкосились ноги. Если не Демьян то кто? Она упала? Ей стало плохо? Она лежит где-то в этом огромном доме, беспомощная, пока я тут играю в ковбоев?
— Кассиан?
Этот голос. Тихий. Слабый. Но такой родной, что у меня перехватило дыхание. Я резко обернулся, едва не выронив оружие. В тени холла приоткрылась неприметная дверь гостевого туалета. Илинка. Она стояла в проеме, опираясь плечом о косяк, словно у неё не было сил стоять прямо. На ней была только шелковая сорочка и мой пиджак, накинутый на плечи. Она была бледной, зеленоватой, прозрачной, как утренний туман. Её волосы прилипли к влажным вискам. Одной рукой она держалась за живот, в другой сжимала салфетку.
— Боже... — выдохнула она, обводя взглядом нашу мизансцену: меня с пушкой, полуголого мокрого русского, ножи и перекошенные лица. — Что здесь происходит? Вы решили устроить Третью мировую, пока я... приводила себя в порядок?
Пистолет выпал из моих рук на ковер с глухим стуком. Я забыл про Демьяна. Забыл про гостей. Весь мир перестал существовать. Я подлетел к ней в два прыжка. Я обхватил её плечи, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах.
— Ты здесь... Ты где была, блять?! Я чуть не сдох! Я думал, что тебя у меня забрали!
Она положила руку мне на голову. Пальцы дрожали, перебирая мои волосы.
— Меня никто не забирал, мой безумный параноик, — прошептала она. Голос был слабым, но в нем была нежность. — Меня забрал токсикоз. Утром... мне стало плохо, и я не хотела будить тебя. Ты так крепко спал, а звуки... ну, я не хотела, чтобы ты слышал, как твою женщину выворачивает наизнанку.
Я поднял голову и посмотрел в её измученное лицо. Синяки под глазами. Бледные, искусанные губы.
— Дура, — прохрипел я. Злость смешалась с облегчением в такой коктейль, что меня затрясло. — Какая же ты дура, Цветок.
Я встал, подхватил её на руки. Она была легкой, пугающе легкой.
— Ты думаешь, мне не плевать на звуки? — я прижал её к себе так крепко, что она пискнула. — Ты думаешь, я люблю тебя только когда ты красивая и накрашенная?
— Ну, с пистолетом ты выглядел так, будто готов убить за эстетику, — слабо улыбнулась она, кладя голову мне на плечо. — Убери оружие, Кассиан. У меня кружится голова от этого количества тестостерона.
Я повернулся к залу, прижимая свое сокровище к груди. Напряжение спадало волнами. Алистер разочарованно вздохнул, швыряя вилку на тарелку с таким звоном, будто разбил сервиз.
— Скука! Я надеялся на кровь, на драму! А тут... проза жизни. Токсикоз победил мафию. Какая пошлая ирония. Грейс, открывай глаза, никто не умер. К величайшему сожалению.
Тьяго убрал нож, но продолжал держать Изабеллу, целуя её в висок, успокаивая, как маленького ребенка.
— Женщины... — проворчал испанец, глядя на нас с пониманием. — Они нас угробят раньше любой пули. Изабелла, mi vida, ты в порядке? Сердце бьется?
Демьян, доев яблоко, вытер руки полотенцем. Он прошел мимо меня, направляясь к выходу. Его тяжелая, мокрая ладонь опустилась мне на плечо.
— Нервный ты, француз, водки выпей. Реально помогает. И женщину своего береги. Крепкая она у тебя, не истерит. Уважаю.
Ульрих снова надел очки, возвращаясь к своему планшету, словно вокруг не происходило ровным счетом ничего.
— Статистически, — заметил он, не поднимая глаз, — Утреннее недомогание признак здорового развития плода. Поздравляю. Но лечи нервы, Сальтери. Инсульт в тридцать лет это одиозность. И плохо для бизнеса.
Алессио все еще крутил головой и посмотрел на меня с кривой ухмылкой.
— Если ты так ревнуешь к Демьяну, я боюсь представить, что ты сделаешь, если я подмигну твоей Илинке. Расслабься, папаша. Сервис у тебя, конечно, с огоньком, но кофе остыл. Я сваливаю. В Италии хотя бы не тычут пушками в лицо за завтраком.
Я не слушал их. Мне было насрать на их советы, на их шутки, на их существование. Я нес Илинку к лестнице. Прочь от этого цирка. Прочь от этих гиен.
— Больше. Никогда. Не смей. Уходить. Утром. Без. Предупреждения. Если тебя тошнит буди меня. Если тебе больно буди меня. Я буду держать твои волосы. Я буду держать этот гребаный тазик. Я буду вытирать твое лицо. Мне плевать, как это выглядит. Но я должен знать, что ты здесь. Я должен слышать, как ты дышишь.
— Это не очень романтично, Кассиан, — прошептала она, закрывая глаза.
— Романтика для дураков. У нас с тобой выживание. Я чуть сердце не выплюнул, когда увидел, что тебя нет рядом.
— Ты наставил пистолет на Демьяна?
— Я был готов убить его, и всех остальных. И сжечь этот дом вместе с ними.
— Ты сумасшедший.
— Согласен. И это диагноз, который не лечится.
