34.
— Кусок дерьма за пять тысяч евро. Просто охренительно. Это что, блять, вообще такое? Салфетка для стола? Она в этом собралась пневмонию подхватить? Или она думает, что Париж в феврале это гребаные Мальдивы?
Этот голос, низкий, пропитанный раздражением и густым, как черная патока, сарказмом вырвал меня из вязкой, сладкой дремоты. Я не открывала глаз, позволяя звукам просачиваться в сознание. Шорох ткани, глухой стук чего-то мягкого о дно чемодана, звон вешалок, летящих в угол, и снова его ворчание, похожее на рокот вулкана перед извержением.
Я потянулась, чувствуя, как холодная пустота рядом со мной сменилась ощущением бурной, агрессивной деятельности. Приоткрыв один глаз, я увидела картину, от которой остатки сна как рукой сняло. Кассиан стоял посреди нашей огромной гардеробной, возвышаясь над двумя раскрытыми чемоданами, как мрачный монумент собственничеству. Он был уже одет в черные брюки, идеально сидящая рубашка, рукава которой были небрежно закатаны, открывая вид на перевитые венами предплечья и чернильные узоры татуировок, его внешний вид никогда не менялся. Он метался между полками и чемоданами, швыряя вещи с такой яростью, будто они лично оскорбили его честь.
— Кассиан? — мой голос был хриплым спросонья. — Ты меня выгоняешь? Или мы переезжаем?
Он резко обернулся. В его черных глазах, в которых еще минуту назад плескалась холодная расчетливость палача, мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с темным огнем.
— Проснулась, — констатировал он, бросая очередную вешалку на кресло с таким звуком, будто ломал кому-то кости. — Вставай, у нас мало времени. Роэль уже прогревает двигатели, а этот идиот, твой стилист, явно был под кайфом, когда собирал тебе вещи. В Париже февраль, мать твою, там ветер с моря ломает кости, а он положил тебе шелк толщиной с паутину.
Я села в постели, прижимая одеяло к груди, чувствуя, как сердце пропускает удар.
— Двигатели? Куда мы летим? Что случилось? Опять какая-то угроза?
Кассиан подошел к кровати, хищно, плавно, как пантера перед прыжком и уперся руками в матрас по обе стороны от меня, нависая скалой. От него пахло дорогим табаком, сандалом, морозом особенной, острой нотой опасности, которая всегда окружала его, как вторая кожа.
— Угроза только одна, и это моя нервная система, которая скоро сгорит к чертям. Мы летим в Париж, Цветок.
— В Париж? Зачем?
— Скажи спасибо своей сумасшедшей подруге, — он закатил глаза, но в этом жесте не было злости, скорее, усталое снисхождение льва к выходкам шакалов. — Камилла устроила Роэлю истерику. Её показ перенесли, и теперь он через неделю. Она требует твоего присутствия. Сказала, что без тебя не выйдет на подиум.
— Показ Камиллы... — прошептала я, и радость начала пузыриться внутри, как шампанское, вытесняя утреннюю тошноту. — И мы правда летим? Ты разрешил?
— Я не разрешил. Я принял стратегическое решение. Ты задыхаешься здесь, Илинка, я вижу это. А я не хочу, чтобы ты увяла в моей золотой клетке. Мне нужна живая женщина, а не тень.
Я смотрела на него, не веря своим ушам. Этот мужчина, этот тиран, который вчера готов был перестрелять Боссов Европы из-за моего похода в туалет, сегодня вез меня в центр хаоса просто потому, что мне это нужно.
— Кассиан... — я подалась вперед, обвила руками его мощную шею и прижалась губами к его колючей щеке. — Спасибо. Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, как я хочу увидеть её показ.
Он замер на секунду, позволяя мне эту нежность, впитывая её, а потом его руки легли мне на талию, сжимая собственнически, почти грубо.
— Не спеши благодарить, сначала ты пройдешь мой таможенный контроль. Потому что половину того, что висит в этом шкафу, я сожгу на заднем дворе. Ты не поедешь в зимний Париж в платьях для пляжа. Я не позволю тебе мерзнуть.
Он отстранился, вернулся к центру комнаты и поднял мое любимое вечернее платье с открытой спиной, изумрудный шелк, струящийся, как вода. Он держал его двумя пальцами, словно грязную тряпку.
— Вот это, например, кусок дерьма. Ткани нет, спина голая. Ты в этом собралась гулять? Чтобы заболеть? Или чтобы мне пришлось выкалывать глаза каждому мужику, который увидит твою кожу?
Он швырнул платье в кучу «отвергнутых».
— Это Живанши, варвар! В помещениях тепло, Кассиан. Там отопление...
— Мне плевать. Париж это мясорубка, набитая голодными шакалами и сквозняками. Я не позволю тебе дрожать от холода. И не позволю кормить их взглядами. Твое тело это моя привилегия, а не общественное достояние.
— Ты ревнуешь к воображаемым французам или к погоде? — я вылезла из-под одеяла, кутаясь в теплый махровый халат, и подошла к нему со спины, обнимая.
— Я не ревную, а охраняю территорию и здоровье наследника. Ревность это сомнение, а я не сомневаюсь, что ты моя. Я просто превентивно устраняю факторы риска.
Он развернулся в моих объятиях и поднял с кровати строгое платье из плотной шерсти и шелка, глубокого темно-винного цвета. Длинный рукав, высокий ворот-стойка, длина ниже колена.
— Вот это идеальное, теплое, закрытое платье. И выглядит так, что к тебе побоятся подойти, потому что поймут: эта женщина принадлежит Дьяволу. Ты наденешь это.
— Я буду похожа на монахиню, Кассиан.
— Ты будешь похожа на королеву мафии. И именно этого я добиваюсь. Но...
Он потянулся к черному бархатному пакету с золотым тиснением, который лежал отдельно.
— Чтобы ты не чувствовал себя слишком... упакованной, — промурлыкал он, доставая комплект.
Это было даже не белье. Это был грех, воплощенный в ткани. Тончайшие полоски черного кружева, сложные переплетения ремешков, прозрачная сетка. Порочное, грязное, вызывающее.
— Под этой броней, — он кивнул на теплое шерстяное платье, а затем поднял кружевные трусики на пальце, словно трофей, — Ты будешь носить это.
У меня перехватило дыхание. Жар прилил к щекам, и низ живота отозвался сладкой, тянущей пульсацией.
— Под этим целомудренным платьем на тебе надето самое грязное, самое извращенное белье, которое я смог найти. И только один мужчина в этом зале будет знать, как оно снимается. И этот мужчина будет сидеть рядом с тобой, держа руку на твоем бедре. Это будет наш секрет, Цветок.
Он швырнул комплект мне в руки.
— Одевайся, Цветок. Самолет не будет ждать вечно. А я хочу вывезти тебя из этого дома раньше, чем у меня снова появится желание кого-нибудь пристрелить.
Ветер на взлетной полосе был беспощадным. Февраль на Корсике прощался с нами злым, колючим дыханием, швыряя в лицо мелкую ледяную крошку. Но рядом с Кассианом любой холод казался несущественным. Он вел меня к трапу, сжимая мою ладонь в своей так крепко, словно я была единственным якорем, удерживающим его в этом мире. Его другая рука лежала на моей пояснице, тяжелая, горячая и направляющая, создающая невидимый щит. У трапа, возле черного матового фюзеляжа джета, нас уже ждали.
Роэль стоял, прислонившись к борту внедорожника, и выглядел как демон, который только что выиграл душу в карты. На его губах играла самая сытая, ленивая ухмылка, от которой у любой женщины подгибались колени, но взгляд его был прикован к девушке, стоящей рядом. Камилла. Теперь уже не просто Камилла, а восходящая звезда подиумов — Камилла Вэйн. Это сценическое имя она выбрала сама, и оно подходило ей идеально: острая, как флюгер на ветру, и такая же переменчивая. Она выглядела... восхитительно растрепанной. Её безупречная укладка была слегка нарушена ветром, губы припухли и алели, словно их кусали последние два часа без перерыва, а в глазах горел лихорадочный блеск, который бывает у человека, идущего по канату над пропастью. Роэль держал её за талию, не обнимал, а именно держал, властно, по-хозяйски, запустив пальцы под ткань её дорогого кашемирового пальто.
— Вижу, ты тоже провел таможенный досмотр, — хмыкнул Роэль, когда мы подошли ближе. Его взгляд скользнул по моему строгому, закрытому наряду, одобренному Кассианом. — Моя Кукла пыталась протащить в Париж юбку, которая больше напоминала пояс для чулок. Пришлось конфисковать.
— Надеюсь, ты сжег её? — равнодушно поинтересовался Кассиан, пожимая другу руку, но не отпуская меня ни на секунду, словно вокруг были враги.
— Зачем? — Роэль плотоядно улыбнулся, наклоняясь к уху Камиллы, которая при этом вспыхнула, и стала цвета маков. — Я оставил её для домашнего использования. Она наденет её, когда будет просить прощения за свое поведение. Правда, Куколка?
Камилла фыркнула, пытаясь вырваться из его хватки, но это было все равно что пытаться вырваться из стального капкана.
— Ты тиран, Роэль, — прошипела она, но в её голосе не было злости, только тягучий, дразнящий вызов и скрытое обещание. — Илинка, скажи им, что мы не собственность! Мы свободные женщины!
Она шагнула ко мне, и Роэль, с неохотой разжав пальцы, позволил ей это сделать, но проводил её взглядом, полным голода. Мы обнялись. От Камиллы пахло зимней свежестью, дорогими духами и тяжелым мужским одеколоном Роэля.