Я занес её в спальню, уложил на кровать. Накрыл одеялом по самый подбородок. Она дрожала, и эта дрожь передавалась мне. Я лег рядом, прижимая её к себе, грея своим теплом, пытаясь унять бешеный ритм своего сердца. Я лежал и слушал, как внизу суетится Роэль, провожая гостей. Слышал нарастающий рев турбин. Один за другим. Уехал Тьяго со своей святой Изабеллой. Уехал ледяной Ульрих. Псих Алистер утащил свою монашку. Демьян уехал в свои снега. Алессио свалил к своим шлюхам. Они улетали. Мой дом очищался от их заразы, но запах свинца и страха все еще висел в воздухе.
Дверь тихо, почти бесшумно отворилась. На пороге стоял Роэль. Единственный человек, которому я мог доверить свою спину, зная, что туда не прилетит нож. Он выглядел уставшим, но собранным. Вид человека, который только что разгреб дерьмо за пятью самыми опасными людьми Европы.
Дверь приоткрылась без стука. На пороге стоял Роэль. Мой лучший друг, правая рука и единственный человек, который мог войти в мою спальню, пока я лежу в постели, и не получить пулю в лоб. Он выглядел так, будто только что разнимал драку в детском саду для маньяков: галстук сбит набок, рукава закатаны, а на лице выражение вселенской усталости, смешанной с ехидством.
— Ну что, Ромео, — хмыкнул он, окидывая взглядом меня и спящую Илинку. — Ты закончил играть в «Крестного отца» или мне вызвать тебе психиатра?
— Пошел ты. Они свалили?
— Свалили. Рассадил всех по тачкам. Тьяго чуть не придушил водителя за то, что тот слишком резко затормозил. Короче, цирк уехал, клоуны разлетелись. В доме тихо, клининг отмывает твою ауру с первого этажа.
Я фыркнул.
— Камилла?
При упоминании этого имени лицо Роэля изменилось. Исчезла маска уставшего решалы, появилась довольная, собственническая ухмылка сытого кота.
— Моя истеричка уже у меня дома, — в его голосе прозвучало темное удовлетворение. — Сейчас она разносит мою гардеробную и собирает чемоданы так, что штукатурка сыплется.
— Куда она собралась? В монастырь?
— В Париж, — Роэль закатил глаза. — У нее там показ. Он должен был состояться через месяц. Так вот, эти идиоты все переиграли. Показ перенесли, и теперь он через неделю.
— Через неделю? Она же модель, а не пожарный. Как они успеют?
— Это мода, брат, там нет логики. Короче, Камилла рвет и мечет. Она требует, чтобы мы все полетели. И она хочет видеть Илинку. Говорит, это ее триумф, и без подружки она на подиум не выйдет.
Он сделал паузу, глядя на меня с прищуром.
— Тебя конечно же тоже зовут. Хотя Камилла сказала, что если ты будешь пугать моделей своим фирменным взглядом «я вас всех убью», она выколет тебе глаза шпилькой от своих Лабутенов.
Париж... Я посмотрел на Илинку. Она спала, подложив ладонь под щеку, и даже во сне ее брови были чуть нахмурены после утреннего кошмара. Париж это толпа и хаос. Это тысячи глаз, которые будут пялиться на то, что принадлежит мне.
— Она зовет нас погулять, — продолжал Роэль, ухмыляясь. — Представь себе: ты, я, наши девочки. Гуляем по Елисейским полям, жрем круассаны, держимся за ручки, как нормальные люди.
Я скривился, словно проглотил лимон.
— Нормальные? Роэль, ты себя в зеркало видел? Мы с тобой нормальные, только когда спим. И то не всегда. Какое, нахрен, «погулять»?
— Ну, ради Илинки... — протянул он с намеком. — Ей полезно. Воздух, романтика, все дела. Ты же сам видишь, она тут задыхается.
Я промолчал. Он был прав, сукин сын. Он всегда был прав, когда дело касалось того, что я сам боялся признать. Я запер ее здесь и превратил этот райский остров в тюрьму строгого режима.
— Ладно, мы летим.
— Серьезно? Ты сейчас не шутишь? После того, как ты утром чуть не пристрелил Демьяна из-за того, что твоя женщина пошла проблеваться? В Париже ты Эйфелеву башню взорвешь, если на нее кто-то чихнет.
— Взорву. Если надо будет сравняю этот город с землей. Но она полетит, ей нужно развеяться. А Камилла пусть готовит свою задницу к перелету.
— Моя девочка уже на чемоданах.
— Готовь борт, Роэль. Вылет сегодня вечером.
— Понял.
— И еще, выкупи этаж в «Ritz». И всех гостей на показе проверить до пятого колена. Если у кого-то есть хотя бы штраф за неправильную парковку в зал не пускать.
— Ты псих, Кассиан, но я все сделаю.
— И найди того повара, который готовил сегодня завтрак.
— Зачем? Премию выписать?
— Ульрих был прав, кофе у нас дерьмовый. Уволь его и сломай кофемашину об его голову. Моя женщина должна пить только лучший кофе.
Роэль рассмеялся, салютуя мне двумя пальцами, и исчез за дверью. Я остался один. С ней. Я сдвинулся ниже, положив тяжелую ладонь на ее живот. Пока плоский, но я знал, что там, внутри, уже идет война за жизнь. Мой сын или дочь. Неважно. Еще один Сальтери.
— Расти быстрее, мелкий, — шепнул я в тишину. — Мне нужен напарник. Потому что твоя мать сведет меня с ума, и мне понадобится помощь, чтобы отстреливаться от всего мира ради нее.
Илинка вздохнула во сне, накрыла мою руку своей ладонью. И в этом слабом, сонном жесте было больше власти надо мной, чем у всех мафиозных боссов вместе взятых.