— Ты не представляешь, что он творит, — зашептала она мне на ухо, пока мужчины обменивались короткими фразами о полете. — Он просто закинул меня на плечо и вынес из дома, как пещерный человек! Я думала, он меня убьет или трахнет прямо на капоте машины.
— И что из этого случилось?
— Ничего! — возмущенно, почти обиженно выдохнула она, и её щеки стали пунцовыми. — Он... он издевается надо мной, Илинка. Он доводит меня до безумия, заставляет кричать, умолять, доводит до пика одними пальцами, а потом... просто останавливается. Целует, трогает, вылизывает так, что я забываю свое имя, но не дает главного. Он сказал, что я получу «приз» только когда сама попрошу его, на коленях. Ублюдок.
— Но тебе это нравится, — констатировала я, видя, как расширены её зрачки.
— До дрожи. Боже, как он целуется... Я готова душу продать за его язык.
— Дамы, — голос Кассиана прервал наши секреты. — Трап подан. Оставьте свои феминистские заговоры для Парижа. В самолете действует диктатура, и эта диктатура хочет виски.
Как только шасси джета оторвались от земли, разрезая свинцовые облака, в салоне воцарилась атмосфера расслабленной, но опасной роскоши. Кожаные кресла цвета горького шоколада, запах дорогого алкоголя и гул турбин, создающий кокон изоляции от внешнего мира.
Роэль не стал терять времени. Едва погасло табло «пристегните ремни», он поднялся, поправил манжеты рубашки и протянул руку Камилле.
— Идем, Кукла, — его тон не подразумевал возражений. — Нам нужно обсудить твое поведение в Париже в приватной обстановке. И я хочу проверить, не спрятала ли ты еще какое-нибудь непотребство под пальто.
— Мы можем обсудить это здесь, — дерзко вскинула подбородок Камилла, хотя я видела, как дрогнули её пальцы, сжимающие бокал с шампанским.
— Мы можем, но тогда Кассиану и Илинке придется слушать, как ты будешь стонать мое имя, когда я начну... объяснять тебе правила. Ты этого хочешь?
Камилла вспыхнула до корней волос, поставила бокал и молча вложила свою ладонь в его руку. Роэль подмигнул нам и увлек её в хвостовую часть самолета, где располагалась спальня. Через секунду дверь за ними щелкнула замком, отсекая их мир от нашего. Мы остались одни. Кассиан расслабился, откинулся в кресле и посмотрел на меня. В его взгляде, черном и глубоком, плескалась темная нежность, которая пугала и притягивала одновременно. Он выглядел как король в своем троном зале, уверенный, опасный, бесконечно красивый.
— Иди ко мне.
Я встала, чувствуя, как пол слегка вибрирует под ногами, и подошла к нему. Он не стал ждать и схватил меня за запястье, и рывком усадил к себе на колени, поперек своих мощных бедер. Его руки тут же сомкнулись вокруг меня, создавая клетку: одна на талии, другая скользнула на бедро, сминая плотную ткань шерстяного платья.
— Устала? — он коснулся губами моего виска, вдыхая запах волос.
— Немного. Утро было... насыщенным.
— Это утро было пиздецом, но все обошлось. Но мы выжили. Демьян жив, мне не пришлось развязывать Третью мировую войну и сжигать Россию, а ты здесь, рядом со мной. Хороший расклад.
Он взял со столика стакан с виски, сделал глоток, а потом поднес его к моим губам.
— Тебе нельзя, я знаю. Но думаю, что один глоток можно, чтоб снять напряжение. Ты вся дрожишь, Цветок.
Я сделала крошечный глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя привкус дуба и дыма, это был вкус Кассиана. Его рука на моем бедре начала двигаться. Медленно, властно, поднимаясь выше, задирая подол тяжелого платья. Его пальцы, горячие и грубые, коснулись кожи чуть выше чулка. Я вздрогнула, и он почувствовал это.
— Ты надела его? — спросил он шепотом, кусая мочку моего уха.
— Да, — выдохнула я, чувствуя, как мурашки бегут по позвоночнику. — Ты же не оставил мне выбора.
— Выбор есть всегда. Но ты сделала правильный. Запомни это ощущение, Илинка, — прошептал он, и его голос стал ниже, проникая в подсознание. — Всю неделю в Париже, когда мы будем ходить по ресторанам, магазинам, встречаться с людьми... Ты будешь помнить, что под любой одеждой ты принадлежишь мне. Ты моя, даже если на тебе мешок из-под картошки. И мне плевать на законы, плевать на приличия. В этом городе есть только одна власть и она сейчас держит руку на твоих трусиках.
— Кассиан, мы в самолете... стюардесса...
— Стюардесса знает, что если она выйдет сюда, я выкину её за борт без парашюта, — он не прекращал свои ласки, доводя меня до грани одним лишь прикосновением, одним лишь движением пальца. — Ты мокрая, Илинка. Ты течешь для меня даже на высоте десять тысяч метров. Ты хочешь меня?
— Да, всегда...
— Ты принадлежишь мне. В каждой клетке твоего тела мое имя.
Он резко остановился, убрал руку, оставляя меня разочарованной и пылающей. Он вытер влажные пальцы о мою кожу, размазывая мою же влагу по бедру, и это было грязнее любого проникновения. Он взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть в его глаза, бездонные колодцы тьмы.
— Слушай меня внимательно, Илинка. Париж это красивое место, но гнилое. Там много блеска, много фальши. Я буду занят, Роэль будет занят. У нас встречи, переговоры, контроль трафика. Но ты...
Он провел большим пальцем по моей нижней губе, чуть надавливая, словно стирая чужие взгляды, которые еще даже не коснулись меня.
— Ты ни на секунду не должна забывать, кому ты принадлежишь. Никаких улыбок посторонним. Никаких разговоров с незнакомцами. Если тебе нужно в туалет ты берешь охрану. Если тебе принесли воду не из моих рук ты не пьешь. Ты поняла?
— Я поняла, Кассиан. Я не маленькая девочка.
— Ты не маленькая, но ты моя уязвимость. Мое сердце, которое ходит отдельно от меня. И если кто-то попытается его тронуть я сожгу этот город дотла. Я уничтожу Париж, Илинка, если с твоей головы упадет хоть волос.
Он наклонился и поцеловал меня. Это был поцелуй-клеймо, поцелуй-обещание. Он целовал меня так, словно хотел выпить мое дыхание, чтобы я не могла дышать никем, кроме него.
— Я люблю тебя. И я ненавижу то, насколько сильно я завишу от того, бьется ли твое сердце.
Париж встретил нас не открыточным видом с романтических фильмов, а суровым свинцовым небом и ледяным дождем, который превращал улицы в черные зеркала. Когда трап опустился, влажный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом авиационного топлива. У подножия самолета нас ждал кортеж. Никакой прессы, никаких случайных зевак. Только три черных бронированных «Майбаха» и стена из охраны, мрачные, безликие фигуры в черном, сканирующие периметр с эффективностью роботов. Это был Париж Сальтери. Париж, где каждый шаг контролировался, а каждая тень проверялась на наличие угрозы. Роэль и Камилла вышли первыми. Камилла выглядела... сияющей. Её помада исчезла, волосы выбились из прически, но она спускалась по трапу с королевским достоинством, крепко держась за руку Роэля.
— Bienvenue à Paris, — прокомментировал Роэль, кивком указывая охране открывать двери машин.
Кассиан спустился следом, ведя меня под руку. Он не смотрел на город. Он смотрел на людей вокруг нас, вычисляя потенциальные риски.
— В машину, — коротко бросил он, прикрывая мою голову ладонью от дождя.
Он буквально внес меня в салон «Майбаха», захлопнул тяжелую дверь, отсекая шум дождя и гул аэропорта, и сел рядом. Машина тронулась плавно, словно плыла, а не ехала. Мы скользили по мокрым улицам, мимо серых зданий, мимо огней, размытых дождем.
Через сорок минут кортеж въехал на Вандомскую площадь. Отель «Ritz» возвышался величественной громадой, сияя золотыми огнями. Здесь было людно, швейцары в ливреях суетились с зонтами, дорогие машины сменяли друг друга. Но стоило нашему кортежу остановиться, как пространство вокруг словно очистилось. Охрана сработала безупречно, создав живой коридор. Кассиан вышел первым, окинул взглядом площадь и протянул мне руку.
— Идем, Цветок.
Мы вошли в лобби под сдержанные поклоны персонала. Никакой суеты. Никаких вспышек. Только почтительная тишина, которой встречают королей или очень опасных хищников. Кассиан не отпускал мою руку ни на секунду, пока мы шли к лифтам.
— Мы выкупили этаж, — сказал он, когда двери лифта закрылись, отрезая нас от мира. — Никаких соседей. Никаких случайных встреч в коридоре. Только мы.
Он повернулся ко мне, и в его глазах отразился блеск золотых панелей лифта.
— Добро пожаловать в мой личный филиал ада, Цветок, — прошептал он, и его голос был пропитан обещанием греха. — Готовься, нас ждет неделя дерьмовых переговоров, скучных приемов и бесконечного лицемерия. Но я обещаю тебе одно...
Он прикусил мою мочку, заставляя меня вздрогнуть.
— В перерывах между тем, как я буду ставить этот город на колени, я буду ставить на колени и тебя. Много. Жестко. И очень часто. И ты забудешь, что здесь зима. Я сожгу тебя своим жаром.